Финансовая политика советских властей Баварии в 1919 г.
Довольно забавно, что описав финансовые эксперименты фантазера Гезелья, круче которых были только реформы Гайдара, автор тут же заявляет, что его отстранили злые коммунисты: "Кредо Левинэ и его однопартийцев на словах подавалось как ортодоксальный марксизм, на деле являлось точной копией опыта российских большевиков. И здесь профессорские попытки поставить экономическую политику советской власти на научный фундамент были как минимум неуместны". Коммунисты неправы, даже когда правы, да.
Финансовая политика советских властей Баварии в 1919 г.
А.Ю. Ватлин
Вопросы истории. 2014-№6. С. 38-49.
Победоносные революции в Европе нового и новейшего времени ассоциируются с установлением жесткого политического режима, репрессиями по отношению к представителям «старого мира», строительством собственных вооруженных сил и обороной революционных завоеваний от посягательства извне (а иногда и ведением наступательной войны во имя идеалов светлого будущего). В тени остаются финансовые мероприятия революционеров: захват и «перенастройка» банковской системы, введение в оборот новых денег, решение проблемы внутренних и внешних долгов государства. Специальные научные исследования нередко рассматривают их изолированно от ежедневно менявшейся политической конъюнктуры тех лет, от доступного революционным властям объема экономических знаний. Для исторической журналистики интерес представляют лишь отдельные яркие факты, такие как масштаб финансовых экспроприации, коррупция в верхушке новой власти, денежная подпитка со стороны зарубежных соратников. Объединить частные события и процессы в общую картину, насытить ее живыми образами и не упустить важных деталей обещает «микроистория» — методологический подход, разлагающий прошлое на молекулы и атомы обыденных поступков конкретных людей.
Применим ли такой подход к революционной эпохе — судить читателю настоящей статьи. Речь в ней пойдет о финансовой политике революционеров, пришедших к власти с программой немедленных социалистических преобразований. В качестве объекта исследования взята Баварская советская республика (БСР) — явление столь же уникальное, сколь и незаслуженно забытое. Несмотря на то, что ее существование по историческим меркам продолжалось меньше мгновения, а подконтрольная ей территория занимала меньше половины Баварии, опыт БСР дает достаточную почву для размышлений о таких глобальных проблемах современной эпохи, как, например, соотношение идейной доктрины и научного знания, убеждения и насилия в процессе экономических реформ.
Вопрос о том, в какой мере баварская революция 1918—1919 гг. являлась частью общегерманской, а в какой — самостоятельным политическим процессом, до сих пор не получил однозначного ответа. Революционные события в /38/ Баварии, как и по всей Гермамии, были предопределены поражением страны в первой мировой войне, но зашли гораздо дальше, вплоть до установления власти и рабочих советов, за которыми стояли вначале левые социалисты и анархисты (первая БСР, 7—13 апреля), а затем — коммунисты (13—27 апреля 1919 г.). Хотя проведение параллелей с российской революцией выходит за рамки авторского замысла, многие задачи, стоявшие перед мюнхенскими революционерами, равно как и алгоритм их решения, демонстрируют поразительное сходство с тем, что происходило в Петрограде на протяжении 1917 года.
Провозглашение Советской Баварии. Отто Нейрат. О необходимости «второй революции» в Баварии заговорили сразу после убийства руководителя революционного правительства левого социалиста Курта Эйснера 21 февраля 1919 г., когда тот шел на первое заседание-только что избранного земельного парламента — ландтага. Независимая социал-демократическая партия Германии (НСДПГ), Которую возглавлял Эйснер, проиграла выборы в ландтаг, и от ее лидера ожидали заявления об отставке. Удавшееся покушение вновь смешало все карты, на политическую авансцену во второй раз после ноября 1918 г. выдвинулись радикальные силы. Ситуация в Мюнхене на протяжении марта отчасти напоминала известный период «двоевластия» в ходе российской революции 1917 года. С одной стороны, настроенные на продолжение социально-экономических преобразований рабочие и солдаты ориентировались на созванный после убийства Эйснера Революционный Центросовет. С другой — никто не отменял полномочий ландтага, на который сделали ставку представители буржуазно-либеральных партий Баварии и умеренные социалисты (СДПГ).
Поставив на повестку дня вопрос о власти, Центросовет не смог ни заручиться поддержкой Всебаварского съезда рабочих и солдатских советов (который проходил в Мюнхене 25 февраля — 8 марта 1919 г.), ни сосредоточить в своих руках необходимые финансовые ресурсы и рычаги административного управления. Беспомощность его лидеров высмеивал бывший полпред Советской России в Германии Адольф Иоффе, пообщавшийся с посланцем из Мюнхена в начале марта: «Он, например, сообщил, что у них денег нет, и они боятся национализировать банки, но когда я его спросил, взяли ли они Государственный Банк в свои руки, то оказалось, что и это еще не сделано. Очевидно, они не только трусят и боятся принимать решительные меры, но и не знают, что им делать» [1]. Высокомерные оценки Иоффе опирались на опыт большевистской партии в финансовой сфере до и после захвата власти. Как известно, большевики не отличались излишней щепетильностью в денежных вопросах.
Период баварского «двоевластия», которое в гораздо большей степени являлось безвластием, закончился 17 марта 1919 г., когда собравшийся на свое второе заседание ландтаг при молчаливом согласии Центросовета избрал правительство во главе с Иоганном Гофманом. Социал-демократ Гофман начал политику лавирования между радикальными требованиями социальных низов, которые находили свое выражение в пропаганде местных «независимцев» (НСДПГ), коммунистов (КПГ) и пестрой группы анархистов, и сторонниками скорейшего сворачивания революции.
На стороне последних, вошедших в историю как «буржуазный лагерь», выступало и имперское правительство в Берлине (Германская республика продолжала именовать себя «рейхом»), успешно расправившееся с попытками левых радикалов (их называли «спартаковцами» по имени «Союза Спартака», преобразованного в КПГ) взять власть в свои руки по образцу Октябрьского восстания в России. Окончательно запутывало политическую ситуацию в Мюнхене наличие огромного военного гарнизона, солдаты которого не имели ясной политической программы и были склонны поддержать тех политиков, которые обещали поддержку им лично. Немалую роль играли и заметно усилившиеся /39/ сепаратистские настроения, порожденные надеждами на то, что самостоятельной Баварии удастся выторговать для себя более мягкие условия мира, нежели для остальной Германии.
Беспринципное лавирование, пустые обещания и мелкие подачки быстро завели правительство Гофмана в тупик, к концу марта оно лишилось поддержки и слева, и справа. Сторонники ландтага попытались взять ситуацию под свой контроль, объявив о возобновлении его работы. Это вызвало резкие протесты рабочих и солдатских представительств по всей Баварии — 4 апреля из Аугсбурга в Мюнхен пришло требование местного совета о скорейшем провозглашении Баварской Советской республики. Инициатива попала на благоприятную почву — лидеры Центросовета и левых политических партий тут же занялись подготовкой соответствующего воззвания и распределением между собой руководящих постов [2]. 6 апреля, в день провозглашения БСР, ландтаг и правительство Гофмана отправились в добровольное изгнание в город Бамберг, находящийся в Северной Баварии. Проводя параллели с Россией, можно сказать, что это было больше похоже на опричнину, чем на получившее четкие географические очертания двоевластие. Так или иначе, баварская революция вступала в новую, самую острую фазу.
Прошедшие к этому моменту пять месяцев с момента свержения монархии Витгельсбахов в полной мере выявили «узкое место», общее для революционных преобразований в любой стране, — дефицит политических деятелей и управленцев, способных перевести в практическую плоскость стратегические установки новой власти. Контуры «светлого будущего», сформулированные этой властью под давлением социальных низов, включали в себя помимо утверждения принципов парламентской демократии (что было достигнуто на первом этапе революции) радикальный выход за рамки капитализма. Новый социально-экономический строй в Баварии, равно как в России и других странах Центральной Европы, находившихся в революционном потоке, представлялся социалистическим и даже коммунистическим, хотя его конкретное воплощение являлось предметом острых идейных и партийно-политических споров.
Если российские большевики сделали ставку на реализацию собственных программных установок, отказавшись в ходе гражданской войны от привлечения потенциальных союзников извне и установив жесткую партийную диктатуру в советском оформлении, то конгломерат левых социалистических движений в Баварии, не имевший явного и признанного лидера (но имевший перед своими глазами опыт большевистской диктатуры в России)* пошел весной 1919 г. иным путем. В Мюнхен были приглашены известные ученые-экономисты из Германии и сопредельных стран, от которых ожидали делового и «надпартийного» решения задач, стоявших перед революционными силами. Вероятно, свою роль здесь сыграло и характерное для немцев преклонение перед силой науки и ее передовых представителей, облеченных докторской степенью и профессорским званием.
Как правило, это были люди, либо лично знакомые лидерам советского движения в Баварии, либо широко известные благодаря трудам, привлекшим внимание общества своей оригинальностью и радикализмом. Маргиналы в мире экономической науки, они пламенно мечтали проверить на практике собственные теоретические построения. Первым представителем «научного десанта» в революционной Баварии оказался австриец Отто Нейрат. В годы войны он занимался планированием военных поставок в Австро-Венгрии, работал приват-доцентом у Макса Вебера, а в первые месяцы германской революции консультировал саксонские власти [3]. В Мюнхен он был приглашен еще правительством Гофмана, олицетворяя собой готовность последнего к компромиссу с политическими силами, стоявшими левее СДПГ. /40/
26 марта lleiipai возглавил Центральное экономическое ведомство при баварском Министерстве торговли, ремесел и промышленности. Ведомству было поручено в кратчайшие сроки разработать план социализации ключевых отраслей экономики. В те дни краткий визит в Мюнхен нанес Вальтер Ратенау, один из творцов системы военно-бюрократического хозяйствования в годы мировой войны. Он встречался с Нейратом, благосклонно отнесся к его планам и впоследствии признал, что его австрийский собеседник разделял общее для той эпохи романтическое стремление «одним скачком перескочить из старого в новый мир. У русских при их этнически определенном догматизме и оппортунизме это стремление привело к формированию системы, которая, вероятно, просуществует еще несколько лет и надолго останется самым интересным объектом при изучении экономических экспериментов» [4].
С точки зрения Нейрата, являвшегося одним из ведущих представителей «венского кружка экономистов», суть проблемы заключалась не в самой процедуре обобществления, а в организации постоянного контроля над производством. Залогом успеха считалось «внедрение качественно новой системы сбора статистических данных, а также введение безналичного обращения в производственной сфере, что сделает невозможным накопление наличных денег и уклонение от уплаты налогов» [5]. При планировании производства Нейрат предлагал оперировать натуральными величинами, подчеркивая, что это принципиально важно для организации гармоничных отношений между индустриальным и аграрным секторами экономики. Специально для Баварии его концепция предполагала сведение отдельных крестьянских хозяйств в кооперативы, которые объединялись в «особое ведомство, распределяющее удобрения, сельхозмашины, обувь, одежду» в зависимости от количества произведенных и сданных государству продуктов [6].
2 апреля 1919 г. в газете «Мюнхенер пост» появилась пространная статья Нейрата «Социализм, коммунизм и солидаризм», исходным тезисом которой было признание бесповоротного краха капитализма. На смену ему идет планово управляемая экономика, способная в полной мере раскрыть свои преимущества только после обобществления ключевых средств производства. Явные заимствования из марксистской теории перемежались ссылками на христианские заповеди. Статья завершалась призывом «деполитизировать» неизбежные реформы — антикапиталистическим силам следовало отбросить идейные разногласия, сосредоточившись на практических шагах в построении новой социально-экономической системы.
Акцент Нейрата на полный учет и централизованное распределение финансовых и материальных ресурсов, имевшихся в распоряжении баварских властей, выдавал влияние опыта военно-бюрократического регулирования экономики, в котором Германия преусрела гораздо больше, нежели Австро-Венгрия. В статье не содержалось конкретной программы перевода предприятий в общественную собственность, однако еще до ее появления на свет в предпринимательских кругах Баварии приглашение Нейрата и создание Центрального экономического ведомства вызвали состояние, близкое к панике. Союзы торговцев и промышленников выступили с протестами, которые прусский посланник в Мюнхене граф Юлиус фон Цех-Буркерсрода тотчас же переправил в Берлин. Дипломат кайзеровской эпохи, которому еще предстояло сыграть одну из ключевых ролей в разгроме Советской Баварии, увязал популярность «туманных мечтаний о социализации, охвативших широкие массы», с баварским сепаратизмом, который пытается опередить «унитарные устремления» Национального собрания в Веймаре [7].
Провозглашение в Баварии Советской республики стало для Нейрата сигналом к практической реализации своих теоретических разработок. Уже 7 апре/41/ля Центросовет опубликовал постановление о выборах в «местные советы по отраслям», которым и предстояло заняться социализацией. Этот документ подчеркивал недопустимость самовольного захвата собственности «снизу», призывая советские органы на местах проводить единую линию, которая в ближайшее время будет определена Центральным экономическим ведомством Баварии [8].
Преобразования в банковской сфере. Эмиль Мэннер. В первые дни апреля из-за распространения слухов о предстоящем провозглашении Советской республики начался настоящий штурм мюнхенских банков частными вкладчиками, которые обналичивали свои сбережения или переводили их в другие регионы Германии. Проблема оттока денежных средств из-за политической нестабильности в Баварии существовала и ранее. Ввиду того, что пост министра финансов в правительстве Гофмана оставался вакантным, инициативу в этой сфере взял на себя Нейрат, которому пришлось отставить на второй план разработку системных реформ и взяться за «ручное управление» финансовыми потоками.
Еще в марте 1919 г. в Центральном экономическом ведомстве был разработан законопроект, ограничивавший движение наличности: платежи от 5 тыс. марок должны были осуществляться только безналичным путем, а в случае перевода за пределы Баварии, требовалось одобрение соответствующих ведомств. 6 апреля Нейрат провел совещание с руководителями крупнейших частных банков Мюнхена, по итогам которого те согласились с предложенным законопроектом [9].
Постановление, названное «Против оттока капитала», было принято и опубликовано в первый день существования БСР [10]. Но уже на следующий день в печати появилась его новая редакция, радикально ужесточавшая финансовый контроль. Согласно второму варианту постановления, каждый вкладчик мог снять со своего вклада только 100 марок в день, и то при условии, что в соответствующем банке имелись наличные деньги. Исключение делалось для средств, снимаемых со счетов с целью выдачи зарплаты и покрытия производственных расходов, но необходимость подобных расходов должен был в каждом случае подтверждать соответствующий фабрично-заводской комитет. Изъятие наличности из банковских ячеек могло происходить под контролем фабзавкома соответствующего банка в тех же масштабах — не более 100 марок в день и 700 марок в неделю [11].
Практически одновременное появление двух различных директив не являлось чем-то исключительным в условиях ведомственного хаоса первых дней существования БСР, однако оно требует своего объяснения. Жесткий вариант контроля над движением наличных денег был предложен Революционным банковским советом — органом, речь о котором пойдет ниже. Нейрат, несомненно, удивился столь радикальным предложениям, однако оспаривать их не стал, ибо они соответствовали его представлениям о необходимости максимально ограничить денежное обращение. Именно Нейрат вынес второй, более жесткий, вариант на ближайшее заседание Центросовета и добился его принятия без обсуждения по существу [12]. Тем самым был отвергнут курс на сотрудничество с руководителями частных мюнхенских банков, олицетворением которого стало совещание 6 апреля.
8 апреля банки не работали. Очевидно, их руководство успело провести необходимые консультации со своими собственными служащими, вошедшими в Ревбанксовет, и убедить их в том, что второе постановление приведет к полному параличу финансовой сферы. Уже 9 апреля появился третий, компромиссный вариант постановления об ограничении оборота наличных денег, на сей раз в виде «Инструкции финансовым институтам», подписанной членами Ревбанксовета. Сохраняя структуру предшествующего документа, он в шесть /42/ раз повышал максимальный размер ежедневного изътия денег со счета того или иного вкладчика [13]. После падения Советской Баварии банкиры в один голос утверждали, что даже с внесенными поправками данное поставноление нанесло непоправимый ущерб хозяйственной жизни Мюнхена [14]. Но в дни существования первой БСР оно было лишь одним из звеньев непрерывной цепи декретов, постановлений и прокламаций, радикализм которых компенсировался отсуствием механизма проверки их исполнения.
Трехкратная трансформация постановления об ограничении наличного обращения ы течение первых трех дней существования БСР наглядно показывает, что различные концепции и взгляды сторонников новой власти не только сталкивалсь, но и существовали параллельно друг другу. В целом доминировала тенденция движения влево, ко все более радикальным и бескомпромиссным решениям. Выступая па собрании фабзавкомов 10 апреля, Нейрат заявил, что после установления контроля над оборотом наличных денег и сырьевых ресурсов «для проведения социализации достаточно произнести всего лишь одно слово... Я хотел бы подчеркнуть, что вы должны сердечно поблагодарить за это смелых молодых людей, которые образовали Революционный банковский совет и денно и нощно работали в данном направлении» [15]. Кем же были эти «смелые молодые люди», заставившие Нейрата забыть об осторожности и о договоренностях, достигнутых с руководителями крупнейших банков?
3 апреля 1919 г. группа молодых служащих частных банков Мюнхена, разделявших идеи «второй революции», провела собрание, в ходе которого было решено выработать собственную стратегию социалистических преобразований в банковской сфере. Этот шаг не только отвечал доминирующим настроениям в революционной Германии, но и диктовался пониманием того, что финансовая жизнь в городе зашла в тупик. Сотрудники банков по долгу службы ежедневно сталкивались как с оттоком крупных капиталов, так и с паникой среди мелких вкладчиков. Слухи о предстоящем провозглашении Советской республики будоражили воображение, заставляли думать о реализации собственных политических и карьерных амбиций. Образовывавшиеся повсеместно советы и фабзавкомы представлялись зародышами не только новой власти, но и нового устройства хозяйственной жизни. Большинство из начинающих банковских работников имело за плечами военный опыт, который стимулировал протест против реставрации капиталистической системы довоенного образца. И в то же время они стремились не допустить срыва революционного процесса в «русскую колею», что означало бы силовой захват банков и утверждение там власти некомпетентных «рабочих комиссаров».
7 апреля 1919 г. состоялось учредительное заседание Революционного совета сотрудников банков (der revolutionare Rat der Bankbeamten-Angestellten), который в дальнейшем стал более звучно и кратко именоваться Ревбанксоветом (der revolutionare Bankrat). Заседание открылось в пять часов вечера в пивной «Красный петух», когда Советская Бавария стала уже свершившимся фактом. На него были приглашены банковские работники, являвшиеся активистами СДПГ и НСДПГ, члены фабзавкомов банков, молодые сотрудники баварского Министерства финансов. Нет никаких данных о том, что идея создания Ревбанксовета пришла «сверху», от руководителей БСР. Напротив, это был один из многочисленных примеров проявления инициативы снизу, разбуженной революционным процессом. В ходе дискуссий на заседании 7 апреля вновь говорилось о том, что переход банковской сферы под контроль компетентных лиц позволит избежать вмешательства в нее извне, как это произошло в Советской России и Венгрии.
Важной чертой революционного процесса является оперативное принятие решений. Делегация Ревбанксовета сразу же отправилась в Виттельсбахский /43/ дворец и около 11 час. вечера полуила широкие полномочия для контроля
банковской деятельности на территории БСР. Уже на следующий день во всех финансовых институтах следовало избрать уполномоченных (Bankrate), без подписи которых не являлись действительными административные распоряжения и денежные переводы. Именно на них полагалась борьба с штоком капиталов и наличных денег из Мюнхена [16].
Формальных выборов в Ревбанксовет вечером 7 апреля не состоялось. Инициатор собраний 3 и 7 апреля, сотрудник отделения Пфальцского Банка в Мюнхене Эмиль Мэннер был признан их участниками своим неформальным председателем [17]. Его коллеги по банку Виктор Зандман и Вильгельм Май, а также сотрудники «Дойче Банк» Людвиг Раммлер и Луи Брицено (колумбиец по национальности) составили костяк руководящей группы в Ревбанксовете.
Эмиль Мэннер, которому исполнилось на тот момент 25 лет, остается одной из самых загадочных фигур в истории БСР, хотя он принимал в ней самое активное участие от первых до последних часов, более того — стал инициатором отстранения от власти коммунистов. В отличие от остальных лидеров Советской Баварии никаких данных о Мэннере нет даже на специальном сайте, посвященном истории баварской революции [18]. Это связано с тем, что в отличие от подавляющего большинства баварских коммунаров, убитых в ходе военной операции по «зачистке» Мюнхена или осужденных позже, Мэннеру удалось скрыться, и его дальнейший жизненный путь до сих пор остается неизвестным.
В политической публицистике 1919 г. и опирающейся на нее научной литературе сложился образ Эмиля Мэннера как умеренного и искреннего социалиста, противостоявшего «большевистским тенденциям» в руководстве БСР. Этот образ требует как минимум серьезной корректировки. Предлагавшиеся им финансовые меры отнюдь не отличались умеренностью, хотя и носили системный характер в отличие от необоснованных экспромтов КПГ, ориентированных исключительно на перенесение в Баварию опыта Советской России. Во второй БСР после изгнания приглашенных профессоров Мэннер оказался самым компетентным из десятка народных уполномоченных, составлявших революционное правительство.
Уникальную информацию о его личности и действиях дает доклад, который 31 мая представил военным властям его коллега и соратник по Ревбанксовету Карл Риттер фон Груни [19]. Этот обширный документ был составлен в рамках кампании по поиску бежавших революционеров, и, как можно предположить, стал индульгенцией, освободившей самого Груни от судебного преследования. Психологическая характеристика Мэннера, с которой начинался доклад, была типичной для целого поколения немцев, которое, все еще оставаясь для окружающих молодым, попало в категорию ветеранов войны.
Итак, «ничем не выделявшийся скромный банковский клерк» под воздействием фронтового опыта и военных потрясений стал радикальным социалистом, вступив в ряды НСДПГ. Своим товарищам он рассказывал, что был избран в солдатский совет оккупированного немцами бельгийского города Льеж и участвовал в организации отступления германской армии [20]. На первом этапе революции, в конце 1918 — марте 1919 г., Мэннер работал в ведомстве народного просвещения, созданном при правительстве Эйснера. Там он проявил себя «талантливым оратором, склонным к театрализации своих докладов и выступлений, обладавшим острой реакцией и способностью учитывать мимолетные настроения» аудитории. С искренней надеждой на приход новой эпохи Мэннер встал в ряды идеалистов, «мечтающих улучшить мир и осчастливить народ». Его психологический портрет Груни завершил фразой самого Мэннера, который заявил как-то, что «чувствует себя в большей степени коммунистом, нежели радикальным социалистом» [21]. /44/
Финансовая политика советских властей Баварии в 1919 г.
А.Ю. Ватлин
Вопросы истории. 2014-№6. С. 38-49.
Победоносные революции в Европе нового и новейшего времени ассоциируются с установлением жесткого политического режима, репрессиями по отношению к представителям «старого мира», строительством собственных вооруженных сил и обороной революционных завоеваний от посягательства извне (а иногда и ведением наступательной войны во имя идеалов светлого будущего). В тени остаются финансовые мероприятия революционеров: захват и «перенастройка» банковской системы, введение в оборот новых денег, решение проблемы внутренних и внешних долгов государства. Специальные научные исследования нередко рассматривают их изолированно от ежедневно менявшейся политической конъюнктуры тех лет, от доступного революционным властям объема экономических знаний. Для исторической журналистики интерес представляют лишь отдельные яркие факты, такие как масштаб финансовых экспроприации, коррупция в верхушке новой власти, денежная подпитка со стороны зарубежных соратников. Объединить частные события и процессы в общую картину, насытить ее живыми образами и не упустить важных деталей обещает «микроистория» — методологический подход, разлагающий прошлое на молекулы и атомы обыденных поступков конкретных людей.
Применим ли такой подход к революционной эпохе — судить читателю настоящей статьи. Речь в ней пойдет о финансовой политике революционеров, пришедших к власти с программой немедленных социалистических преобразований. В качестве объекта исследования взята Баварская советская республика (БСР) — явление столь же уникальное, сколь и незаслуженно забытое. Несмотря на то, что ее существование по историческим меркам продолжалось меньше мгновения, а подконтрольная ей территория занимала меньше половины Баварии, опыт БСР дает достаточную почву для размышлений о таких глобальных проблемах современной эпохи, как, например, соотношение идейной доктрины и научного знания, убеждения и насилия в процессе экономических реформ.
Вопрос о том, в какой мере баварская революция 1918—1919 гг. являлась частью общегерманской, а в какой — самостоятельным политическим процессом, до сих пор не получил однозначного ответа. Революционные события в /38/ Баварии, как и по всей Гермамии, были предопределены поражением страны в первой мировой войне, но зашли гораздо дальше, вплоть до установления власти и рабочих советов, за которыми стояли вначале левые социалисты и анархисты (первая БСР, 7—13 апреля), а затем — коммунисты (13—27 апреля 1919 г.). Хотя проведение параллелей с российской революцией выходит за рамки авторского замысла, многие задачи, стоявшие перед мюнхенскими революционерами, равно как и алгоритм их решения, демонстрируют поразительное сходство с тем, что происходило в Петрограде на протяжении 1917 года.
Провозглашение Советской Баварии. Отто Нейрат. О необходимости «второй революции» в Баварии заговорили сразу после убийства руководителя революционного правительства левого социалиста Курта Эйснера 21 февраля 1919 г., когда тот шел на первое заседание-только что избранного земельного парламента — ландтага. Независимая социал-демократическая партия Германии (НСДПГ), Которую возглавлял Эйснер, проиграла выборы в ландтаг, и от ее лидера ожидали заявления об отставке. Удавшееся покушение вновь смешало все карты, на политическую авансцену во второй раз после ноября 1918 г. выдвинулись радикальные силы. Ситуация в Мюнхене на протяжении марта отчасти напоминала известный период «двоевластия» в ходе российской революции 1917 года. С одной стороны, настроенные на продолжение социально-экономических преобразований рабочие и солдаты ориентировались на созванный после убийства Эйснера Революционный Центросовет. С другой — никто не отменял полномочий ландтага, на который сделали ставку представители буржуазно-либеральных партий Баварии и умеренные социалисты (СДПГ).
Поставив на повестку дня вопрос о власти, Центросовет не смог ни заручиться поддержкой Всебаварского съезда рабочих и солдатских советов (который проходил в Мюнхене 25 февраля — 8 марта 1919 г.), ни сосредоточить в своих руках необходимые финансовые ресурсы и рычаги административного управления. Беспомощность его лидеров высмеивал бывший полпред Советской России в Германии Адольф Иоффе, пообщавшийся с посланцем из Мюнхена в начале марта: «Он, например, сообщил, что у них денег нет, и они боятся национализировать банки, но когда я его спросил, взяли ли они Государственный Банк в свои руки, то оказалось, что и это еще не сделано. Очевидно, они не только трусят и боятся принимать решительные меры, но и не знают, что им делать» [1]. Высокомерные оценки Иоффе опирались на опыт большевистской партии в финансовой сфере до и после захвата власти. Как известно, большевики не отличались излишней щепетильностью в денежных вопросах.
Период баварского «двоевластия», которое в гораздо большей степени являлось безвластием, закончился 17 марта 1919 г., когда собравшийся на свое второе заседание ландтаг при молчаливом согласии Центросовета избрал правительство во главе с Иоганном Гофманом. Социал-демократ Гофман начал политику лавирования между радикальными требованиями социальных низов, которые находили свое выражение в пропаганде местных «независимцев» (НСДПГ), коммунистов (КПГ) и пестрой группы анархистов, и сторонниками скорейшего сворачивания революции.
На стороне последних, вошедших в историю как «буржуазный лагерь», выступало и имперское правительство в Берлине (Германская республика продолжала именовать себя «рейхом»), успешно расправившееся с попытками левых радикалов (их называли «спартаковцами» по имени «Союза Спартака», преобразованного в КПГ) взять власть в свои руки по образцу Октябрьского восстания в России. Окончательно запутывало политическую ситуацию в Мюнхене наличие огромного военного гарнизона, солдаты которого не имели ясной политической программы и были склонны поддержать тех политиков, которые обещали поддержку им лично. Немалую роль играли и заметно усилившиеся /39/ сепаратистские настроения, порожденные надеждами на то, что самостоятельной Баварии удастся выторговать для себя более мягкие условия мира, нежели для остальной Германии.
Беспринципное лавирование, пустые обещания и мелкие подачки быстро завели правительство Гофмана в тупик, к концу марта оно лишилось поддержки и слева, и справа. Сторонники ландтага попытались взять ситуацию под свой контроль, объявив о возобновлении его работы. Это вызвало резкие протесты рабочих и солдатских представительств по всей Баварии — 4 апреля из Аугсбурга в Мюнхен пришло требование местного совета о скорейшем провозглашении Баварской Советской республики. Инициатива попала на благоприятную почву — лидеры Центросовета и левых политических партий тут же занялись подготовкой соответствующего воззвания и распределением между собой руководящих постов [2]. 6 апреля, в день провозглашения БСР, ландтаг и правительство Гофмана отправились в добровольное изгнание в город Бамберг, находящийся в Северной Баварии. Проводя параллели с Россией, можно сказать, что это было больше похоже на опричнину, чем на получившее четкие географические очертания двоевластие. Так или иначе, баварская революция вступала в новую, самую острую фазу.
Прошедшие к этому моменту пять месяцев с момента свержения монархии Витгельсбахов в полной мере выявили «узкое место», общее для революционных преобразований в любой стране, — дефицит политических деятелей и управленцев, способных перевести в практическую плоскость стратегические установки новой власти. Контуры «светлого будущего», сформулированные этой властью под давлением социальных низов, включали в себя помимо утверждения принципов парламентской демократии (что было достигнуто на первом этапе революции) радикальный выход за рамки капитализма. Новый социально-экономический строй в Баварии, равно как в России и других странах Центральной Европы, находившихся в революционном потоке, представлялся социалистическим и даже коммунистическим, хотя его конкретное воплощение являлось предметом острых идейных и партийно-политических споров.
Если российские большевики сделали ставку на реализацию собственных программных установок, отказавшись в ходе гражданской войны от привлечения потенциальных союзников извне и установив жесткую партийную диктатуру в советском оформлении, то конгломерат левых социалистических движений в Баварии, не имевший явного и признанного лидера (но имевший перед своими глазами опыт большевистской диктатуры в России)* пошел весной 1919 г. иным путем. В Мюнхен были приглашены известные ученые-экономисты из Германии и сопредельных стран, от которых ожидали делового и «надпартийного» решения задач, стоявших перед революционными силами. Вероятно, свою роль здесь сыграло и характерное для немцев преклонение перед силой науки и ее передовых представителей, облеченных докторской степенью и профессорским званием.
Как правило, это были люди, либо лично знакомые лидерам советского движения в Баварии, либо широко известные благодаря трудам, привлекшим внимание общества своей оригинальностью и радикализмом. Маргиналы в мире экономической науки, они пламенно мечтали проверить на практике собственные теоретические построения. Первым представителем «научного десанта» в революционной Баварии оказался австриец Отто Нейрат. В годы войны он занимался планированием военных поставок в Австро-Венгрии, работал приват-доцентом у Макса Вебера, а в первые месяцы германской революции консультировал саксонские власти [3]. В Мюнхен он был приглашен еще правительством Гофмана, олицетворяя собой готовность последнего к компромиссу с политическими силами, стоявшими левее СДПГ. /40/
26 марта lleiipai возглавил Центральное экономическое ведомство при баварском Министерстве торговли, ремесел и промышленности. Ведомству было поручено в кратчайшие сроки разработать план социализации ключевых отраслей экономики. В те дни краткий визит в Мюнхен нанес Вальтер Ратенау, один из творцов системы военно-бюрократического хозяйствования в годы мировой войны. Он встречался с Нейратом, благосклонно отнесся к его планам и впоследствии признал, что его австрийский собеседник разделял общее для той эпохи романтическое стремление «одним скачком перескочить из старого в новый мир. У русских при их этнически определенном догматизме и оппортунизме это стремление привело к формированию системы, которая, вероятно, просуществует еще несколько лет и надолго останется самым интересным объектом при изучении экономических экспериментов» [4].
С точки зрения Нейрата, являвшегося одним из ведущих представителей «венского кружка экономистов», суть проблемы заключалась не в самой процедуре обобществления, а в организации постоянного контроля над производством. Залогом успеха считалось «внедрение качественно новой системы сбора статистических данных, а также введение безналичного обращения в производственной сфере, что сделает невозможным накопление наличных денег и уклонение от уплаты налогов» [5]. При планировании производства Нейрат предлагал оперировать натуральными величинами, подчеркивая, что это принципиально важно для организации гармоничных отношений между индустриальным и аграрным секторами экономики. Специально для Баварии его концепция предполагала сведение отдельных крестьянских хозяйств в кооперативы, которые объединялись в «особое ведомство, распределяющее удобрения, сельхозмашины, обувь, одежду» в зависимости от количества произведенных и сданных государству продуктов [6].
2 апреля 1919 г. в газете «Мюнхенер пост» появилась пространная статья Нейрата «Социализм, коммунизм и солидаризм», исходным тезисом которой было признание бесповоротного краха капитализма. На смену ему идет планово управляемая экономика, способная в полной мере раскрыть свои преимущества только после обобществления ключевых средств производства. Явные заимствования из марксистской теории перемежались ссылками на христианские заповеди. Статья завершалась призывом «деполитизировать» неизбежные реформы — антикапиталистическим силам следовало отбросить идейные разногласия, сосредоточившись на практических шагах в построении новой социально-экономической системы.
Акцент Нейрата на полный учет и централизованное распределение финансовых и материальных ресурсов, имевшихся в распоряжении баварских властей, выдавал влияние опыта военно-бюрократического регулирования экономики, в котором Германия преусрела гораздо больше, нежели Австро-Венгрия. В статье не содержалось конкретной программы перевода предприятий в общественную собственность, однако еще до ее появления на свет в предпринимательских кругах Баварии приглашение Нейрата и создание Центрального экономического ведомства вызвали состояние, близкое к панике. Союзы торговцев и промышленников выступили с протестами, которые прусский посланник в Мюнхене граф Юлиус фон Цех-Буркерсрода тотчас же переправил в Берлин. Дипломат кайзеровской эпохи, которому еще предстояло сыграть одну из ключевых ролей в разгроме Советской Баварии, увязал популярность «туманных мечтаний о социализации, охвативших широкие массы», с баварским сепаратизмом, который пытается опередить «унитарные устремления» Национального собрания в Веймаре [7].
Провозглашение в Баварии Советской республики стало для Нейрата сигналом к практической реализации своих теоретических разработок. Уже 7 апре/41/ля Центросовет опубликовал постановление о выборах в «местные советы по отраслям», которым и предстояло заняться социализацией. Этот документ подчеркивал недопустимость самовольного захвата собственности «снизу», призывая советские органы на местах проводить единую линию, которая в ближайшее время будет определена Центральным экономическим ведомством Баварии [8].
Преобразования в банковской сфере. Эмиль Мэннер. В первые дни апреля из-за распространения слухов о предстоящем провозглашении Советской республики начался настоящий штурм мюнхенских банков частными вкладчиками, которые обналичивали свои сбережения или переводили их в другие регионы Германии. Проблема оттока денежных средств из-за политической нестабильности в Баварии существовала и ранее. Ввиду того, что пост министра финансов в правительстве Гофмана оставался вакантным, инициативу в этой сфере взял на себя Нейрат, которому пришлось отставить на второй план разработку системных реформ и взяться за «ручное управление» финансовыми потоками.
Еще в марте 1919 г. в Центральном экономическом ведомстве был разработан законопроект, ограничивавший движение наличности: платежи от 5 тыс. марок должны были осуществляться только безналичным путем, а в случае перевода за пределы Баварии, требовалось одобрение соответствующих ведомств. 6 апреля Нейрат провел совещание с руководителями крупнейших частных банков Мюнхена, по итогам которого те согласились с предложенным законопроектом [9].
Постановление, названное «Против оттока капитала», было принято и опубликовано в первый день существования БСР [10]. Но уже на следующий день в печати появилась его новая редакция, радикально ужесточавшая финансовый контроль. Согласно второму варианту постановления, каждый вкладчик мог снять со своего вклада только 100 марок в день, и то при условии, что в соответствующем банке имелись наличные деньги. Исключение делалось для средств, снимаемых со счетов с целью выдачи зарплаты и покрытия производственных расходов, но необходимость подобных расходов должен был в каждом случае подтверждать соответствующий фабрично-заводской комитет. Изъятие наличности из банковских ячеек могло происходить под контролем фабзавкома соответствующего банка в тех же масштабах — не более 100 марок в день и 700 марок в неделю [11].
Практически одновременное появление двух различных директив не являлось чем-то исключительным в условиях ведомственного хаоса первых дней существования БСР, однако оно требует своего объяснения. Жесткий вариант контроля над движением наличных денег был предложен Революционным банковским советом — органом, речь о котором пойдет ниже. Нейрат, несомненно, удивился столь радикальным предложениям, однако оспаривать их не стал, ибо они соответствовали его представлениям о необходимости максимально ограничить денежное обращение. Именно Нейрат вынес второй, более жесткий, вариант на ближайшее заседание Центросовета и добился его принятия без обсуждения по существу [12]. Тем самым был отвергнут курс на сотрудничество с руководителями частных мюнхенских банков, олицетворением которого стало совещание 6 апреля.
8 апреля банки не работали. Очевидно, их руководство успело провести необходимые консультации со своими собственными служащими, вошедшими в Ревбанксовет, и убедить их в том, что второе постановление приведет к полному параличу финансовой сферы. Уже 9 апреля появился третий, компромиссный вариант постановления об ограничении оборота наличных денег, на сей раз в виде «Инструкции финансовым институтам», подписанной членами Ревбанксовета. Сохраняя структуру предшествующего документа, он в шесть /42/ раз повышал максимальный размер ежедневного изътия денег со счета того или иного вкладчика [13]. После падения Советской Баварии банкиры в один голос утверждали, что даже с внесенными поправками данное поставноление нанесло непоправимый ущерб хозяйственной жизни Мюнхена [14]. Но в дни существования первой БСР оно было лишь одним из звеньев непрерывной цепи декретов, постановлений и прокламаций, радикализм которых компенсировался отсуствием механизма проверки их исполнения.
Трехкратная трансформация постановления об ограничении наличного обращения ы течение первых трех дней существования БСР наглядно показывает, что различные концепции и взгляды сторонников новой власти не только сталкивалсь, но и существовали параллельно друг другу. В целом доминировала тенденция движения влево, ко все более радикальным и бескомпромиссным решениям. Выступая па собрании фабзавкомов 10 апреля, Нейрат заявил, что после установления контроля над оборотом наличных денег и сырьевых ресурсов «для проведения социализации достаточно произнести всего лишь одно слово... Я хотел бы подчеркнуть, что вы должны сердечно поблагодарить за это смелых молодых людей, которые образовали Революционный банковский совет и денно и нощно работали в данном направлении» [15]. Кем же были эти «смелые молодые люди», заставившие Нейрата забыть об осторожности и о договоренностях, достигнутых с руководителями крупнейших банков?
3 апреля 1919 г. группа молодых служащих частных банков Мюнхена, разделявших идеи «второй революции», провела собрание, в ходе которого было решено выработать собственную стратегию социалистических преобразований в банковской сфере. Этот шаг не только отвечал доминирующим настроениям в революционной Германии, но и диктовался пониманием того, что финансовая жизнь в городе зашла в тупик. Сотрудники банков по долгу службы ежедневно сталкивались как с оттоком крупных капиталов, так и с паникой среди мелких вкладчиков. Слухи о предстоящем провозглашении Советской республики будоражили воображение, заставляли думать о реализации собственных политических и карьерных амбиций. Образовывавшиеся повсеместно советы и фабзавкомы представлялись зародышами не только новой власти, но и нового устройства хозяйственной жизни. Большинство из начинающих банковских работников имело за плечами военный опыт, который стимулировал протест против реставрации капиталистической системы довоенного образца. И в то же время они стремились не допустить срыва революционного процесса в «русскую колею», что означало бы силовой захват банков и утверждение там власти некомпетентных «рабочих комиссаров».
7 апреля 1919 г. состоялось учредительное заседание Революционного совета сотрудников банков (der revolutionare Rat der Bankbeamten-Angestellten), который в дальнейшем стал более звучно и кратко именоваться Ревбанксоветом (der revolutionare Bankrat). Заседание открылось в пять часов вечера в пивной «Красный петух», когда Советская Бавария стала уже свершившимся фактом. На него были приглашены банковские работники, являвшиеся активистами СДПГ и НСДПГ, члены фабзавкомов банков, молодые сотрудники баварского Министерства финансов. Нет никаких данных о том, что идея создания Ревбанксовета пришла «сверху», от руководителей БСР. Напротив, это был один из многочисленных примеров проявления инициативы снизу, разбуженной революционным процессом. В ходе дискуссий на заседании 7 апреля вновь говорилось о том, что переход банковской сферы под контроль компетентных лиц позволит избежать вмешательства в нее извне, как это произошло в Советской России и Венгрии.
Важной чертой революционного процесса является оперативное принятие решений. Делегация Ревбанксовета сразу же отправилась в Виттельсбахский /43/ дворец и около 11 час. вечера полуила широкие полномочия для контроля
банковской деятельности на территории БСР. Уже на следующий день во всех финансовых институтах следовало избрать уполномоченных (Bankrate), без подписи которых не являлись действительными административные распоряжения и денежные переводы. Именно на них полагалась борьба с штоком капиталов и наличных денег из Мюнхена [16].
Формальных выборов в Ревбанксовет вечером 7 апреля не состоялось. Инициатор собраний 3 и 7 апреля, сотрудник отделения Пфальцского Банка в Мюнхене Эмиль Мэннер был признан их участниками своим неформальным председателем [17]. Его коллеги по банку Виктор Зандман и Вильгельм Май, а также сотрудники «Дойче Банк» Людвиг Раммлер и Луи Брицено (колумбиец по национальности) составили костяк руководящей группы в Ревбанксовете.
Эмиль Мэннер, которому исполнилось на тот момент 25 лет, остается одной из самых загадочных фигур в истории БСР, хотя он принимал в ней самое активное участие от первых до последних часов, более того — стал инициатором отстранения от власти коммунистов. В отличие от остальных лидеров Советской Баварии никаких данных о Мэннере нет даже на специальном сайте, посвященном истории баварской революции [18]. Это связано с тем, что в отличие от подавляющего большинства баварских коммунаров, убитых в ходе военной операции по «зачистке» Мюнхена или осужденных позже, Мэннеру удалось скрыться, и его дальнейший жизненный путь до сих пор остается неизвестным.
В политической публицистике 1919 г. и опирающейся на нее научной литературе сложился образ Эмиля Мэннера как умеренного и искреннего социалиста, противостоявшего «большевистским тенденциям» в руководстве БСР. Этот образ требует как минимум серьезной корректировки. Предлагавшиеся им финансовые меры отнюдь не отличались умеренностью, хотя и носили системный характер в отличие от необоснованных экспромтов КПГ, ориентированных исключительно на перенесение в Баварию опыта Советской России. Во второй БСР после изгнания приглашенных профессоров Мэннер оказался самым компетентным из десятка народных уполномоченных, составлявших революционное правительство.
Уникальную информацию о его личности и действиях дает доклад, который 31 мая представил военным властям его коллега и соратник по Ревбанксовету Карл Риттер фон Груни [19]. Этот обширный документ был составлен в рамках кампании по поиску бежавших революционеров, и, как можно предположить, стал индульгенцией, освободившей самого Груни от судебного преследования. Психологическая характеристика Мэннера, с которой начинался доклад, была типичной для целого поколения немцев, которое, все еще оставаясь для окружающих молодым, попало в категорию ветеранов войны.
Итак, «ничем не выделявшийся скромный банковский клерк» под воздействием фронтового опыта и военных потрясений стал радикальным социалистом, вступив в ряды НСДПГ. Своим товарищам он рассказывал, что был избран в солдатский совет оккупированного немцами бельгийского города Льеж и участвовал в организации отступления германской армии [20]. На первом этапе революции, в конце 1918 — марте 1919 г., Мэннер работал в ведомстве народного просвещения, созданном при правительстве Эйснера. Там он проявил себя «талантливым оратором, склонным к театрализации своих докладов и выступлений, обладавшим острой реакцией и способностью учитывать мимолетные настроения» аудитории. С искренней надеждой на приход новой эпохи Мэннер встал в ряды идеалистов, «мечтающих улучшить мир и осчастливить народ». Его психологический портрет Груни завершил фразой самого Мэннера, который заявил как-то, что «чувствует себя в большей степени коммунистом, нежели радикальным социалистом» [21]. /44/