Русская эмиграция в Маньчжурии: планы вооружённой борьбы с Советским Союзом в 1920-е годы
Между тем военное вторжение на советский Дальний Восток обсуждалось эмигрантами весьма серьёзно, о чём говорит, например, проект организации власти на Дальнем Востоке во главе с наместником... Один из разделов этого документа посвящался созданию на «освобождённом» Дальнем Востоке русских вооружённых сил. В нём признавалось, что комплектование армии в Маньчжурии из-за враждебного отношения русского населения полосы отчуждения к любым военным начинаниям может не состояться. Вместо мобилизации предлагалась вербовка не только русских, но и иностранцев — «сербов, итальянцев, китайцев, монгол, японцев, корейцев и др.», причём подчёркивалось,что «в условиях предстоящих действий разноплемённость будет даже полезна, т[ак] к[ак] предстоящие действия по существу гражданская война, в которой не заинтересованные в войне иноземные элементы особенно ценны как боевая сила»
Хе-хе-хе. Белые патриоты, наемники интернационала, как же.
«ОЖИВЛЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ ВЫЗВАНО... УХУДШЕНИЕМ МЕЖДУНАРОДНОГО ПОЛОЖЕНИЯ СССР»
Русская эмиграция в Маньчжурии: планы вооружённой борьбы с Советским Союзом в 1920-е годы
Военно-исторический журнал. №7-2014. С.64-67.
В августовском выпуске «Военно-исторического журнала» за 2013 год была опубликована статья Е.Н. Наземцевой об особенностях антисоветской деятельности русской военной эмиграции на Дальнем Востоке и усилиях генерал-лейтенанта А.С. Лукомского по её консолидации. В предлагаемой вниманию читателей статье журнал продолжает данную тему, рассказывая о том периоде, когда главная роль в объединении дальневосточных белогвардейских сил перешла к генерал-лейтенанту Д.Л. Хорвату.
Поражение белых армий в ходе Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке повлекло за собой образование в Маньчжурии значительной эмигрантской колонии. В докладе «О положении на Дальнем Востоке» от 1 июня 1927 года, составленном для Русского общевоинского союза (РОВС), говорилось, что в полосе отчуждения КВЖД и прилегающих к ней районах находилось около 20 тыс. военных,половину из которых, в случае антибольшевистского выступления, можно было снова привлечь к службе [1]. Однако организация подобного выступления на тот период осложнялась рядом обстоятельств.
До середины 1920-х годов на Дальнем Востоке наблюдался относительный период затишья, связанный с дипломатическими успехами СССР в Маньчжурии.и активной «советизацией» русского населения в полосе отчуждения КВЖД. Среди эмиграции царила растерянность, у неё не было авторитетного лидера, и хотя и в самой Маньчжурии, и в полосе отчуждения действовало несколько десятков политических и общественных эмигрантских организаций, ни одна из них не имела серьёзного влияния: всё тонуло в бесконечных спорах, интригах, борьбе за приоритеты. В этих условиях большинство эмигрантов занимались элементарным выживанием. Бывший каппелевец В.А. Морозов, объясняя причины этой политической инертности, писал в своих воспоминаниях: «Первые три—пять лет своего существования эмиграция "устраивалась", создавала свои жизненные условия, и общественная жизнь её не интересовала. Не до того было. Эмигрантская масса, как всегда, искала покоя и хотела приносить как можно меньше жертв. Нужны были какие-то идеи и люди, их исповедующие и разъясняющие, чтобы эмиграция сдвинулась с места. А эти идеи и люди обнаружились не сразу» [2]. К тому же подавляющее большинство жителей советского Дальнего Востока враждебно относились к белым. Генерал В.Д. Косьмин считал, что нужно было сначала заручиться поддержкой населения, «привлечь в свои ряды как многочисленное офицерство, находящееся в Красной Армии, так и всю массу красноармейцев, из которых, в сущности, и должна состоять наша армия, т[ак] к[ак] своих людей у нас мало» [3].
В силу этого антибольшевистская работа в Маньчжурии ограничивалась выпадами против СССР в эмигрантской прессе, распространением листовок антисоветского содержания во время праздников 1 мая и 7 ноября, а также отдельными террористическими актами и вылазками вооружённых групп на советскую территорию. Однако руководство РОВС в Париже не одобряло подобные выступления, считая их выгодными «только для большевиков», и требовало тщательной подготовки кадров для развёрнутой антикоммунистической борьбы. Генерал-лейтенант барон А.П. Будберг в письме от 17 сентября 1925 года генерал-лейтенанту А.С. Лукомскому, уполномоченному по делам Дальнего Востока при великом князе Николае Николаевиче, ратовал за срочные меры по «сбору и сохранению уцелевших остатков сибирских белых армий», среди которых «очень много чрезвычайно ценного материала, постепенно распыляющегося и гибнущего» [4]. Успех антибольшевистской работы барон связывал с выбором главного руководителя движения, но не видел в числе оставшихся в Маньчжурии военачальников подходящего человека, который «не соприкасался бы с прежними сибирскими передрягами и вообще с ошибками белого движения» [5].
Тем не менее претендентов на руководящую роль в деле освобождения Сибири от большевиков имелось предостаточно, в частности: Совет уполномоченных организаций автономной Сибири, Общество русских эмигрантов в Трёх восточных провинциях, Дальневосточный комитет защиты Родины, два союза казаков, Русское национальное объединение в Харбине, Комитет защиты прав и интересов русских в Шанхае и ряд других Каждая из организаций хотела бы видеть во главе движения своего /64/ кандидата, но следовало учитывать позицию китайцев, прежде всего маршала Чжан Цзолина, и японского командования. В китайских кругах большим авторитетом пользовался генерал-лейтенант (1911) Д.Л. Хорват, его поддерживали также казачьи союзы и ряд других эмигрантских организаций. Точку в этом процессе поставил великий князь Николай Николаевич, назначив в начале 1927 года Хорвата главой белой эмиграции в Китае.
Дмитрий Леонидович Хорват (1858—1937) — на Дальнем Востоке был фигурой весьма колоритной. Инженер-путеец по образованию, он был руководителем строительства, затем управляющим КВЖД, после Февральской революции — комиссаром Временного правительства на КВЖД, летом 1918 года ему пришлось в силу сложившихся обстоятельств объявить себя временным верховным российским правителем на Дальнем Востоке, а в 1918—1919 гг. стать уполномоченным адмирала А.В. Колчака в этом регионе. Однако, несмотря на широкую популярность, его власть так и не признали ни атаман Григорий Михайлович Семёнов, ни Николай Львович Гондатти — учёный и государственный деятель, бывший томский губернатор (1908—1911) и Приамурский генерал-губернатор (1911—1917), затем начальник земельного отдела Управления КВЖД, ни Николай Дионисьевич Меркулов — бывший военно-морской министр в Приамурском временном правительстве, советник и друг генерал-лейтенанта Чжан Цзучана, сподвижника Чжан Цзолина, ни сибирские областники и легитимисты. Хотя всё это вызывало разнобой в политической деятельности эмигрантских организаций, Д.Л. Хорват активно взялся за упорядочение их антикоммунистической направленности. Прежде всего он обратился ко всем «национальным русским организациям и офицерским союзам» с просьбой присылать ему осведомительные материалы по вопросам общей обстановки на советском Дальнем Востоке. Его интересовали «реальные силы красных, настроения населения и возможности помощи антикоммунистической работе самого населения извне», а также сведения о положении дальневосточной эмиграции, в частности, «сколько людей можно использовать как боевой материал для пополнения русских частей» как на территории Китая, так и на советской территории. Генерал-лейтенант просил выделять сведения о группировках частей Красной армии в дальневосточных
областях, их вооружении, обмундировании, снабжении, занятиях и манёврах; настроениях комсостава, коммунистов, беспартийных, рядовых красноармейцев; об отношении различных групп населения к Красной армии и возможности участия тех или иных воинских частей в вооружённых выступлениях против советской власти. Его интересовали также сведения о настроениях различных групп населения советского Дальнего Востока по отношению к новой власти, их активности и экономическом положении, возможности участия в вооружённых выступлениях и о том, что желает население получить от белой эмиграции [6].
Среди бумаг в архиве Д.Л. Хорвата в «Музее семьи Бенуа» (Д.Л. Хорват был женат на Камилле Бенуа — представительнице семьи, внёсшей большой вклад в развитие русской культуры) в Петергофе хранятся многочисленные сводки, информационные бюллетени, агентурные донесения тех лет из Маньчжурии. Авторы некоторых из них пытались давать стратегическую оценку событиям, происходившим на сопредельной территории.Так, в одной из сводок от 30 ноября 1927 года говорилось о положении в Амурской области: «1) Красная Армия для внешней войны не подготовлена, а для внутренней — представляет достаточную силу, и требуется ещё большая и усиленная работа по пропаганде и разложению; 2) население,хотя и вполне созрело в своём отрицательном отношении к советской власти, но распылено и не имеет никакой возможности организоваться, необходимо поэтому принимать все меры к поднятию активности среди населения, хотя бы пока для пассивного сопротивления власти и для разоружения коммунистического аппарата на местах; 3) для работы среди населения пускать пока только маленькие группы в 3—5 человек, дабы не вызывать подозрения советской] власти и не подводить население под напрасные удары» [7].
Надо заметить: большая часть агентурных сводок относится к 1927 году. Всплеск «белой активности» следует, на мой взгляд, связывать с ослаблением позиций СССР в Китае, вызванным поражением революционных сил и установлением власти Чан Кай-ши. Заместитель начальника 4 отдела Штаба РККА Б.Б. Бортнов-ский в письме от 6 октября 1927 года заместителю народного комиссара иностранных дел Л.М. Карахану, сообщая о встрече 12 августа Семёнова и Хорвата в Пекине и о других «настораживающих событиях», заключал: «1. Оживление деятельности белогвардейцев вызвано неблагоприятным ходом для СССР событий в Центральном Китае, ухудшением международного положения СССР в целом (англо-советский разрыв), антисоветским выступлением Чжан Цзолина на КВЖД, новым реакционным курсом японской политики в Маньчжурии. 2. Активность белых инспирируется, по-видимому, Англией и Японией с целью создания военных и политических осложнений для СССР на Забайкальской и Приморской границах. 3. Белые организации не обладают достаточными материальными ресурсами и военной силой для создания серьёзной угрозы СССР на Дальнем Востоке. Это не исключает, однако, возможности отдельных диверсионных выступлений на территории нашего Приморья и Забайкалья со стороны вооружённых белоотрядов. Основная цель этих выступлений, поддерживаемых Англией и Японией, — создание поводов для распространения слухов и ложной информации о недовольстве крестьян,"крестьянско-партизанском" движении в приграничных областях нашего Дальнего Востока» [8]. Таким образом, адекватно оценивая обстановку, советская сторона не считала белых серьёзной военной угрозой, хотя не исключала их пропагандистских ходов против СССР.
Между тем военное вторжение на советский Дальний Восток обсуждалось эмигрантами весьма серьёзно, о чём говорит, например, проект организации власти на Дальнем Востоке во главе с наместником, назначенным путём соглашения «представителей России за границей с союзными державами и признанием его правительством той державы, которая будет водворять порядок в крае» [9]. Один из разделов этого документа посвящался созданию на «освобождённом» Дальнем Востоке русских вооружённых сил. В нём признавалось, что комплектование армии в Маньчжурии из-за враждебного отношения русского населения полосы отчуждения к любым военным начинаниям может не состояться. Вместо мобилизации предлагалась вербовка не только русских, но и иностранцев — «сербов,итальянцев, китайцев, монгол, японцев, корейцев и др.», причём подчёркивалось,что «в условиях предстоящих действий разноплемённость будет даже полезна, т[ак] к[ак] предстоящие действия по существу гражданская война, в которой не заинте/65/ресованные в войне иноземные элементы особенно ценны как боевая сила» [10].
Главное внимание при формировании предлагалось обратить на установление строжайшей дисциплины и организацию надлежащего обучения. «Не следует забывать, что противник по сравнению с нами не так уж плох, как это рисуют себе некоторые: в самом деле, большая часть его солдат искренне верит в законность и понимает выгоду большевизма... Следует ожидать упорного сопротивления... Отсюда только один вывод; необходимо подавляющей численности противопоставить качество не в смысле одушевления и прочих хороших чувств, а в смысле дисциплины, организации и обучения, доведённого до степени дрессировки, а также снабжения новейшими техническими средствами» [11].
В другом документе из архива Д.Л. Хорвата, посвященном анализу военного вторжения на Дальний Восток, анонимный автор, возможно, бывший советник и переводчик Д.Л. Хорвата В.О. Кломм, призывая избежать ошибок Гражданской войны, указывал на ряд слабых мест в проекте возможного захвата Дальнего Востока. Помимо материального обеспечения операции и тактических моментов автора волновал также процесс формирования белых русских частей в Китае. В частности, он указывал на следующие обстоятельства: «1) Беженцы, входившие некогда в состав антибольшевистских сил, ныне сильно разбросаны по Китаю; 2) часть из них, так или иначе, пристроились, и, быть может, не пожелают пойти на предприятие, которое им может показаться рискованным; 3) остальные, в силу претерпленных лишений и невзгод, частью деморализованы, частью физически совсем ослаблены, а многие даже просто спились, охулиганились и сидят по китайским тюрьмам; 4) во всяком случае, потребуется немало времени, трудов и расходов, чтобы собрать этих людей, обмундировать, обучить и дисциплинировать их; 5) едва ли легко будет найти здесь достаточно многочисленный надёжный и сведущий командный состав» [12]. Автор высказал ряд сомнений и по поводу использования китайских войск: не приведёт ли это к серьёзному столкновению между Китаем и Советской Россией и осложнению международной обстановки; как отнесутся к этому остальные державы; кто будет командовать китайскими войсками; в какую форму они будут одеты: в русскую или китайскую; найдётся ли достаточный штат переводчиков для поддержания связи с этими войсками; а главное, как отнесётся население к появлению этого «чужеземного элемента, к тому же мало долюбливаемого и легко предающегося эксцессам» [13]. Ещё один вопрос заботил автора записки: как удержаться на завоёванной территории,«если даже удастся на первых порах продвинуться до Байкала»? Единственный выход он видел в обращении к защите великих держав: «Если б последние решились категорически заявить большевикам: "руки прочь!" и притом сделали бы недвусмысленные приготовления на всякий случай, то это одно лишь могло бы побудить Москву поджать хвост и пойти на какой-нибудь компромисс, признание независимости русского Дальнего Востока» [14]. Но всё же главным в удержании власти автор считал «привлечение и закрепление за собою симпатий и содействие населения, что может быть достигнуто только гуманным отношением и заботами об удовлетворении в возможно большей степени его экономических потребностей» [15]. Впрочем, все эти проекты, как и организация антибольшевистского движения в дальневосточных русских областях, были свёрнуты после оккупации японцами Маньчжурии.
Параллельно организациям, подчинённым Д.Л. Хорвату, свои планы по захвату советского Дальнего Востока вынашивали и представители сибирского областничества. Совет уполномоченных организаций автономной Сибири в Харбине,считавший, что он является истинным представителем Сибири, полагал, что при её «освобождении» от большевиков власть должна быть передана в руки этих организаций, чтобы «общими и дружными усилиями освободить и восстановить Великую Россию» [16].
Один из лидеров сибирского движения, бывший товарищ министра иностранных дел Временного Сибирского правительства и министр иностранных дел в правительстве братьев Меркуловых (Владивосток, 1922) профессор М.П. Головачёв, которому отводилась роль будущего главы Временного Сибирского правительства, позже утверждал, что члены Совета уполномоченных (он не называл их фамилий, боясь навредить) в начале 1930 года посетили Западную Сибирь и создали там общий штаб, имевший более или менее регулярную связь с Харбином и ждавший сигнала к выступлению, когда будет решён вопрос о поддержке сибирского движения Японией [17].
После освобождения дальневосточных областей от власти коммунистов, а это предполагалось совершить в течение двух месяцев всего тремя партизанскими отрядами численностью до полутора тысяч человек под командованием полковника Патиешвили, намечалось организовать временное правительство и ввести на «освобождённой» территории законы Российской империи.
Сибирское движение было поддержано православной церковью в лице митрополита, потом архиепископа Харбинского и Маньчжурского Мефодия — тоже сибиряка, архиепископа из Оренбурга. В письме митрополиту Антонию (Храповицкому) от 4 февраля 1927 года Мефодий писал, что японцы обещают выдать колчаковские деньги — до 10 млн — и признать Сибирское временное правительство [18]. Но перемены политической ориентации Японии, произошедшие не без усилий советской дипломатии, разбили надежды «сибиряков» на возобновление борьбы. М.П. Головачёв позже утверждал, что до 1933 года, по его мнению, имелись все предпосылки для свержения со «сравнительной лёгкостью» коммунизма «в Сибири, а затем и в России, но изменение политики Японии роковым образом помешало осуществиться этой возможности» [19].
Японская сторона, в свою очередь, также рассчитывала на сотрудничество с теми или иными эмигрантскими группировками, используя их в противостоянии с СССР, а также в борьбе с английской, американской, французской и другими разведками. Впрочем, русские эмигранты работали и на другие иностранные разведки. Эмигрант бывший полковник Н.А. Мартынов называл такую деятельность «частью антикоммунистической работы» по примеру прежних революционеров, ведших борьбу против правительства Российской империи,«кооперируя с разными представителями разных государств, которые и снабжали их деньгами, выясняя через них все нужные данные об Императорской армии, а также жизнь государства Российского во всех разрезах» [20]. Справедливости ради надо сказать, что генерал-лейтенант Д.Л. Хорват и лидер Дальневосточного отдела РОВС генерал-лейтенант М.К. Дитерихс были против сотрудничества с иностранцами, подозревая их в территориальных притязаниях на российские земли, и потому считали «недопустимым /66/ завоевание России русскими силами совместно с варягами всяких цветов и оттенков» [21].
Широко сотрудничали эмигранты и с китайскими властями. В деле сопротивления советскому влиянию в Маньчжурии их интересы совпадали. Китайцы использовали русских эмигрантов как в своих учреждениях, так и в полиции. Газета «China Advertiser» (Пекин) от 19 октября 1929 года в статье «Влияние "белых" русских в Маньчжурии» писала: «Китайцы уверены, что "белые", знакомые со всеми плюсами и минусами советского строя, могут быть использованы Китаем для своей выгоды, конечно, при умелом с ними обращении. Поэтому они старались расположить к себе "белых". Китайцы преуспели в этом, давая "белым" возможность существования; в настоящее время они являются верными союзниками Китая и противодействуют советской деятельности. Утверждают, что до 5 тыс. человек "белых" находятся на службе у китайского правительства; все они враги коммунизма. Многие работают в сыскном отделении и установили тесную связь со своими коллегами, работающими в различных районах против Советской России. Полагают, что все начинания Советской России в Китае обречены на неудачу до тех пор,пока в Северной Маньчжурии имеется налицо влияние "белых" русских» [22].
При планировании вооружённого вторжения на территорию Дальнего Востока вопрос о средствах был едва ли не основным. Надежды при этом возлагались на Японию. Японцы помогали, но весьма скупо. Да и желавших получать деньги было немало. Так, сибирским областникам требовалось, и это лишь на первое время, 200 тыс. иен для закупки вооружения, боеприпасов и продовольствия. У других запросы были выше. Генерал-майор П.Г. Бурлин, ответственный за военную подготовку в Дальневосточном отделе РОВС, в письме А.С. Лукомскому от 11 августа 1927 года определял ежемесячную смету только в период подготовки освободительного движения в 110 тыс. иен. Сюда входили ежемесячные расходы на организацию воинских групп —10 тыс., агитацию и пропаганду — 20 тыс., организацию партизанских отрядов — 20 тыс., разведывательную работу в русских областях Дальнего Востока — 25 тыс., на работу центра и разъезды — 25 тыс., на организацию и подготовку аппарата государственного управления — 10 тыс. Таким образом, на 6 месяцев подготовительного периода требовалось 660 тыс. иен. Кроме того, требовались деньги на организацию перехода на сторону «белых» частей Красной армии и красных партизан — 250 тыс., на сосредоточение войск в исходных пунктах, их размещение, доставку оружия и снабжения — 450 тыс., на содержание и жалованье войскам, выдачу пособия семьям — 78 тыс., а также на обмундирование, обувь, лошадей, амуницию, инженерное снабжение, артиллерию, санитарное снабжение и т.д. — около 9 млн иен. Всего же, по самым скромным подсчётам, Бурлин оценивал общую смету в 11 млн 300 тыс. иен [23].
Возможности эмигрантских организаций, осевших в Маньчжурии, в качестве военной силы против Советской России интересовали не только РОВС. Так, в середине 1929 года Высший монархический совет — создан в Рейхенгаллье (Бавария, 1921 г.), существует до настоящего времени (Монреаль, Канада) — направил в Харбин группу офицеров во главе с капитаном 1 ранга К.К. Шубертом с целью уточнить вероятность участия эмигрантов в антикоммунистической борьбе на Дальнем Востоке. В Харбине Шуберт установил связь с так называемым Центром действий — объединением молодых офицеров Генерального штаба под председательством полковника Н.И. Белоцерковского.
Центр действий готовил операции в Приморье и Забайкалье. При его поддержке в августе 1929 года состоялись два рейда партизанского отряда полкрвника Ф.Д. Назарова в Приморье, однако оба неудачных. Тем не менее идеологи Белого движения пытались выдать желаемое за действительное. Н.А. Мартынов, например, в своих воспоминаниях писал, что это была «кажущаяся бесполезность»: «Полковник Назаров своими двумя рейдами всполошил Дальневосточное Красное Военное и политическое командование. Бывшее в этот отрезок времени брожение среди населения усилилось и приняло часто грозные для дальневосточных властей симптомы, которые им пришлось, как они говорили, выкорчёвывать» [24].
Антикоммунистической борьбой в Маньчжурии, кроме РОВСа и сибирских областников, занимались также казачьи и фашистские организации, Братство русской правды, Трудовая крестьянская партия, Рабоче-крестьянская казачья партия и прочие. Однако их усилиям не суждено было увенчаться успехом. Причиной тому послужили не только нехватка средств и сохранявшаяся раздробленность эмигрантских групп, но и успехи как советской дипломатии, так и Особой Дальневосточной армии в советско-китайском вооружённом конфликте 1929 года. Оккупация же Маньчжурии Японией в 1931 году привела к тому, что все связи эмиграции в Маньчжурии с европейскими центрами в Европе, а также с Д.Л. Хорватом, находившимся в Пекине, были прерваны. Большинство эмигрантских организаций Маньчжурии оказались в полной зависимости от японцев, которые использовали их исключительно в своих целях.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 5826. On. 1. Д. 162. Л. 37.
2. Российский государственный архив литературы и искусства. Ф. 1337. Оп. 5. Д. 11. Л. 16,68.
3. ГА РФ. Ф. 5826. On. 1. Д. 136. Л. 114.
4. Там же. Л. 32.
5. Там же. Л. 33.
6. Государственный музей-заповедник (ГМЗ) «Петергоф». Фонд «Архив музея семьи Бенуа». ПДМБ 4710-ар. Л. 1.
7. Там же. ПДМБ 4709-ар. Л. 1-15.
8. Архив внешней политики Российской Федерации. Ф. 8. Оп. 10. П. 26. Д. 92. Л. 9.
9. ГМЗ «Петергоф». Фонд «Архив музея семьи Бенуа». ПДМБ 5075-ар. Проект организации власти на Дальнем Востоке. Харбин, б/д, б/п. Л. 1—18.
10. Там же. Л. 6.
11. Там же. Л. 7.
12. Там же. ПДМБ 2421-ар. Некоторые вопросы и мысли, вызываемые задуманным делом. Б/д [1927], б/п. Л. 2, 3.
13. Там же. Л. 3,4.
14. Там же. Л. 5.
15. Там же. Л. 6.
16. Листовка Совета уполномоченных организаций автономной Сибири [1929J // М.Р Golovachev Collection. Box #6. Bakhmeteff Archive of Russian and East European History and Culture, Rare Book and Manuscript Library, Columbia University (BAR).
17. Головачёв М.П. Рукопись «Сибирское движение и коммунизм» // М.Р. Golovachev Collection. Box #1. BAR.
18. ГА РФ. Ф. 5826. On. 1. Д. 141. Л. 15.
19. Головачёв М.П. Указ. соч.
20. См.: Мартынов Н.А. О жизни и политических событиях в Харбине, в Маньчжурии и на Дальнем Востоке за период 1923—1948 гт. // NA. Martynov collection. Box #1. BAR.
21. ГА РФ. Ф. 5826. On. 1. Д. 141. Л. 9.
22. Российский государственный исторический архив. Ф. 323. Оп. 5. Д. 1355. Л. 211, 212.
23. ГА РФ. Ф. 5826. On. 1. Д. 142. Л. 39.
24. Мартынов Н.А. Указ. соч.
М.В. КРОТОВА
Хе-хе-хе. Белые патриоты, наемники интернационала, как же.
«ОЖИВЛЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ ВЫЗВАНО... УХУДШЕНИЕМ МЕЖДУНАРОДНОГО ПОЛОЖЕНИЯ СССР»
Русская эмиграция в Маньчжурии: планы вооружённой борьбы с Советским Союзом в 1920-е годы
Военно-исторический журнал. №7-2014. С.64-67.
В августовском выпуске «Военно-исторического журнала» за 2013 год была опубликована статья Е.Н. Наземцевой об особенностях антисоветской деятельности русской военной эмиграции на Дальнем Востоке и усилиях генерал-лейтенанта А.С. Лукомского по её консолидации. В предлагаемой вниманию читателей статье журнал продолжает данную тему, рассказывая о том периоде, когда главная роль в объединении дальневосточных белогвардейских сил перешла к генерал-лейтенанту Д.Л. Хорвату.
Поражение белых армий в ходе Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке повлекло за собой образование в Маньчжурии значительной эмигрантской колонии. В докладе «О положении на Дальнем Востоке» от 1 июня 1927 года, составленном для Русского общевоинского союза (РОВС), говорилось, что в полосе отчуждения КВЖД и прилегающих к ней районах находилось около 20 тыс. военных,половину из которых, в случае антибольшевистского выступления, можно было снова привлечь к службе [1]. Однако организация подобного выступления на тот период осложнялась рядом обстоятельств.
До середины 1920-х годов на Дальнем Востоке наблюдался относительный период затишья, связанный с дипломатическими успехами СССР в Маньчжурии.и активной «советизацией» русского населения в полосе отчуждения КВЖД. Среди эмиграции царила растерянность, у неё не было авторитетного лидера, и хотя и в самой Маньчжурии, и в полосе отчуждения действовало несколько десятков политических и общественных эмигрантских организаций, ни одна из них не имела серьёзного влияния: всё тонуло в бесконечных спорах, интригах, борьбе за приоритеты. В этих условиях большинство эмигрантов занимались элементарным выживанием. Бывший каппелевец В.А. Морозов, объясняя причины этой политической инертности, писал в своих воспоминаниях: «Первые три—пять лет своего существования эмиграция "устраивалась", создавала свои жизненные условия, и общественная жизнь её не интересовала. Не до того было. Эмигрантская масса, как всегда, искала покоя и хотела приносить как можно меньше жертв. Нужны были какие-то идеи и люди, их исповедующие и разъясняющие, чтобы эмиграция сдвинулась с места. А эти идеи и люди обнаружились не сразу» [2]. К тому же подавляющее большинство жителей советского Дальнего Востока враждебно относились к белым. Генерал В.Д. Косьмин считал, что нужно было сначала заручиться поддержкой населения, «привлечь в свои ряды как многочисленное офицерство, находящееся в Красной Армии, так и всю массу красноармейцев, из которых, в сущности, и должна состоять наша армия, т[ак] к[ак] своих людей у нас мало» [3].
В силу этого антибольшевистская работа в Маньчжурии ограничивалась выпадами против СССР в эмигрантской прессе, распространением листовок антисоветского содержания во время праздников 1 мая и 7 ноября, а также отдельными террористическими актами и вылазками вооружённых групп на советскую территорию. Однако руководство РОВС в Париже не одобряло подобные выступления, считая их выгодными «только для большевиков», и требовало тщательной подготовки кадров для развёрнутой антикоммунистической борьбы. Генерал-лейтенант барон А.П. Будберг в письме от 17 сентября 1925 года генерал-лейтенанту А.С. Лукомскому, уполномоченному по делам Дальнего Востока при великом князе Николае Николаевиче, ратовал за срочные меры по «сбору и сохранению уцелевших остатков сибирских белых армий», среди которых «очень много чрезвычайно ценного материала, постепенно распыляющегося и гибнущего» [4]. Успех антибольшевистской работы барон связывал с выбором главного руководителя движения, но не видел в числе оставшихся в Маньчжурии военачальников подходящего человека, который «не соприкасался бы с прежними сибирскими передрягами и вообще с ошибками белого движения» [5].
Тем не менее претендентов на руководящую роль в деле освобождения Сибири от большевиков имелось предостаточно, в частности: Совет уполномоченных организаций автономной Сибири, Общество русских эмигрантов в Трёх восточных провинциях, Дальневосточный комитет защиты Родины, два союза казаков, Русское национальное объединение в Харбине, Комитет защиты прав и интересов русских в Шанхае и ряд других Каждая из организаций хотела бы видеть во главе движения своего /64/ кандидата, но следовало учитывать позицию китайцев, прежде всего маршала Чжан Цзолина, и японского командования. В китайских кругах большим авторитетом пользовался генерал-лейтенант (1911) Д.Л. Хорват, его поддерживали также казачьи союзы и ряд других эмигрантских организаций. Точку в этом процессе поставил великий князь Николай Николаевич, назначив в начале 1927 года Хорвата главой белой эмиграции в Китае.
Дмитрий Леонидович Хорват (1858—1937) — на Дальнем Востоке был фигурой весьма колоритной. Инженер-путеец по образованию, он был руководителем строительства, затем управляющим КВЖД, после Февральской революции — комиссаром Временного правительства на КВЖД, летом 1918 года ему пришлось в силу сложившихся обстоятельств объявить себя временным верховным российским правителем на Дальнем Востоке, а в 1918—1919 гг. стать уполномоченным адмирала А.В. Колчака в этом регионе. Однако, несмотря на широкую популярность, его власть так и не признали ни атаман Григорий Михайлович Семёнов, ни Николай Львович Гондатти — учёный и государственный деятель, бывший томский губернатор (1908—1911) и Приамурский генерал-губернатор (1911—1917), затем начальник земельного отдела Управления КВЖД, ни Николай Дионисьевич Меркулов — бывший военно-морской министр в Приамурском временном правительстве, советник и друг генерал-лейтенанта Чжан Цзучана, сподвижника Чжан Цзолина, ни сибирские областники и легитимисты. Хотя всё это вызывало разнобой в политической деятельности эмигрантских организаций, Д.Л. Хорват активно взялся за упорядочение их антикоммунистической направленности. Прежде всего он обратился ко всем «национальным русским организациям и офицерским союзам» с просьбой присылать ему осведомительные материалы по вопросам общей обстановки на советском Дальнем Востоке. Его интересовали «реальные силы красных, настроения населения и возможности помощи антикоммунистической работе самого населения извне», а также сведения о положении дальневосточной эмиграции, в частности, «сколько людей можно использовать как боевой материал для пополнения русских частей» как на территории Китая, так и на советской территории. Генерал-лейтенант просил выделять сведения о группировках частей Красной армии в дальневосточных
областях, их вооружении, обмундировании, снабжении, занятиях и манёврах; настроениях комсостава, коммунистов, беспартийных, рядовых красноармейцев; об отношении различных групп населения к Красной армии и возможности участия тех или иных воинских частей в вооружённых выступлениях против советской власти. Его интересовали также сведения о настроениях различных групп населения советского Дальнего Востока по отношению к новой власти, их активности и экономическом положении, возможности участия в вооружённых выступлениях и о том, что желает население получить от белой эмиграции [6].
Среди бумаг в архиве Д.Л. Хорвата в «Музее семьи Бенуа» (Д.Л. Хорват был женат на Камилле Бенуа — представительнице семьи, внёсшей большой вклад в развитие русской культуры) в Петергофе хранятся многочисленные сводки, информационные бюллетени, агентурные донесения тех лет из Маньчжурии. Авторы некоторых из них пытались давать стратегическую оценку событиям, происходившим на сопредельной территории.Так, в одной из сводок от 30 ноября 1927 года говорилось о положении в Амурской области: «1) Красная Армия для внешней войны не подготовлена, а для внутренней — представляет достаточную силу, и требуется ещё большая и усиленная работа по пропаганде и разложению; 2) население,хотя и вполне созрело в своём отрицательном отношении к советской власти, но распылено и не имеет никакой возможности организоваться, необходимо поэтому принимать все меры к поднятию активности среди населения, хотя бы пока для пассивного сопротивления власти и для разоружения коммунистического аппарата на местах; 3) для работы среди населения пускать пока только маленькие группы в 3—5 человек, дабы не вызывать подозрения советской] власти и не подводить население под напрасные удары» [7].
Надо заметить: большая часть агентурных сводок относится к 1927 году. Всплеск «белой активности» следует, на мой взгляд, связывать с ослаблением позиций СССР в Китае, вызванным поражением революционных сил и установлением власти Чан Кай-ши. Заместитель начальника 4 отдела Штаба РККА Б.Б. Бортнов-ский в письме от 6 октября 1927 года заместителю народного комиссара иностранных дел Л.М. Карахану, сообщая о встрече 12 августа Семёнова и Хорвата в Пекине и о других «настораживающих событиях», заключал: «1. Оживление деятельности белогвардейцев вызвано неблагоприятным ходом для СССР событий в Центральном Китае, ухудшением международного положения СССР в целом (англо-советский разрыв), антисоветским выступлением Чжан Цзолина на КВЖД, новым реакционным курсом японской политики в Маньчжурии. 2. Активность белых инспирируется, по-видимому, Англией и Японией с целью создания военных и политических осложнений для СССР на Забайкальской и Приморской границах. 3. Белые организации не обладают достаточными материальными ресурсами и военной силой для создания серьёзной угрозы СССР на Дальнем Востоке. Это не исключает, однако, возможности отдельных диверсионных выступлений на территории нашего Приморья и Забайкалья со стороны вооружённых белоотрядов. Основная цель этих выступлений, поддерживаемых Англией и Японией, — создание поводов для распространения слухов и ложной информации о недовольстве крестьян,"крестьянско-партизанском" движении в приграничных областях нашего Дальнего Востока» [8]. Таким образом, адекватно оценивая обстановку, советская сторона не считала белых серьёзной военной угрозой, хотя не исключала их пропагандистских ходов против СССР.
Между тем военное вторжение на советский Дальний Восток обсуждалось эмигрантами весьма серьёзно, о чём говорит, например, проект организации власти на Дальнем Востоке во главе с наместником, назначенным путём соглашения «представителей России за границей с союзными державами и признанием его правительством той державы, которая будет водворять порядок в крае» [9]. Один из разделов этого документа посвящался созданию на «освобождённом» Дальнем Востоке русских вооружённых сил. В нём признавалось, что комплектование армии в Маньчжурии из-за враждебного отношения русского населения полосы отчуждения к любым военным начинаниям может не состояться. Вместо мобилизации предлагалась вербовка не только русских, но и иностранцев — «сербов,итальянцев, китайцев, монгол, японцев, корейцев и др.», причём подчёркивалось,что «в условиях предстоящих действий разноплемённость будет даже полезна, т[ак] к[ак] предстоящие действия по существу гражданская война, в которой не заинте/65/ресованные в войне иноземные элементы особенно ценны как боевая сила» [10].
Главное внимание при формировании предлагалось обратить на установление строжайшей дисциплины и организацию надлежащего обучения. «Не следует забывать, что противник по сравнению с нами не так уж плох, как это рисуют себе некоторые: в самом деле, большая часть его солдат искренне верит в законность и понимает выгоду большевизма... Следует ожидать упорного сопротивления... Отсюда только один вывод; необходимо подавляющей численности противопоставить качество не в смысле одушевления и прочих хороших чувств, а в смысле дисциплины, организации и обучения, доведённого до степени дрессировки, а также снабжения новейшими техническими средствами» [11].
В другом документе из архива Д.Л. Хорвата, посвященном анализу военного вторжения на Дальний Восток, анонимный автор, возможно, бывший советник и переводчик Д.Л. Хорвата В.О. Кломм, призывая избежать ошибок Гражданской войны, указывал на ряд слабых мест в проекте возможного захвата Дальнего Востока. Помимо материального обеспечения операции и тактических моментов автора волновал также процесс формирования белых русских частей в Китае. В частности, он указывал на следующие обстоятельства: «1) Беженцы, входившие некогда в состав антибольшевистских сил, ныне сильно разбросаны по Китаю; 2) часть из них, так или иначе, пристроились, и, быть может, не пожелают пойти на предприятие, которое им может показаться рискованным; 3) остальные, в силу претерпленных лишений и невзгод, частью деморализованы, частью физически совсем ослаблены, а многие даже просто спились, охулиганились и сидят по китайским тюрьмам; 4) во всяком случае, потребуется немало времени, трудов и расходов, чтобы собрать этих людей, обмундировать, обучить и дисциплинировать их; 5) едва ли легко будет найти здесь достаточно многочисленный надёжный и сведущий командный состав» [12]. Автор высказал ряд сомнений и по поводу использования китайских войск: не приведёт ли это к серьёзному столкновению между Китаем и Советской Россией и осложнению международной обстановки; как отнесутся к этому остальные державы; кто будет командовать китайскими войсками; в какую форму они будут одеты: в русскую или китайскую; найдётся ли достаточный штат переводчиков для поддержания связи с этими войсками; а главное, как отнесётся население к появлению этого «чужеземного элемента, к тому же мало долюбливаемого и легко предающегося эксцессам» [13]. Ещё один вопрос заботил автора записки: как удержаться на завоёванной территории,«если даже удастся на первых порах продвинуться до Байкала»? Единственный выход он видел в обращении к защите великих держав: «Если б последние решились категорически заявить большевикам: "руки прочь!" и притом сделали бы недвусмысленные приготовления на всякий случай, то это одно лишь могло бы побудить Москву поджать хвост и пойти на какой-нибудь компромисс, признание независимости русского Дальнего Востока» [14]. Но всё же главным в удержании власти автор считал «привлечение и закрепление за собою симпатий и содействие населения, что может быть достигнуто только гуманным отношением и заботами об удовлетворении в возможно большей степени его экономических потребностей» [15]. Впрочем, все эти проекты, как и организация антибольшевистского движения в дальневосточных русских областях, были свёрнуты после оккупации японцами Маньчжурии.
Параллельно организациям, подчинённым Д.Л. Хорвату, свои планы по захвату советского Дальнего Востока вынашивали и представители сибирского областничества. Совет уполномоченных организаций автономной Сибири в Харбине,считавший, что он является истинным представителем Сибири, полагал, что при её «освобождении» от большевиков власть должна быть передана в руки этих организаций, чтобы «общими и дружными усилиями освободить и восстановить Великую Россию» [16].
Один из лидеров сибирского движения, бывший товарищ министра иностранных дел Временного Сибирского правительства и министр иностранных дел в правительстве братьев Меркуловых (Владивосток, 1922) профессор М.П. Головачёв, которому отводилась роль будущего главы Временного Сибирского правительства, позже утверждал, что члены Совета уполномоченных (он не называл их фамилий, боясь навредить) в начале 1930 года посетили Западную Сибирь и создали там общий штаб, имевший более или менее регулярную связь с Харбином и ждавший сигнала к выступлению, когда будет решён вопрос о поддержке сибирского движения Японией [17].
После освобождения дальневосточных областей от власти коммунистов, а это предполагалось совершить в течение двух месяцев всего тремя партизанскими отрядами численностью до полутора тысяч человек под командованием полковника Патиешвили, намечалось организовать временное правительство и ввести на «освобождённой» территории законы Российской империи.
Сибирское движение было поддержано православной церковью в лице митрополита, потом архиепископа Харбинского и Маньчжурского Мефодия — тоже сибиряка, архиепископа из Оренбурга. В письме митрополиту Антонию (Храповицкому) от 4 февраля 1927 года Мефодий писал, что японцы обещают выдать колчаковские деньги — до 10 млн — и признать Сибирское временное правительство [18]. Но перемены политической ориентации Японии, произошедшие не без усилий советской дипломатии, разбили надежды «сибиряков» на возобновление борьбы. М.П. Головачёв позже утверждал, что до 1933 года, по его мнению, имелись все предпосылки для свержения со «сравнительной лёгкостью» коммунизма «в Сибири, а затем и в России, но изменение политики Японии роковым образом помешало осуществиться этой возможности» [19].
Японская сторона, в свою очередь, также рассчитывала на сотрудничество с теми или иными эмигрантскими группировками, используя их в противостоянии с СССР, а также в борьбе с английской, американской, французской и другими разведками. Впрочем, русские эмигранты работали и на другие иностранные разведки. Эмигрант бывший полковник Н.А. Мартынов называл такую деятельность «частью антикоммунистической работы» по примеру прежних революционеров, ведших борьбу против правительства Российской империи,«кооперируя с разными представителями разных государств, которые и снабжали их деньгами, выясняя через них все нужные данные об Императорской армии, а также жизнь государства Российского во всех разрезах» [20]. Справедливости ради надо сказать, что генерал-лейтенант Д.Л. Хорват и лидер Дальневосточного отдела РОВС генерал-лейтенант М.К. Дитерихс были против сотрудничества с иностранцами, подозревая их в территориальных притязаниях на российские земли, и потому считали «недопустимым /66/ завоевание России русскими силами совместно с варягами всяких цветов и оттенков» [21].
Широко сотрудничали эмигранты и с китайскими властями. В деле сопротивления советскому влиянию в Маньчжурии их интересы совпадали. Китайцы использовали русских эмигрантов как в своих учреждениях, так и в полиции. Газета «China Advertiser» (Пекин) от 19 октября 1929 года в статье «Влияние "белых" русских в Маньчжурии» писала: «Китайцы уверены, что "белые", знакомые со всеми плюсами и минусами советского строя, могут быть использованы Китаем для своей выгоды, конечно, при умелом с ними обращении. Поэтому они старались расположить к себе "белых". Китайцы преуспели в этом, давая "белым" возможность существования; в настоящее время они являются верными союзниками Китая и противодействуют советской деятельности. Утверждают, что до 5 тыс. человек "белых" находятся на службе у китайского правительства; все они враги коммунизма. Многие работают в сыскном отделении и установили тесную связь со своими коллегами, работающими в различных районах против Советской России. Полагают, что все начинания Советской России в Китае обречены на неудачу до тех пор,пока в Северной Маньчжурии имеется налицо влияние "белых" русских» [22].
При планировании вооружённого вторжения на территорию Дальнего Востока вопрос о средствах был едва ли не основным. Надежды при этом возлагались на Японию. Японцы помогали, но весьма скупо. Да и желавших получать деньги было немало. Так, сибирским областникам требовалось, и это лишь на первое время, 200 тыс. иен для закупки вооружения, боеприпасов и продовольствия. У других запросы были выше. Генерал-майор П.Г. Бурлин, ответственный за военную подготовку в Дальневосточном отделе РОВС, в письме А.С. Лукомскому от 11 августа 1927 года определял ежемесячную смету только в период подготовки освободительного движения в 110 тыс. иен. Сюда входили ежемесячные расходы на организацию воинских групп —10 тыс., агитацию и пропаганду — 20 тыс., организацию партизанских отрядов — 20 тыс., разведывательную работу в русских областях Дальнего Востока — 25 тыс., на работу центра и разъезды — 25 тыс., на организацию и подготовку аппарата государственного управления — 10 тыс. Таким образом, на 6 месяцев подготовительного периода требовалось 660 тыс. иен. Кроме того, требовались деньги на организацию перехода на сторону «белых» частей Красной армии и красных партизан — 250 тыс., на сосредоточение войск в исходных пунктах, их размещение, доставку оружия и снабжения — 450 тыс., на содержание и жалованье войскам, выдачу пособия семьям — 78 тыс., а также на обмундирование, обувь, лошадей, амуницию, инженерное снабжение, артиллерию, санитарное снабжение и т.д. — около 9 млн иен. Всего же, по самым скромным подсчётам, Бурлин оценивал общую смету в 11 млн 300 тыс. иен [23].
Возможности эмигрантских организаций, осевших в Маньчжурии, в качестве военной силы против Советской России интересовали не только РОВС. Так, в середине 1929 года Высший монархический совет — создан в Рейхенгаллье (Бавария, 1921 г.), существует до настоящего времени (Монреаль, Канада) — направил в Харбин группу офицеров во главе с капитаном 1 ранга К.К. Шубертом с целью уточнить вероятность участия эмигрантов в антикоммунистической борьбе на Дальнем Востоке. В Харбине Шуберт установил связь с так называемым Центром действий — объединением молодых офицеров Генерального штаба под председательством полковника Н.И. Белоцерковского.
Центр действий готовил операции в Приморье и Забайкалье. При его поддержке в августе 1929 года состоялись два рейда партизанского отряда полкрвника Ф.Д. Назарова в Приморье, однако оба неудачных. Тем не менее идеологи Белого движения пытались выдать желаемое за действительное. Н.А. Мартынов, например, в своих воспоминаниях писал, что это была «кажущаяся бесполезность»: «Полковник Назаров своими двумя рейдами всполошил Дальневосточное Красное Военное и политическое командование. Бывшее в этот отрезок времени брожение среди населения усилилось и приняло часто грозные для дальневосточных властей симптомы, которые им пришлось, как они говорили, выкорчёвывать» [24].
Антикоммунистической борьбой в Маньчжурии, кроме РОВСа и сибирских областников, занимались также казачьи и фашистские организации, Братство русской правды, Трудовая крестьянская партия, Рабоче-крестьянская казачья партия и прочие. Однако их усилиям не суждено было увенчаться успехом. Причиной тому послужили не только нехватка средств и сохранявшаяся раздробленность эмигрантских групп, но и успехи как советской дипломатии, так и Особой Дальневосточной армии в советско-китайском вооружённом конфликте 1929 года. Оккупация же Маньчжурии Японией в 1931 году привела к тому, что все связи эмиграции в Маньчжурии с европейскими центрами в Европе, а также с Д.Л. Хорватом, находившимся в Пекине, были прерваны. Большинство эмигрантских организаций Маньчжурии оказались в полной зависимости от японцев, которые использовали их исключительно в своих целях.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 5826. On. 1. Д. 162. Л. 37.
2. Российский государственный архив литературы и искусства. Ф. 1337. Оп. 5. Д. 11. Л. 16,68.
3. ГА РФ. Ф. 5826. On. 1. Д. 136. Л. 114.
4. Там же. Л. 32.
5. Там же. Л. 33.
6. Государственный музей-заповедник (ГМЗ) «Петергоф». Фонд «Архив музея семьи Бенуа». ПДМБ 4710-ар. Л. 1.
7. Там же. ПДМБ 4709-ар. Л. 1-15.
8. Архив внешней политики Российской Федерации. Ф. 8. Оп. 10. П. 26. Д. 92. Л. 9.
9. ГМЗ «Петергоф». Фонд «Архив музея семьи Бенуа». ПДМБ 5075-ар. Проект организации власти на Дальнем Востоке. Харбин, б/д, б/п. Л. 1—18.
10. Там же. Л. 6.
11. Там же. Л. 7.
12. Там же. ПДМБ 2421-ар. Некоторые вопросы и мысли, вызываемые задуманным делом. Б/д [1927], б/п. Л. 2, 3.
13. Там же. Л. 3,4.
14. Там же. Л. 5.
15. Там же. Л. 6.
16. Листовка Совета уполномоченных организаций автономной Сибири [1929J // М.Р Golovachev Collection. Box #6. Bakhmeteff Archive of Russian and East European History and Culture, Rare Book and Manuscript Library, Columbia University (BAR).
17. Головачёв М.П. Рукопись «Сибирское движение и коммунизм» // М.Р. Golovachev Collection. Box #1. BAR.
18. ГА РФ. Ф. 5826. On. 1. Д. 141. Л. 15.
19. Головачёв М.П. Указ. соч.
20. См.: Мартынов Н.А. О жизни и политических событиях в Харбине, в Маньчжурии и на Дальнем Востоке за период 1923—1948 гт. // NA. Martynov collection. Box #1. BAR.
21. ГА РФ. Ф. 5826. On. 1. Д. 141. Л. 9.
22. Российский государственный исторический архив. Ф. 323. Оп. 5. Д. 1355. Л. 211, 212.
23. ГА РФ. Ф. 5826. On. 1. Д. 142. Л. 39.
24. Мартынов Н.А. Указ. соч.
М.В. КРОТОВА