Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

(no subject)

5. Бой в предполье. Как уже упоминалось, Слащов при описании этих событий сводит все к бою за Ново-Алексеевку (и при этом сильно ошибается в дате); историки «червонцев» утверждают, что выступили из Мелитополя на Геническ и Чонгар не ранее 13/26 января и всюду по дороге «выбивали» противника; однако именно в их рассказе содержится эпизод, относящийся к подлинной картине событий.

Как написано в истории 8-й дивизии, «у ст[анции] Сокологорное она столкнулась с белыми частями, имевшими танки». Можно усомниться, действительно ли поезда Мезерницкого продвинулись до Сокологорной (около 42 верст от Сальково), –но совершенно определенные документальные свидетельства говорят, что первое соприкосновение с красными и вправду
произошло на значительном удалении от Чонгарского участка, у станции Рыково (от Сальково – около 20 верст), а было это… 3/16 января.


http://www.artillery-museum.ru/assets/files/vojna-i-oruzhie_2015_chast-2.-pdf.pdf

Пфффффф...

Поправьте меня, но господин ведущий научный сотрудник ДРЗ А.С. Кручинин действительно не знает, что белые писали по старому стилю, а красные по новому - и разница была именно в 13 дней?

После этого даже критиковать выводы "исследования" как-то не хочется. Таким макаром ведь можно что угодно написать.

(no subject)

С большим трудом нам удавалось добывать у чехов паровозы, чтобы продвигаться дальше. Но если нам, американскому эшелону, это все же удавалось, то в отношении русских беженских эшелонов это почти никогда не удавалось, и они заполняли запасные пути, в ожидании трагического конца. Между тем советская армия все приближалась. Под Красноярском была разгромлена основная Белая армия адм. Колчака. Армия Каппеля пробивалась к северу от железной дороги чрез тайгу, ведя непрерывные арьергардные бои и отбиваясь от красных партизанских банд.
На станции Тулун она нас застигла, первоначально незаметно для нас. Станция там, как и в большинстве сибирских городов расположена за 5–6 км от города. Станция была еще в руках чехов, а город уже в руках красной армии. He зная этого, я по своему обыкновению отправился в город, отыскивать скаутов. Когда я пришел на центральную городскую площадь, там происходил гигантский митинг. Все население города было собрано на площади, красноармейские агитаторы выступали один за другим. Мне запомнилась хлесткая фраза одного из них: «Меч революции занесен над головой буржуазии».
Когда митинг окончился, горожане разбились на отдельные группы. Я подошел к одной такой группе и обратился к ним с патетической речью: «Братья, вас обманывают. Есть только одна партия, которая желает блага народу. Это партия народной свободы, и вот ее вождь». С этими словами я вынул нательную цепочку, на которой вместе с крестом и иконкой висел маленький портрет Милюкова.

Collapse )

http://www.rp-net.ru/book/ebook/arkhivnye_materialy/episkop_nafanail_lvov_v_v_vospominaniya_o_vremeni_russkoy_revolyutsii_i_beloy_borby_/

"Мое спасение объясняется" явной глупостью автора, которая видна даже из воспоминаний, написанных через полвека, а набожным дуракам, как известно, везет.
Что, считаете, что автор не дурак?

Ванюшка насупился и, залезши на верхнею нару, где помещались мы все пятеро мальчишек, вытащил из своего мешка полученную утром иконку свт. Иннокентия и, приставив пальцы к бороде святителя на иконе, стал как бы трепать его за бороду, приговаривая: «Вот тебе за то, что ты кляузничаешь, вот тебе за то, что ты кляузничаешь». Мы все с ужасом смотрели на это кощунство.
Но события разворачивались с кинематографической быстротой. Вечером мы должны были привезти на салазках дрова и уголь для печки в нашей теплушке. Товарный вагон с топливом был прицеплен в конце эталона. Дверь товарного вагона ходит на колесиках, и на конце у нее есть штифт, входящий в два кольца, чтобы его можно было бы запереть на замок. Мы наложили на санки дрова и уголь, и все впятером навалились на тяжелую дверь, не заметив, что Ваня положил свои пальцы, которыми только что символически теребил бороду святителю, между двух колец, куда должен был войти штифт. Дверь загремела по колесикам, и штифт вонзился Ване в средний палец правой руки, раздробив кость в последней фаланге.
Раздался: дикий крик. Мы рванули дверь обратно и повезли Ваню на салазках, с которых временно сбросили дрова и уголь, к американскому доктору, промывшему ему рану и сделавшему перевязку.
Что это? Жестокость святого? Конечно, нет. Это был его педагогический урок, который не только нам, но и всем обитателям нашего эшелона запомнился на всю жизнь. «Почитай Божественное свято», — учит Господь.


Сын господина В.Львова, между прочим. Есть интересные записи о папане и о сибирском скаутизме времен гражданской войны.

Кончина Корнилова и Перевозка Деникина

Два любопытных воспоминания о хорошо известных эпизодах жизни белых генералов. Без сенсаций, но интересно.

Конец генерала Л. Г. Корнилова

Мы печатаем ниже выдержки из газ. "Иртыш", органа сибирского казачества, из интересных воспоминаний соратника Корнилова, поруч. Дольского [на самом деле Долинского], на глазах которого генерал был убит.
После страшно трудного похода, почти с тысячей раненых на руках, без припасов и снарядов, отряд ген. Корнилова, мечтавший отдохнуть у черкесов, занял, наконец, ст. Рязанскую, вслед за которой начинается полоса черкесских аулов.
Здесь новое разочарование. Большевики нас опередили. Аулы разграблены, сотни черкесов расстреляны, остальные или разбежались, или терроризированы. Пополнения опять нет, а число раненых уже превысило 800...
В это время стали поступать сведения, что станицы Черноморского отдела настроены дружественно к нам и, при появлении реальной силы, немедленно восстанут. Командующий решил идти в Черноморье и, мобилизовав казаков, атакоать Екатеринодар с запада. После ряда упорных кровавых боев, армия вышла на берег Кубани и вечером 27 марта начала переправу. Станица Елизаветинская, где сосредоточилась армия, встретила корниловцев, как избавителей.
После краткого отдыха и после получения некоторых подкреплений, решена была атака на Екатеринодар.
Для атаки Екатеринодара сначала решено было выждать конца переправы. Переправа совершалась одним паромом, ширина же Кубани в этом месте даже несколько превышает ширину Иртыша близ Омска. Состав армии исчислен в это в следующих цифрах: пехоты 4500 чел., конницы 2000 всадников, 14 орудий с зарядными ящикам и более 1800 повозок обоза. Ранее троих суток переправа не могла быть закончена, а надо было спешить, пока большевики не разгадали наш маневр. Вследствие этого первоначальное решение было изменено и атака была назначена на 20 число второй бригадой, основную часть которой составлял Корниловский полк под командой подполковника генерального штаба Неженцева. Атака была очень удачна, большевики были сбиты с двух линий, прижаты к окраине города, но по приказу командующего доблестные корниловцы прекратили дальнейшее продвижение.
Вторая бригада еще не переправилась, а атаковать лишь одной бригадой, не имея резервов, было рисковано. В это время наша кавалерийская бригада вышла в тыл большевикам и перерезала две линии железных дорог но также не развила свой успех. Но, как мы узнали впоследствии, в эту ночь прибыло к большевикам помимо других пополнений несколько тысяч матросов из Новороссийска, отлично вооруженных. Кроме того, они имели в своем распоряжении 4 бронированных поезда.
Штурм возобновился утром 29 марта. Дни 29 и 30 марта были днями упорнейших, кровавых боев. Большевики развили огонь не менее, как из сорока орудий, совершенно не жалея снарядов. В уличном же бою они оказались значительно более стойкими, чем в полевом. Приходилось выбивать их из каждого дома и нести чувствительные потери. Но уже к вечеру 30 марта победа стала клониться на нашу сторону. Все опорные пункты были захвачены; было уже занято несколько кварталов и бой сосредоточился у вокзала, последнего важного пункта, падение которого обозначило бы взятие города.
29 марта армия понесли большую утрату. Пулей в грудь, во время атаки, был убит храбрейший из храбрых - командир Корниловского полка, подполковник Неженцев. На Лавра Георгиевича эта смерть произвела очень тяжелое впечатление. Когда я доложил, что труп полковника принесен к штабу, он молча стал и вышел. В нескольких шагах от фермы (штаб был расположен верстах в двух от города на сельскохозяйственной ферме), среди группы берез лежало тело, прикрытое знаменем, рядом стоял караул. Когда я приподнял знамя и открыл столь знакомое лицо и черкеску, залитую кровью, я увидел впервые слезы на глазах генерала. Долго молча стоял он над трупом дорогого ему человека. "Храбрый и погиб храбрым. Иначе и быть не могло", - сказал он, возвращаясь в штаб. Кто мог думать, что через сутки и его ждет тот же удел.
Решительный удар был назначен в ночь с 31 марта на 1 апр., т. к. к этому времени должны были подтянуться вновь сформированные казачьи отряды. Но судьба судила иное. Около 6 часов утра 31 марта, случайный снаряд пробил стену комнаты командующего и разорвался внутри. В момент взрыва генерал пил чай и одновременно изучал карту Кубани. Я был от него шагах в четырех. Силой взрыва я был контужен и выброшен из комнаты.
Когда меня вызвали за дверь, я увидел генерала лежащим на носилках, окровавленным, но еще дышащим. У него была сломлена выше колена нога и сильнейшая контузия всего тела. Через пять-шесть минут Л.Г. Корнилов, не приходя в сознание, скончался.

"Ф. К.".

Ф.Н.

Русская речь. №14. 19 октября 1918 г.

Collapse )

Венгерские бронепоезда

Самопальный перевод венгерской статьи.

Бронепоезда

Транспортные средства 60 лет назад были в зачаточном состоянии. "Железными дорогами в свою очередь, была опутана вся Европа, и даже выше, чем в среднем по миру. Поезда в короткое время надежно двигались по тщательно построенным трассам, с хорошо функционирующей связям, осуществляя запланированные перевозки - все это было непременными условиями успешного сообщения.

Collapse )

35 мы-мы

Блеать, не везет на нормальные игры. Я тут давеча пытался играть в относительно недавнюю инди-игру "35 мм" - трехмерную симуляторную адвенчуру от первого лица. Причин две: 1) сюжет про постапокалипсис в России, а я в принципе неплохо отношусь к этому жанру; 2) это автор игры "Поезд" Сергей Носков, в которую я как-то играл и она мне, несмотря на баги, понравилась.

Сюжет - настолько типичный русский постапокалипсис, что я почти ничего нового тут и не нашел. Итак, сеттинг. По всей стране прокатилась эпидемия. Про другие страны, кстати, ничего не говорится. Соответственно, людишки в массе своей подохли, оставив странные обезображенные трупы. Но наш герой с красивым руским именем "Петрович" выжил из-за иммунитета и теперь добирается домой со своим молчаливым спутником - типичным выживальщиком, который как-то попал в аварию и с тех пор мало говорит. Начинается путешествие в какой-то грязной халупе, потом идет через лес, через деревню, через железку, через завод, потом нас похищают весьма стереотипные бандюки прямиком из конца 90-х, но мы сбегаем, отстреливаясь из Макарыча, и добираемся до бывшего партийного пансионата, где автор игры во всю изливается в любви к "Метро-2033". Как и положено, это место -  какое-то тайное хранилище, под которым есть секретная ветка метро и бла-бла-бла. В игре даже эстетика весьма похожая на "Метро-2033". По воле случая мы расстаемся с нашим спутником и путешествуем по очень мрачным подземельям и шахтам одни, пока наконец не выходим домой в городе. Все это изрядно сдобрено медитативностью, паузами, глюками и БЕЗЫСХОДНОСТЬЮ!



Collapse )

Из воспоминаний В.И.Дмитриевой о революции в Воронеже

Так уж получилось, что мне перепали некоторые архивные воспоминания старой народоволки В.И. Дмитриевой, которая в 1917 г. оказалась в Воронеже, где возглавляла Союз женщин, занималась культурно-агитационной работой и активно печаталась на злобу дня в "Воронежском телеграфе". Воспоминания не сказать, чтобы вообще неизвестные, но используются у нас крайне редко. Как я понял, кто-то где-то готовит их к печати. Я даже знаю, в каком музее они лежат, но ссылку давать лень. Впоследствии Дмитриева стала советским педагогом, публицистом и даже работала с Н.А. Островским.

Так как цитировать все долго, да и не нужно - просто несколько отрывков. Не буду приводить также весьма любопытные впечатления о крестьянском съезде в Воронеже и лично о главе местного Совета В.Кобытченко, которым был почти полным местным аналогом Керенского - популярный эсером-демагогом с ораторским даром, беззастенчиво игравшим на настроениях масс, и тут же предавшим их, когда это стало нужно. И да, учтите, что как народоволка Дмитриева, несмотря на радикально социалистические взгляды, тогда была антибольшевичкой и писала в местной прессе резкие статьи против "ленинцев", обвиняя их в союзе на немецких шпионов, грабежах, разложении и т.д.

[Первые вести о революции]Утром, 25 февраля, В. А. Ершов, шурша газетой крикнул мне из своей комнаты:
- Телеграмма из Питера. Думу распустили!
- Распустили Думу?
- Да, вчера. Вероятно, в связи с вопросом о Штюрмере.
Я поспешна встала и начала одеваться. Почему? Казалось, что теперь уже будет не так как в девятьсот шестом. Начнутся большие дела и события…И нужно куда-то спешить, что-то делать. Однако день прошел без всяких событий. Несколько раз мы заходили в редакцию «Воронежского Телеграфа», спрашивали, есть ли какие-нибудь телеграммы из Петрограда, - телеграмм особенных не было. И все были спокойны, никто не волновался. Эка невидаль, распустили Думу! Пора уже к этому привыкнуть: сколько раз ее уже распускали! Ничего не будет…
- Не может быть. Чересчур острый момент. На фронте неудачи: в Петрограде – недостаток продовольствия, голодные бунты. На заводах и фабриках – забастовки. На верхах – продажность, измена, наглое издевательство над обнищалой, обескровленной страной. И единственная отдушина, сквозь которую хотя бы чуть-чуть просачивалась правда об истинном положении вещей, прихлопнута наглухо. Неужели никто не будет реагировать?
- Некому. Все устали от войны. И боятся. Читали в газетах – Протопопов 30000 пулеметов приказал поставить на крышах и колокольнях. Кому же охота выходить под пули? Нет, ничего не будет…
На следующий день с утра разразился страшный снежный буран. Снег валил сплошной белой стеной, ветер рвал и метал, выл в трубах, гремел вывесками, нанес на улицах непроходимые сугробы. Газет не было. Но и телеграмм не было. В редакции «Телеграфа» с недоумением пожимали плечами. Ну, что газеты не пришли – поезда опаздывают, на железной дороге заносы. Но телеграммы? Разве только ураганом повалило телеграфные столбы? Однако, в этой внезапной отрезанности от всего мира было что-то тревожное, и в самых затаенных глубинах мозга шевелилась робкая мысль: «А может быть?..».
Вечером к нам на огонек забрели двое приятелей, сотрудники по секции внешкольного образования. Их тоже обуяло неопределенное беспокойство, не сиделось на месте, и, несмотря, на метель, мороз и сугробы, пошли куда-нибудь посидеть, поделиться мыслями. Заходили в «Телеграф».
- Нет телеграмм?
- Нет.
- Ну, это что-нибудь да значит. И не такие бураны бывали, а телеграммы-то все-таки приходили.
За окнами выла буря, что-то стонало гремело, дребезжало, состепи неслись тучи снега и с сухим шорохом рассыпались о стекла. В квартире был холодище; пили чай, грелись у печки и беседовали все о том же. Может быть, как раз в это время в Питере уже дерутся на баррикадах? Главное все-таки поддержат ли войска.
- Да какие там войска? – усомнился один из гостей. – Ведь все, кажется двинуты на фронт.
Но другой гость, бывший на фронте и, благодаря полученной в бою ране, временно освобожденный от службы, возразил, что войск в Петербурге много, назвал полки и прибавил к этому, что насколько ему известно, полки эти ненадежны, в них бродит дух недовольства правительством и, возможно, если рабочие выйдут на улицу, они их поддержат. Но вот вопрос – выйдут ли рабочие? И кто возьмет власть в руки в случае успеха восстания? Ведь Дума непопулярна, а партии едва ли подготовлены к событиям…
Судили и рядили до полночи и разошлись все в таком же тревожно-выжидательном настроении.
28 февраля тот же буран, на улицах зги не видно, в квартире тьма, все окна залепило снегом. И тоска. В «Телеграфе» – никаких известий. Но пришел из училища брат Никтополион и сообщил странную новость: знакомый железнодорожник, ему сказал по секрету, что у них в управлении получена служебная телеграмма, подписанная не министром Рухловым, а каким-то Бубликовым. Стали гадать – кто такой Бубликов? Вспомнили: член Государственной Думы, но почему Бубликов а не Рухлов. По управлению пошел шепот: решили пока приказы Бубликова не исполнять, выжидать. Как бы чего не вышло?
Но вечером по Воронежу разнесся еще более сенсационная весть: в Русско-Азиатском банке получена телеграмма, что царское правительство свергнуто, власть перешла в руки Временного правительства, во главе которого стали известные думские деятели. Называли даже имена министров: Родзянко, Шингарев, Керенский и др. На душе было ликование, - наконец-то! И все-таки еще не совсем верилось, - слишком оглушительно совершился переворот. Да и в редакции «Телеграфа» до сих пор не получилось ни одной телеграммы; впоследствии выяснилось, что их задерживала администрация, которая никак не могла примирится, которая никак не могла примирится с фактом, что их владычество кончилось навсегда…


[Абзац о члене ЦК ПСР К.Буревом]В первый день крестьянского съезда, когда происходила запись делегатов, среди вереницы крестьян, проходивших перед Кобытченко, мое внимание остановил один из них. Изможденный, худой, с бритой головой, в какой-то длинной желтой сермяге, он назвал себя крестьянином Острогожского уезда, не помню волости и села Константином Сопляковым. На съезде он выделялся своими речами, л. 3. хотя не блестящими, но содержательными, впоследствии был членом воронежского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и в течение кратковременного господства партии эсеров играл довольно крупную роль под фамилией Буревого.

[О любви народной к царю]На другой день я отправилась в общежитие гимназисток навестить мою племянницу, которая перенесла тяжелую форму брюшного тифа и только что начала выздоравливать. Было такое же горячее весеннее солнце, и ручьи по улицам, и веселые радостные лица. На углу Попово-Рыночной улицы я увидела толпу народа, теснившуюся перед каким-то объявлением, наклеенным на заборе. Толпа видимо была взволнована; слышались громкие возгласы не то удивления – не то удивления, не то радости; одни выходили, возбужденно что-то рассказывали друг-другу, собрались кучками; другие протискивались поближе к объявлению, беспокойно расспрашивали – что такое?Тут же неподалеку, извозчик с огненно-рыжей бородойи толстым красным смеющимся лицом, стоя в санях и хлопая рукавицами, на всю улицу возглашал:
- Кончился Николай! Поцарствовал, будя! Не поминайте лихом, а добрым нечем!
- Так ему и надо, лиходею, будь он проклят! – ожесточенно сказала женщина в черном платке, отходя от читающей публики. – Сколько крови через него пролито, сколько слез сиротских – и не перечесть и никакими молитвами не замолить. Что посеял, то и пожал, выродок несчастный!..
Приковылял на костыле одноногий инвалид – должно быть, бывший солдат. Тоже пробрался к забору, прочел и плюнул.
- Ах, с-сукин сын!.. Зачем пошел, то и нашел…
Протискалась и я. То, что так волновало уличную толпу, было отречение Николая II от престола. И ни одного вздоха сожаления, никакого сочувствия, даже простого доброго слова – ничего!
***
Любопытнее всего было то, что ни один из них и нигде не усмотрел ни малейшего сожаления о свергнутом «батюшке-царе». В лучшем случае относились к факту отречения равнодушно; громадное же большинство откровенно выражало по этому поводу свое удовольствие. – «Негодящий был, туда ему и дорога!». «Для господ царь был отец родной, а для мужиков – кобель дворной, на кой он нам после того нужон!». А один старик-пчеловод выразился так:«Это правильно сделали, что царя сместили; у нас, по пчелиному делу, ежели шашел (особого рода червяк-вредитель) с головы заводится в улье, надо всю верхушку напрочь, а то и улей пропал и пчелы погибли…». Куда же делся этот прославленный монархизм «доброго русского народа», о котором вопияли не только махровые черносотенца вроде Шмакова, Маркова, Пуришкевича и др., но и многие славянофилы, либералы, даже кадеты? Конечно, и теперь в толще крестьянства гнездились приверженцы царя, по большей части те, которым и при царском режиме жилось тепло и уютно, но они пока не подавали голоса, притаились, перекрасились в защитный цвет и пели со всеми в унисон, выжидая событий. – Впрочем в некоторых селах интересовались, где же теперь царь находится и, узнав, что он со всей семьей и слугами арестован и сидит под стражей в Царскосельском дворце, задавали вопросы, строго ли его содержат и какой паек ему выдают?
- Голодом-то морить их не надо, пущай и белый хлеб выдают и всякий припент, чего полагается, а то, небось, он к нашему мужицкому хлебу-тонепривышный.
А другие советовали «построжей держать, чтобы народ не мутили», а еще лучше «в монастырь их сдать, как, слышно, в старину отставных царей сдавали, нехай сидят, грехи замаливают, грехов-то, небось у них много…».


[О губернаторе]О губернаторе не было не слуху-ни духу; губернатором в это время был у нас некто Ершов, не то тульский, не то калужский помещик, земец, очень толстый и совершенно ничем не замечательный человек. Он был назначен после хулигана и пьянчуги Шидловского, избитого шофером, держался в высшей степени корректно, и теперь, когда с таким треском и грохотом рухнул незыблемый прародительский престол, властитель губернии не нашел ничего лучшего, как запереться в своем доме и выжидать событий.
***
Никто и не заметил, когда и как уехал губернатор; рассказывали только, что перед отъездом он созвал всех подведомственных ему чиновников и едва произнес начальные слова своей прощальной речи: «Господа, наш возлюбленный монарх…» как слезы ручьем хлынули у него из глаз и, шатаясь, он вышел из комнаты.


[О конформистской интеллигенции]Вечером зашла я в педагогический клуб и была поражена. Педагоги мирно заседали за карточными столами и, как будто ничего не произошло, с увлечением играли в винт. Я подошла к одному из столов за которым сидели – директор коммерческого училища Димитриу, и директор технического железнодорожного, Данилов (оба теперь покойники) и громко выразила им свое возмущение. Играть в карты, когда в России происходит революция?.. Оба директора посмотрели на меня невозмутимо-ясным взглядом.
- А что же нам, по-вашему, делать?
- Да не в карты же играть! Поймите разыгрывается первый акт величайшей исторической трагедии, русской революции, рушится империя, в Петербурге восстание, Николай отрекся от престола…
- Ну что ж, Николай отрекся, Михаил будет…
- Никакого Михаила не будет! Конец монархии…
- Ну уж это вы… Как конец! А что же, по-вашему, вместо монархии будет?
- Социалистическая республика. Федерация всех народностей, составляющих теперь Российскую империю…
Директоры посмотрели на меня, как на сумасшедшую. – «Фю-фю-фю!» насмешливо просвистал Данилов и, обратившись к своему партнеру, какому-то лупоглазому субъекту, спросил:
- Ну, что там у вас? Кажется, вы сказали – пики?


[О революции в деревне]В большинстве случаев о случившемся государственном перевороте деревня узнавала случайно: или кто-то ездил в город и привозил оттуда ошеломляющее известие: «Царя сместили!» - или появлялся «оратель» собирал сход и «разъяснял свободу». В некоторых селах этому верили не сразу, но как только сомнение переходило в уверенность, дальнейшее совершалось точно по заранее обдуманному плану. Звонили колокола, собирали «митӣнку». Откуда-то появлялись красные флаги и, «демонстрировали всем селом»; даже старухи и бабы с грудными младенцами принимали участие в манифестациях. Власти и духовенство обыкновенно в эти минуты пряталась; в одном месте поп не хотел давать ключ от колокольни, его «маненько проучили» л. 5. (должно быть побили!) ключ отняли и набатом возвестили жителям о победе революции. Потом началась смена властей и «гарнизация» (организация). Если старшины, урядники, стражники не успевали скрыться, их арестовывали, бумаги опечатывали и приставляли караул «впредь до распоряжения из города». Ни убийств, ни пожаров, никаких эксцессов нигде не было, все проходило удивительно мирно и, повторяю, точно по заранее намеченной программе.

[О главе губземства]Так как Временное правительство более, чем на половину состояло из представителей именитого поместного дворянства и торгово-промышленного сословия, то и заместителем губернатора на посту губернского комиссара оказался председатель губ<ернской> земской управы, Задонский помещик Томановский. Когда я служила эпидемическим врачом в Задонском уезде, он был там председателем управы, и мне приходилось с ним встречаться по службе. Октябрист по убеждениям он был очень неглупый и образованный человек, чрезвычайно корректный, хороший хозяин, одним словом типичный образец либерального земца. Революция выбила его из колеи и сильно встряхнула; я как-то была у него по делу и поразилась происшедшей в нем перемене. Он сразу постарел на несколько лет, по глазами образовались мешки, французская бородка его совсем побелела; как человек умный, он видимо хорошо понимал положение вещей и чувствовал себя рыцарем на час.

[Митинг в поезде]Памятны мне эти поездки, особенно в Усмань. Лекция была назначена в 7 ч. вечера, а поезд из Воронежа отходил в 12. Приходим на вокзал – батюшки мои, вся платформа запружена солдатами с мешками, с сундуками, лезут в вагоны, кричат, ругаются, из разбитых окон выглядывают бородатые физиономии, заявляют, что «местов нет», на подножках висят, пробраться в вагон нет никакой возможности, что делать? А другого поезда нет до 11 ч. вечера. Обращаюсь к кондуктору, он мечется, как угорелый, машет руками, - «А что я с ними поделаю, сам не могу в вагон войти!» - К начальнику станции – он растерянно что-то бормочет. Тогда мы решили действовать сами: Ершов протолкался к вагону и обратился к солдатам с речью, что вот лектор едет в Усмань разъяснять революцию, почему она произошла и что будет дальше и как устроится жизнь без царя. К великому нашему удивлению, это подействовало: бородатые физиономии в окнах озарились широкими улыбками, послышались возгласы:
- Кто едет? Ишь, лекторша, на митингу! Разъяснять будет, что к чему!.. И насчет земли?.. Известное дело!.. Давай ее сюда! Лезь сюда!.. Да поддоржите ее!..
И не успела я опомнится, как сзади меня подхватили дюжие руки, впихнули в окно, и я очутилась в вагоне, стиснутая со всех сторон горячими солдатскими телами, в страшной духоте, пропитанной запахом пота, махорки, хлеба и дегтя. Те же бородатые лица окружили меня и с улыбками заглядывали в лицо.
- Что, не ушибли тебя? Ничего, доедем, в тесное, да не обиде! Так разъяснять едешь? Это к делу, а то наш брат не дюже понятный насчет этого! Ты и нам обскажи, что к чему…
Трудновато было читать лекцию в вагоне, пот лил с меня градом, от махорочного дыма першило в горле, толкали и в бока и в спину, напирали со всех сторон, а с верхних полок свешивались новые бороды, смотрели оттуда заспанными глазами и недоуменно спрашивали:
- Чево-й-то она тама?
- Революцию разъясняет, а ты продрых, черт дикий…
Временами лекция прерывалась вопросами, временами между слушателями разгоралась перебранка. Так мы и добрались все-таки до Усмани; здесь я уже не через окно вылезла, а как следует, через площадку, сопровождаемая напутствиями и благодарностями.
- Вот, спасибо тебе, не заметили, как и в Усмань приехали! Ты бы с нами и дальше ехала, чем спать-то, послухали бы… Занятно.


[Революция в Нижнедевицке]После лекции мы долго еще сидели с Третьяковой у нее на квартире, она рассказывала, как у них прошли первые дни революции, и между прочим констатировала любопытный факт, что когда отречение царя и Михаила окончательно подтвердилось, новую власть прежде всего признали и приветствовали заведомые черносотенники, купцы и кулацкого типа попы. Некоторые из них даже вступили в партию с<оциалистов->р<еволюционеров> и нацепили огромные красные банты. Это мне напомнило мне рассказ Гюи де Мопассана об одном французском мэре, который на всякий случай имел при себе две кокарды: одну французскую, с белыми лилиями, другую трехцветную республиканскую, и смотря потому, какая власть в настоящее время господствовала, он такую и носил на груди; другая же всегда хранилась в кармане про запас. Очень удобно: переворот – и сейчас же королевскую в карман, а республиканскую на грудь!

[Разговор с солдатами]Действительно дело уладилось, и через час я сидела в теплушке в обществе железнодорожного служащего-латыша, двух солдат и девочки-подростка. Ехали мы, конечно, не торопясь, а мимо нас проносились воинские поезда, украшенные красными флагами, зелеными ветками, букетами сирени; из вагонов доносились буйные крики, свист, песни, топот пляски.
- Маршевые роты, - сказал один из солдат. – Ишь, словно на свадьбу едут, а чего радуются – неизвестно.
- Ребятишки! – произнес другой. – Нешто они знают, куда из везут. Думают, небось, война-то вроде как на деревне кулачки. А вот пошлют на позиции да загонят в окопы – запоют матушку-репку! Видали мы таких, прямо жалости подобно. Пушечной пальбы до смерти боятся; как ахнет 12-ти дюймовая, они точно зайцы – «ой, мама!» – кричат.
- И все это ни к чему, - начал опять первый. – Тут не в народе дело, а в снаряжении. У них вон такая орудия есть – на 50 верст стреляет, а у нас что? Гонят-гонят людей, а все ни к чему.
- Оттого, что нет хороший хозяин, - вмешался латыш. – У немцев хороший хозяин есть, Вильгельм, а у нас что? Сам себя не умел спасать и государство потерял. С такой плохой хозяин не надо война вести. Зачем пошел? Чего искал? Он думал это ему ребеночий игрушка. А Вильгельм умный, он 40 лет на война готовил, крепости строил, пушки заливал, порох, пушки заливал, он все подавит и будет семирный император, а Германия будет, как Рим.
- Ну, это еще неизвестно, - возразила я. – А может быть, вашему Вильгельму тоже собственные солдаты по шапке накладут.
Он посмотрел на меня с невыразимым презрением – чего, дескать, ожидать от бабы? – и ничего не ответив, начал снова посапывать свою трубочку, которую все время не выпускал изо рта.


[Праздник революции]Окраины опустели, все устремились на Б. Дворянскую (теперь проспект Революции). У всех на груди алели красные бантики; эсеровские мальчики и девочки шныряли в толпе и всем прикалывали этот значок. Предприимчивая молодежь забралась на крыши и деревья; где-то наверху щелкала киносъемка. Сборный пункт организаций был у памятника Никитину; колоны двигались к нему и с вокзала, из железнодорожных мастерских, и с заводов б. Столь и Рихард Поле, а отсюда, одна за другой, с оркестрами музыки двигались по Дворянской до Кадетского плаца (теперь площадь Интернационала), где были в разных местах устроены временные трибуны для речей.
При реве труб и грохоте барабанов, возвещающих, что «мы отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног», впереди двинулись войска – те же самые бородачи-запасники и безусая молодежь – которые так недавно принимали присягу Временному правительству. За ними потянулись организации и учреждения – железнодорожники, земцы, школы, союзы, рожденные революцией, эсеры, эсдеки, большевики, «Поалей Цион», украинцы, громадное «жовто-блокитное» знамя выделялось на общем красно-золотом фоне. Врезаясь пронзительными гудками и сиренами в мерный топот ног, гром оркестров и пение революционных песен, мчались автомобили разукрашенные зеленью, нагруженные рабочими и солдатами.
л.23. Перед губернаторским домом остановились. На балконе восседала оригинальная группа, осененная громадными красными полотнищами, которые свешивались с крыши. В центре находился бледный, немного смущенный Томановский, и его холеная французская бородка, которую мы так привыкли видеть на земских и дворянских собраниях, сиротливо торчала среди водоворота красных знамен и медного рева «Рабочей Марсельезы». По правую руку его, как статуя, как живое олицетворение революции, вытянувшись во весь верст, стоял неподвижный суровый солдат с огромным красным знаменем в руках. А по левую – в синей рубахе, подпоясанной ремешком, с чуть-чуть насмешливой улыбочкой, засунув руки в карманы брюк, по домашнему расселся здоровый рабочий. Шествие здесь приостановилось; начались приветствия и речи. Говорили солдаты, рабочие, интеллигенты, молодые и старики; сняв шляпу и маха ею в воздухе, приветствовал манифестантов Томановский. И вдруг произошел инцидент: на крышу балкона выскочила девица в короткой клетчатой юбочке и синем пиджачке и заговорила что-то по-русски, но с таким невероятным акцентом, что ничего нельзя было понять, - явственно слышались только два слова: «Фридрих Адлер, Фридрих Адлер…». В рядах манифестации началось смятение; слышались недоумевающие возгласы:
- Чего она там лопочет? Кто такая?
А с автомобиля железнодорожников кто-то закричал:
- Долой немецких шпионов!
Но взревели трубы, заглушили и эти крики и речь клетчатой девицы, шествие двинулось дальше, к кадетскому плацу.
Один солдат на балконе оставался нем и недвижим, и ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. Только красное знамя тихонько трепеталось над его головой.
Поравнялись с казармой, где содержались военнопленные. Они выглядывали из всех окон; забор был утыкан серо-голубыми кепками.
- Эй, камарады! – кричали им из толпы. – Гоните вы своего Карлуку по шапке, долой войну империалистов и помещиков!
«Камарады» скалили белые зубы, махали шапками, кричали: «Hoh!л. 24. Да живно! Здарастуй, руська революция!». Из-за забора на шесте поднялся ярко-красный платок.
На плацу стройные ряды распались на отдельные группы и окружили трибуны. Соловьем разливался Кобытченко; помолодевший, обросший кудрями Буревой рассказывал толпе о тяжелом крестом пути через тюрьмы, Сибирь и каторгу, которым прошли мученики революции прежде, чем русский народ получил возможность праздновать 1 мая так, как мы празднуем его теперь. На третьей трибуне маленький тщедушный матросик, неистово грозя кому-то кулаками, клялся «раскровянить жирную морду капиталу».
А поодаль от всех, вокруг своего «жовто-блакитного» знамени собрались украинцы. Пели «Заповит» Шевченко, припадали на колени, целовали знамя. Среди них я заметила знакомого члена о-ва народных университетов, Чумака; был он маленький, лысенький, незаметный человечек, служил фармацевтом в одной из воронежских аптек и вел до сего времени мирную жизнь. Но поток революции увлек и его; он как будто стал выше ростом, вместо прозаического пиджака надел вышитую мережаную сорочку, синие шаровары «шириной с Черное море», красный пояс и серую смушковую шапку, отчего приобрел необыкновенно важный вид. – Я спросила его, что это у них за церемония такая с целованием знамени и коленопреклонением. Он сделал замкнутое лицо и сказал:
- Это наша тайна…
Вот эта «тайна», должно быть, и была причиной его гибели: через 5 лет, проездом через Воронеж, я узнала, что бедняга, во время гражданской войны, был где-то расстрелян за чересчур откровенную петлюровскую ориентацию.


[Выступление Шингарева]Я не помню кто пригласил Шингарева сделать доклад – Исполнительный Комитет или Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, пожалуй вернее, последний, потому что Кобытченко был его председателем в то время. Но в назначенный для доклада день губернаторский дом ломился от публики. Не только зал был переполнен, но все коридоры и вестибюль были битком набиты, огромная толпа стояла и на улице. Я насилу протискалась к передним скамейкам и увидела Кобытченков состоянии крайней ажитации. Очевидно, этот напор желающих слушать Шингарева, свидетельствующий о его популярности, не нравился Кобытченко; он буквально метался из стороны в сторону, иногда вскакивал зачем-то на стол, звонил в колокольчик и своей маленькой подвижной фигуркой, худощавою и остренькой бородкой напоминал чертенка, каких рисуют на картинках. Всегда находившиеся при нем молодые люди – Арсений Михайлов, еще кто-то, не помню, - которых иронически называли «адъютантами», л. 28. тоже волновались, куда-то бегали, опять возвращались и перешептывались с Кобытченко.
- Безобразие! – говорил он и чахоточный румянец то вспыхивал, то погасал на его щеках. – Буржуазного министра приперли слушать, а его превосходительство нарочно медлит.
Вдруг по залу пронеслось: «Шингарев! Шингарев! Дайте дорогу Шингареву!». Кобытченко взлетел на стол и, бегая по нему взад и вперед, закричал:
- Безобразие! Если публика будет шуметь я закрою собрание!..
- Дайте сначала слово Шингареву! – кричали в толпе.
- А мы не Вас пришли слушать, а Шингарева! – вопил чей-то протодьяконский бас.
Шингарев стоял уже у стола, и я сначала его не узнала, так он изменился. Куда девался тот жизнерадостный, полный честолюбивых замыслов и радостных надежд юный студентик, с которым мы некогда встречались у Вашкевич? Даже в последнее наше с ним свидание в 16-м году у него на квартире, на Монетной улице в Петербурге, он хотя и казался усталым, но был также оживлен, остроумен и энергичен, каким мы привыкли его видеть всегда. Теперь перед нами стоял совершенно больной, измученный человек с густой сединой в волосах, с отечным пожелтевшим лицом и потускневшими глазами, в которых залегла безграничная усталость, соединенная с такою же безграничною тоской.
А вокруг него разыгрывался скандал. Бесновался и прыгал по столу Кобытченко, грозил на публику кулаками, требовал, чтобы она молчала, но сам шумел больше всех. Бесновалась и ревела публика, требовала, чтобы он дал слово Шингареву. Бесновались и тоже что-то кричали «адъютанты». Несколько раз Шингарев делал попытки что-то сказать и каждый раз Кобытченко прерывал его своими истерическими угрозами закрыть собрание. Наконец, вся эта комедия, очевидно, утомила Шингарева, он махнул рукой и стал пробираться обратно к дверям. Однако, публика этого не допустила: он был буквально подхвачен на л. 29. руки и вознесен на стол. Кобытченко должен был смириться.
- Слово принадлежит министру Шингареву! – возгласил он, делая ударение на слове «министр».
И мгновенно в зале наступила тишина. – Чей-то слабый надрывистый голос, - я не узнала ясного, звучного шингаревского голоса, в бурных диспутах бурного пятого года, бывало, покрывавшего насмешливые и гневные выкрики левых партий: «Постепеновщина! Кадетская политика!». – Но это был Шингарев. И говорил он без подъема, говорил о том, что было всем известно – о расстройствах транспорта, о продовольственных затруднениях, о том, что Питер – на грани голода, о дезертирстве солдат и обнажении фронта. И каждый абзац сопровождался у него как бы припевом к какой-то нудной и скучной песне, одними и теми же словами:
- Граждане, идет беда! Страшная беда!..
Каким-то похоронным звоном звучала эта речь, - ни малейшего просвета в будущем, ни луча светлой надежда не сулила она, не было в ней и бодрого призыва к борьбе с разрухой, голодом, надвигающейся анархией. Оставалась дна беда, «страшная беда» - не знаю как на других, но на меня и сам Шингарев и его похоронная речь произвели гнетущее впечатление … казалось: зачем же тогда произошла революция и свергнуто самодержавие, если кроме «страшной беды» впереди ничего нет?
Однако гром аплодисментов приветствовал эту речь. Аплодисменты возбуждающе подействовали на толпу, стоявшую на улице; оттуда в открытое окно неслись крики: «Шингарева! Шингарева! Пусть выйдет на балкон!». Кобытченко выходил из себя и совершенно потерял власть над собранием; он бросал в публику оскорбительные слова; ему отвечали тем же; послышались явственные крики: «Провокатор!». А рев с улицы становился все громче, толпа с каждой минутой увеличивалась, на взгляд казалось, что тут уже не сотни, а тысячи.


[Из эпизодов выборов думы]В другой раз наш участок сделался ареной необычайного зрелища. В комнат вдруг ввалилось десятка полтора старух, одна древнее другой. Все одинаковые одетые в черные коленкоровые платья, все пропитанные каким-то затхлым запахом – не то тесного и сырого жилья, не то давно немытого белья. Впереди, под руки вели совсем уже полуживую старуху с мертвенно-белым опухшим лицом и мутным, едва ли что-нибудь видящим взором. Войдя, они сразу выстроились в ряд и сразу, как по команде, перекрестились. Мы смотрели на них с удивлением.
- Вам чего бабушки?
Одна из старушек, помоложе и побойчее других, умильно улыбаясь, выступила вперед.
- Билетики, билетики подать, матушка! Где тут их подают-то?
Им указали. И вот они одна за другой, гуськом подходили к урне, крестились, опускали свои «билетики», опять крестились и отходили. Подвели и полумертвую старуху; жуя губами, едва ли понимая что-либо из происходящего, она тоже опустила бюллетень. Все это происходило в полном молчании; только когда последний бюллетень исчез в урне, положившая его умильная старушка истово перекрестилась и громко сказала, обращаясь к нам:
- Ну вот и слава тебе Господи, сахарку-то, сахарку-то теперь нам, уж будьте такие милосердные, дайте сахарку!
- Какого сахарку? – в недоумении спросил председатель.
- Да как же, батюшка, сахарку обещали выдать, идите, говорят, подайте билетики, сахарок получите. Уж выдайте, пожалуйста, а то ведь ни кусочка не-ету!.. – жалобно протянула она.
Бедных обманутых старушек выпроводили. Оказалось, что все они были питомицы богадельни, попечителями которой были те два смелых купца, объединившихся под № четвертым. – Неизвестно отблагодарили ли они потом сахарком своих избирательниц.

Сибирский вояж

Сибирские впечатления

Лондонский журнал "The Russian Outlook" продолжает знакомить своих читателей с сибирскими наблюдениями своего корреспондента.

По прибытии в в Тулун, пишет он, мы с полной очевидностью убедились, что находимся в близком соседстве с беспорядками. Наше 60-часовое опоздание объяснялось деятельностью большевиков. В последний день нашего пребывания на этой станции подошел чехословацкий поезд с захваченными ружьями и снаряжением. Чехо-словаки сообщили, что большевики находятся в 50 верстах. Они разрушают станции, захватывают поезда и снимают телефонные и телеграфные аппараты. На некоторых станциях они разрушили и водопроводы. Чехо-словаки и казаки после удачного для них сражения не в силах были преследовать большевиков вследствие глубокого снега. Неприятель, закончив дело разрушения, ушел на лыжах. Большевики стреляли отравленными пулями, так что солдаты, легко ранены в ногу или руку, умирали через 2-3 часа.

В Нижне-Удинске корреспондент видел прибывший из Омска поезд с канадскими офицерами. В виду опасности от большевиков было решено дальнейшее путешествие совершать только днем, причем для охраны машиниста на паровоз были назначены два офицера, сменявшиеся каждые два часа. Впереди и позади следовали бронированные поезда. Лесистая местность представляла особенно благоприятные условия для бандитов, которые пожелали бы в ней укрыться. Поезд подвигался чрезвычайно медленно. Вечером мы прибыли в главную квартиру одного из отрядов чехо-словацкой армии. В 10 верстах к западу и в трех к северу по железнодорожной линии в течение целого дня гремело сражение между большевиками с одной стороны и казаками и чехо-словаками - с другой. Большевики сосредоточились в Борузе и настигли там пехоту. Чехо-словакская артиллерия была скрыта поблизости. Защитники понесли тяжелые потери, от 100 до 300 человек убитыми и ранеными. Вблизи Борузы большевики захватили завод, где изготовляли ружья и начиняли патроны. Один чехо-словакский офицер показал мне патрон, начиненный черным порошком, и снаряд, содержавший лен. Казаки в отместку за это нападение сожгли три деревни железнодорожной линии. На другой день привезли убитых и раненых, поезд сопровождался немногими сестрами, по-видимому, не особенно опытными. Вокруг убитых с любопытством толпились окрестные крестьяне. Повсюду в Сибири можно наблюдать, что самые ужасные условия вызывают иронию или равнодушие. Народ привык к жестокости, и она не производит на него впечатления. Две женщины, пытавшиеся испортить железнодорожную линию, были схвачены и на следующее утро расстреляны. Но это трагическое происшествие, по-видимому, никого не заинтересовало и не тронуло.

На другой день мы двинулись дальше. Вблизи станции мы видели убитых лошадей, разбитые поезда, сломанные телефоны, оборванные телеграфные проволоки.Вблизи Клоча на деревьях качались повешенные большевиками, трагическая мишень для смешков сибирских мальчишек. Казненные пытались разрушить железнодорожный путь.

В Иланской мы застали поезд с 200 раненых, привезенных из Уфы. Путешествие их продолжалось 3 недели. Между Уфой и Иланской все госпитали были переполнены, и теперь их везли в Иркутскв надежде найти там свободные кровати. В поезде были и тифозные, и получившие заражение крови во время этого продолжительного путешествия. Недостаток сестер, врачей и медикаментов составляет одну из наиболее трагических черт междуусобной войны. Лишения людей, раненых в бою, послужат страшным упреком цивилизации, и Великобритания не избегнет этих упреков.

Мы снабжали людей орудиями разрушения, но не дали средств врачевания. Во Владивостоке прошел было слух, что Великобритания ассигнует на Красный Крест 2,000,000, предоставив канадцам организовать на эти деньги врачебную помощь. Но затем помощь не была оказана. Между тем британской администрации, несомненно, известно о страданиях и нуждах людей, а 2,000,000 фунт. ст. были бы, вероятно, ассигнованы без всякого труда.

В Канске мы, наконец, вышли из опасной полосы. 7 (20) апреля, в день Светлого Христова Воскресенья, мы прибыли в Красноярск.

Русский обычай христосоваться особенно поразил англичанина, и он с большим комизмом рассказывает, как он долго не мог понять, чего хотели от него две встречные крестьянские девушки. Как добросовестный наблюдатель, он собрал точные сведения и передал своим соотечественникам, что в России считается особенно удачей похристосоваться с иностранцем, так как это хорошее предзнаменование.

В заключение он отмечает юмористическое происшествие. В 5 верстах от одной станции, не доезжая Омска, поезд вдруг остановился. Два человека соскочили на землю и стали принимтаь дюжины ящшиков и тюков с контрабандой. Когда все товары были нагружены, они дали знак машинисту, и мы тронулись дальше.

В Омске улицы не освещаются и после захода солнца представляют значительную опасность для пешеходов. Часто раздаются револьверные и ружейные выстрелы, но никто не обращает на них вниманя. Домовладельцы усвоили здесь привычку стрелять по ночам в воздух, чтобы предупредить грабителей, что в случае нападения им будет оказано сопротивление.

В Омске корреспондент был принят адм. Колчаком, который в беседе с ним предсказывал возможность неудачи. Он не питал никаких иллюзий относительно трудности своей задачи, да и вообще, в Сибири лишь немногие оптимисты ожидали немедленного разгрома красных армий.

Сильное впечатление на корреспондента произвел смотр адм. Колчаком Добровольческой Армии. Появление его перед фронтом вызвало величайший энтузиазм среди населения.

Повсюду, где господствуют большевики, лавки закрыты, дома погружены в мертвое молчание. С появлением добровольцев жизнь снова пробуждается, и население возвращается к мирным занятиям. Документы, захваченные адм. Колчаком, доказывают, что в Екатеринбурге красные ограбили у населения все запасы жизненных продуктов, предоставив им голодный паек. Все лавки и рынки были закрыты. Черный хлеб можно было купить только из-под полы за большие деньги; масла и жиров невозможно достать. Все заводы на Урале бастуют, рабочие мобилизованы и отправлены на фронт против армии ген. Деникина.

Обратное путешествие корреспондент совершил в курьерском поезде, превосходившем все виденное им в Европе и Америке своим комфортом и умеренными ценами на превосходный стол. Когда поезд проходил ночью по территории, занятой большевиками, он останавливался через каждые 5 верст и кто-нибудь отправлялся посмотреть, все ли благополучно. "Странный способ самозащиты" замечает англичанин. Мой сосед еврей, продолжает он, все время пролежал в коридоре, считая себя там в большей безопасности на случай обстрела. Он вздохнул свободно только тогда, когда узнал, что все офицеры в поезде вооружены.

Корреспондент от души желает своим соотечественникам ознакомиться с Сибирью также основательно, как с Канадой,чтобы помочь ей обогатить мир своими неисследованными еще, но неисчерпаемыми и разнообразными природными сокровищами.

Киевлянин. №77. 26 ноября 1919 г.

The train (2013)



Представлем вашему вниманию очередной шедевр от создателя игры "Свет", Сергея Носкова - Поезд. Буквально за час вы проживёте целую жизнь одного человека. По мере прохождения вы испытаете множество различных эмоций - страх, ненависть, радость, разочарование. Какой будет ваша жизнь, как закончится ваша история - всё зависит от принимаемых вами решений. Игра сделана на движке Unity и абсолютно бесплатна.
Особенности игры:
Отличная графика, напряженная атмосфера и очень неожиданная развязка. И к тому же одним поездом не ограничится игровое поле. Вы так же будете путешествовать во снах и видениях, встретитесь с призраками прошлого. Управление простое, и всего две кнопки взаимодействия. В общем игра стоит того, что бы с ней ознакомиться.

Хм. Ну что же. Мне нравится хоррор. Мне нравятся инди. Давайте заценим.

Первые минут пять игра не впечатляла. Засранные вагоны поезда, надписи "СТОПКРАН" компьютерными шрифтами, полное отсутствие активных точек, Виктор Цой... по радио и аж две кнопки управления. Я даже засомневался, что меня тут будут пугать.



Collapse )