БОРЬБА СО СПЕКУЛЯЦИЕЙ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 1930-х ГОДОВ В ЛЕНИНГРАДЕ
Почему-то принято считать, что при Сталине подпольный рынок жестоко душился, коррупцию давили, спекуляцию давили, преступность давили и поэтому все было неплохо. Да если бы.
ЛЕНА ДМИТРИЕВНА ТВЕРДЮКОВА
кандидат исторических наук (Санкт-Петербург)
старший преподаватель кафедры Новейшей истории России исторического факультета
Санкт-Петербургского государственного университета
КЛИО. №2-2007. с.62-76.
БОРЬБА СО СПЕКУЛЯЦИЕЙ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 1930-х ГОДОВ В ЛЕНИНГРАДЕ
Основу теневого рынка Ленинграда в 1930-х гг. составляли скупка и перепродажа частными лицами продуктов и товаров массового потребления, что на языке советского уголовного права входило в понятие «спекуляция» [1]. Так был сформулирован состав этого преступления в статье 107 Уголовного кодекса РСФСР согласно постановлению ВЦИК и СНК РСФСР от 10 ноября 1932 г. Эти деяния объявлялись преступными, ибо посягали на торговую монополию государства, установленную в 1930-х гг.. Не случайно статья 107 была помещена во вторую главу УК: «Преступления против порядка управления». На ее основании велась борьба со спекуляцией вплоть до принятия в 1960 г. нового Уголовного кодекса РСФСР.
Провозглашенная в 1935 г. эра свободной торговли не предполагала, тем не менее, свободы заключения торговых сделок, и деятелям черного рынка объявили беспощадную войну. За весь 1935 г. в суды Ленинграда по ст. 107 УК РСФСР было направлено 732 дела, к ответственности привлечены 944 человека. Согласно отчету прокурора Ленобласти, рынок перепродаж в основе своей характеризовался «крупными спекулятивными операциями» (главным образом, с участием бывших торговцев) и «низкой, но упорной и систематической спекуляцией со стороны наименее устойчивых трудящихся». Материалы судебной практики свидетельствовали, что наиболее часто к ответственности привлекались служащие (они составляли 34,7%), рабочие (31,5%), домохозяйки, кустари и иждивенцы (22,7%), а также «кулацко-капиталистические, деклассированные и явно разложившиеся элементы» (18,1%) [2]. Безусловно, органы прокуратуры в первую очередь стремились продемонстрировать, что спекуляцией занимались чуждые социалистическому образу жизни лица, а высокий процент рабочих и служащих в судебных сводках объясняли неудовлетворительной статистикой. Но основная причина была в том, что в сферу перепродаж вовлечены были все слои населения. К 1940 г. отечественная легкая промышленность производила в год на душу населения всего лишь 16 м хлопчатобумажных, 90 см шерстяных и 40 см шелковых тканей, менее трех пар носков и чулок, одну пару кожаной обуви [3]. В условиях тотального дефицита предприимчивость людей помогала им выжить.
В отличие от эпохи карточного распределения, когда значимый сектор черного рынка занимала перепродажа продуктов сельскохозяйственного производства, в середине 1930-х гг. основным предметом спекуляции стали промтовары (прежде всего мануфактура, обувь, одежда, нитки, белье). В дефиците было буквально все. Так, руководство «Пассажа» составило обширный перечень товаров, привлекавших перекупщиков. По обувному отделу в него входила значительная часть ассортимента обуви, выпускавшейся в то время отечественной промышленностью: дамские туфли резиновые (ценой 30-45 руб.) и кожаные (50-90 руб.), мужские хромовые сапоги, за исключением русских сапог кустарного производства (250 руб.), мужская парусиновая и кожаная обувь (35-110 руб.), дамские и мужские сандалеты, детская обувь [4]. Борьбу со спекулянтами в универмаге вел милицейский пикет, а в периоды наибольшего наплыва покупателей к работе негласно привлекались сотрудники угрозыска. Действовал также актив внештатных инспекторов (до 25 человек), наблюдавших за торговлей остродефицитными вещами, дата продажи которых устанавливалась конспиративно от продавцов.
Недостаточный выпуск товаров массового спроса усугублялся их неравномерным размещением по торгующим системам: большая часть мануфактуры, обуви, швейных изделий в середине 1930-х гг. поступала в 8-10 торговых точек Ленинграда, расположенных в центре: ДЛТ, Пассаж, Кировский универмаг и сеть Союзтекстильшвейторга, хотя общее количество магазинов, торговавших этими промтоварами, по данным торговой переписи 1935 г., достигало 224 единиц [5]. Из мануфактуры, проданной в городе во втором квартале 1936 г. на сумму 35 млн руб., в Куйбышевском районе реализовано было на 21,4 млн, в Кировском - на 2,5 млн, в Володарском - на 1,3 млн, в Дзержинском - всего на 0,2 млн руб. Такая система распределения провоцировала возникновение очередей в тысячу человек и более, так что торговля стала производиться с нарядами милиции. Проверка Комиссии советского контроля констатировала, что специализированные магазины «превратились по существу в разновидность распределителей... стали ареной спекуляции и блата» [6]. Росту объемов перепродаж способствовала также существовавшая разница между розничными ценами обычных магазинов и универмагов союзного значения (ДЛТ, Пассаж, Кировский): в последних обувь и мануфактура были дороже (хлопчатка на 30-35%, шелк и сукно - на 40% и т. д.). И все-таки государственная торговля не гарантировала ленинградцам возможности покупки.
Поэтому большое распространение в 1930-е гг. получила продажа на квартирах по образцам, а также продажа с плеча, когда вещи надевали на себя, опасаясь быть задержанными милицией. Но основным местом таких сделок стали колхозные рынки. Некоторые из них (например, Новопредтеченский или Вяземский) традиционно назывались в народе «толкучками». Пытаясь взять этот процесс под контроль, 24 июля 1936 г. городские власти предписали запретить на рынках и базарах торговлю промышленными товарами по ценам, превышавшим государственные розничные цены. Продажа вещей с рук разрешалась только при наличии талона, выдаваемого сборщиком рынка, при обязательном предъявлении паспорта и уплате разового сбора в размере 20 коп. В противном случае продавцов следовало /69/ привлекать к ответственности по ст. 105 УК РСФСР (нарушение правил торговли), а при завышении цены - по ст. 107 (спекуляция) [7]. Отпечатанный типографским способом талон сопровождался пометой «за продажу промышленных товаров и вещей с рук» и являлся документом строгой отчетности. Сборщик был обязан записать в пронумерованную и заверенную дирекцией рынка тетрадь фамилию, имя, отчество и адрес лица, желавшего продать вещь [8]. Для надзора за порядком выдачи талонов при рынках создавались штаты контролеров.
В ходе этой кампании только на Новопредтеченском рынке в среднем ежедневно задерживались органами милиции более ста человек за торговлю без разовых талонов, 60 человек - за нарушение государственных цен и 70 человек - по подозрению в спекуляции. В третьем квартале 1936 г. за спекуляцию на рынках Ленинграда было предано суду 363 человека и административному взысканию подвергнуты 1170 человек [9].
В противовес стихийным «толкучкам» создавались государственные скупочные пункты. В течение 1936 г. на двенадцати ленинградских рынках были открыты 25 скупок, а на четырех рынках - 5 ларей по продаже реставрированных старых вещей. На «толкучках» работали также специальные «продавцы с рук» для реализации наиболее дефицитных товаров по прейскурантным ценам.
Только за три месяца 1936 г. обороты их составили (в тыс. руб.) [10]:
Август Сентябрь Октябрь
Скупочные пункты 303,9 1016,7 949,6
Продажные пункты 30,2 464,3 341,6
Продажа с рук 293,2 101,6 29,2
Эти данные Городским управлением рынков были истолкованы в том смысле, что трудящееся население охотно пошло по пути организованной скупки-продажи: в третьей декаде июля разовых талонов на торговлю с рук было выдано около 20 тыс., в первой декаде сентября - 11,4 тыс. Однако эта статистика не являлась исчерпывающей. На производственном совещании в 1937 г. работники Новопредтеченского рынка отмечали, что контролеры проводили время за игрой в бильярд и курением сигар, вместо того чтобы помогать сборщикам выявлять спекулянтов и направлять их в оперативную группу для соответствующего оформления: «Мы каждый день наблюдаем, как перед передними будками скапливаются маклаки и стараются перекупить вещи у тех граждан, которые стоят в очередях за получением разового талона: мол, не бери талончика, ибо тебя там зарегистрируют и посчитают за спекулянта, а лучше продай мне» [11]. Комиссия из Москвы, обследовавшая весной 1937 г. состояние ленинградских рынков, у ворот Новопредтеченско» го рынка талон разового сбора обнаружила лишь у одного из пяти продавцов носильных вещей. Даже расширившаяся сеть скупочных пунктов (в третьем квартале 1936 г. она была увеличена еще на 48 единиц) не могла противостоять скрытой спекуляции (путем продажи вещей с рук около рынков, в переулках, во дворах, по образцам).
Л.Д. Троцкий вывел закон советской промышленности: изделия по общему правилу тем хуже, чем ближе они к массовому потребителю [12]. Посетивший Ленинград в 1936 г. французский писатель Луи-Фердинанд Селин в потрясении от увиденного на прилавках написал: «Когда я называю советские товары "жалкими отбросами", я ничего не преувеличиваю... Я обошел все их магазины на больших улицах... Воистину нужно быть гением, чтобы суметь здесь одеться» [13]. Поэтому приобретенный по случаю заграничный ширпотреб в 1930-е гг. стал признаком «шикарной» жизни. Уже тогда было положено начало тому, что позднее назвали «фарцовкой». Например, в Смольнинском районе в 1936 г. за систематическую перепродажу скупаемых у иностранных и советских моряков одежды и других вещей милиция задержала группу из шести человек, не имевших постоянного места работы. Двое из них были осуждены по ст. 107 УК на 7 лет, остальные - на 5 лет лишения свободы [14].
Предметы иностранного производства можно было продать через комиссионный магазин, но для этого (будь то саксофон, дамские туфли или шерстяной отрез) требовалось особое разрешение таможенных органов. В обязанности последних входила также проверка комиссионок и скупок с целью обнаружения там вещей, на которые таковое разрешение не было выдано. Согласно приказу Главного таможенного управления от 26 апреля 1937 г., «в целях облегчения владельцам совершения операций по продаже своих ненужных заграничных вещей... магазинам Ленпромторга разрешается покупать от советских граждан без специальных разрешений и справок таможни не носящие товарного характера единичные верхние носильные вещи (за исключением меховых изделий заграничного происхождения, как-то: манто, палантины и т.п.) и предметы хозяйственно-бытового обслуживания, бывшие в употреблении, как-то: костюмы, халаты, пижамы, белье всякое, трикотаж, покрывала, подушки, одеяла, обувь, часы из простого металла, посуда и прочие предметы домашнего обихода» [15]. Однако оставался запрет на свободную сдачу в скупку фотоаппаратов, пишущих машинок, мотоциклов и др., а также на продажу любых вещей иностранцами. Поэтому масштабы легального оборота в этой сфере были невелики. Судебно-реализационная группа Ленинградской таможни в 1939 г. выдала всего 150 разрешений, взыскав при этом пошлин на сумму 12 243 руб. 82 коп. [16]
Нередки были случаи пересылки товаров по почте. Например, жители Ленинграда Никонов и Андреев в 1933-1935 гг. скупали бумагу и почтой отправляли ее в г. Тара Западно-Сибирского края, где брат одного из них под видом официальной закупки продавал полученный товар за 30-35 коп. за лист (вместо 10 коп.), всего реализовав таким образом около 13 тыс. листов бумаги. Народный суд на основании ст. 107 УК РСФСР приговорил каждого из них к семи годам лишения свободы с поражением в правах после отбытия наказания на три года; позднее определением Кассационной коллегии Леноблсуда мера наказания им была снижена до пяти лет лишения свободы [17].
В хорошо поставленном деле использовались более эффективные методы получения товара, нежели приобретение в государственных магазинах в числе обычных покупателей. Нередки стали случаи сделок работников магазинов и складов со спекулянтами. Так, заведующий магазином № 16 Ленпромторга Альшиц за взятки предоставлял заведующему портновской мастерской Филоновскому шерстяные ткани. В результате деятельности последнего мастерская превратилась «в частную лавочку, перепродававшую товары по мародерским ценам». При обыске на квартире у Филоновского было изъято ткани на 10 тыс. руб., а в мастерской -40 костюмов и пальто [18]. /70/
Нередки стали случаи привлечения к ответственности групп из 2-4 и более лиц. Зачастую в их состав входили родственники, между которыми существовало особое «разделение труда». Так, во второй половине мая 1938 г. среди более чем ста преданных суду спекулянтов была и заведующая трикотажным отделом универмага «Пассаж» Васильева, снабжавшая своего мужа дефицитными товарами для сбыта на рынках [19].
Спекуляция продуктами питания отмечалась только в конце 1939 - начале 1940 г., когда Ленинград переживал тяжелый кризис снабжения и очереди за продовольствием у магазинов Гастронома насчитывали до 1 тыс. человек. Секретное постановление СНК СССР «О борьбе с очередями за продовольственными товарами в г. Москве и Ленинграде» от 17 января 1940 г. предписывало органам милиции лиц, закупавших продовольствие с целью перепродажи, привлекать к ответственности по ст. 107 УК РСФСР за спекуляцию. Однако из 80 дел, возбужденных ленинградской милицией по этой статье в январе-феврале 1940 г., только два касались спекуляции продовольственными товарами [20]. В основном на лиц, приобретавших продукты с превышением нормы, налагался административный штраф или же они привлекались к уголовной ответственности по ст. 105 УК РСФСР за нарушение правил советской торговли.
Большое распространение в середине 1930-х гг. получила перепродажа облигаций государственных займов. Так, из оконченных расследованием милицией Петроградского района в третьем квартале 1935 года 64 дел 40 касались спекуляции госзаймами (12 - мануфактурой и разными промтоварами, 11 - готовым платьем и обувью, 1 - торгсиновскими бонами). И это вполне объяснимо. С 1927 по 1941 г. советское государство путем принудительного распределения займов получило от своих граждан около 50 млрд руб. [21] С.Я. Коган вспоминала, что их с мужем семейный бюджет недосчитывался четырех месячных зарплат в год: «До самой войны... заем так и продолжали подписывать два месяца каждый год... Появились новые заботы, и мы все буквально тратили, чтобы обставить комнату, и сами жили - не знаю вообще, как мы выжили» [22]. Неудивительно поэтому, что находилось немало людей, желавших получить хоть какие-нибудь деньги взамен отданных государству. Пленум Верховного суда СССР 28 октября 1935 г. разъяснил, что скупку облигаций госзаймов по резко пониженным против основного номинала ценам следует квалифицировать как специфическую форму спекуляции и привлекать к ответственности по ст. 16-107 УК РСФСР [23]. На этом основании были осуждены «бывший торговец» Нежевенко и рабочий Штамповочного завода Дерягин. По признанию последнего, с 1933 г. он продал Не-жевенко облигаций на сумму около 20 тыс. руб. Первый был приговорен к 5 годам, второй - к 10 годам лишения свободы [24]. У задержанного на Московском вокзале Аркина при обыске на квартире обнаружили облигаций на 35 тыс. руб. Сначала на зарплату, потом из сумм выигрыша он скупал их на рынке по цене 17-20 руб. за 100 рублей номинала. Нарсуд приговорил его к 3 годам лишения свободы [25]. Именно по этой категории дел наибольшее число обвиняемых занимались спекуляцией профессионально.
Вопреки заявлению И.В. Сталина на чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов в 1936 г. об изгнании купцов и спекулянтов из сферы товарооборота и судебная практика, и советская пресса свидетельствовали, что это далеко не так. Только в Ленинграде за первое полугодие 1936 г. милицией было привлечено к ответственности за перепродажу 7800 человек, из них 632 - к уголовной, остальные - в административном порядке, причем в большинстве случаев дела ограничивались пятирублевым штрафом [26]. В течение года в результате специальных мероприятий Управление рабоче-крестьянской милиции ликвидировало 203 организованные преступные спекулянтские группы [27]. Так, 26 июля 1936 г. оно провело массовую однодневную операцию против состоявших на учете перекупщиков. На сбор доказательного материала оперативному составу отводилось 24 часа, после чего документы следовало немедленно направлять на «тройку» УНКВД. Но многих подозреваемых в спекуляции вскоре отпустили по причине незначительности нарушений. По мнению современных исследователей, число состоятельных дельцов по отношению к задержанным и осужденным рядовым спекулянтам составляло 1:70, и по-прежнему «бароны спекулятивного мира и воры-рецидивисты делили сферы влияния, опекали магазины и базы» [28].
Жестко централизованная плановая экономика оставляла немного места для предпринимательства. Однако периодически Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности и спекуляцией вскрывал масштабные подпольные производства. Например, в конце 1937 г. были арестованы «бывшие торговцы» Ципкин и Байсинзон, организовавшие нелегальный выпуск трикотажных изделий с «широким использованием наемной рабочей силы». Как сообщали ленинградские газеты, они в большом количестве производили дамские костюмы, рейтузы, шарфы и другие изделия. Сырьем для них служила пряжа, поставляемая кладовщиком трикотажных мастерских Красносельского райпотребсоюза. Готовая продукция сбывалась на рынках Ленинграда. У подпольных фабрикантов было найдено более 50 тыс. руб., несколько сот готовых изделий и значительное количество сырья. Всего по этому делу к уголовной ответственности привлекли 14 человек [29].
Были среди нелегальных производителей и свои миллионеры. Так, работники магазина № 3 артели «Октябрьторгин» Вильниц и Барн под вывеской артели инвалидов продавали закупленный ими частным порядком товар (в основном спецодежду), выписывая покупателям счета на бланках своего магазина. Обращенная в личную пользу прибыль только по обнаруженным документам составила с августа 1938 по октябрь 1939 г. 356 197 руб., счетов же ими было оформлено на 805 484 руб. 65 коп. Кроме того, заготовитель того же магазина Плоцкий по сговору с начальником сектора завода «Росвалбазы» Метальниковым нелегально получал от него наряды на фондированную шерсть и передавал ее в Кинешемский Валпромсоюз, который по фиктивным договорам с артелью «Октябрьторгин» производил из нее валяную обувь. В дальнейшем валенки продавались по завышенным ценам через магазин, всего на сумму более 100 тыс. руб. [30] Но к судебной ответственности фигуранты этого дела были привлечены не как спекулянты, а как расхитители социалистической собственности (по указу от 7 августа 1932 г.).
Е.А. Осокина писала, что в условиях острого дефицита «ничто, даже применяемые при Сталине против спекулянтов показательные судебные процессы и расстрелы, не могло остановить бурное развитие перепродаж» [31]. Нам представляется, однако, что в действительности политика в отношении дел о спекуляции не была столь жесткой, существовал значительный разрыв между требованиями высших инстанций и ежедневной практикой следственных и судебных органов. /71/
Аппарат рабоче-крестьянской милиции, расследовавший подавляющую часть дел о спекуляции, испытывал недостаток опытных работников, большинство из них не имели специальной подготовки. Это отрицательно сказывалось на качестве и сроках расследования. Например, в 12-м отделении милиции дело по обвинению Романенко по ст. 107 УК находилось с ноября 1937 г. до февраля 1940 г., дважды возвращаясь на доследование из прокуратуры и три раза из суда [32]. Заместитель начальника Управления Наркомата юстиции РСФСР Носенков приводил впечатляющую статистику: из 92 дел по спекуляции, расследованных в октябре 1939 г. в Московском, Фрунзенском и Куйбышевском районах Ленинграда, 3% было переквалифицировано прокуратурой, 15% - в подготовительном заседании, 3% - в суде, 1,5% прекращено судебными органами, 1,5% - в подготовительном заседании, по 17% дел вынесены оправдательные приговоры, итого 41% дел не имели результатом осуждение по ст. 107 УК РСФСР [33].
Городское совещание работников милиции, суда и прокуратуры в своем постановлении от 14 февраля 1940 г. «О состоянии борьбы с дезорганизаторами советской торговли и спекуляцией» отмечало, что работа по выявлению профессиональных перекупщиков велась недостаточно, вместе с тем заводились уголовные дела на «случайных нарушителей» правил советской торговли. Например, дело, возбужденное по ст. 107 УК против 70-летней Маниковской, торговавшей семечками и яблоками, было рассмотрено нарсудом, приговорившим ее как спекулянтку к 5 годам лишения свободы. Но это свидетельствует не столько о жестоких карательных санкциях, сколько о неправильной квалификации деяния, и дело Маниковской впоследствии пересмотрели.
Случалось, что органы милиции открыто попустительствовали спекулянтам. Так, задержанный 3 января 1939 г. сотрудниками 14-го отделения милиции Гольдин показал, что с 1938 г. он систематически занимался продажей мест в очередях и чеков на получение промтоваров. 16 марта 1939 г. его вторично задержали у Кировского универмага, но дело закрыли за недоказанностью преступления. 24 сентября 1939 г. он вновь был доставлен в отделение за продажу мануфактуры и заключен под стражу, но 14 ноября освобожден, а 8 декабря 1939 г. его дело прекратили за малозначительностью, а по объяснению работников отделения милиции - в оперативных целях. В январе-феврале 1940 г. Гольдин трижды задерживался, и 10 февраля все материалы по его делу передали в ОБХСС, а в отношении сотрудников милиции возбудили уголовное преследование [34].
Торговые работники неоднократно отмечали инертное отношение сотрудников правоохранительных органов к выявлению спекулянтов. Так, продавцы магазина Ленхлоппрома № 1 (ул. Герцена, 26) регулярно задерживали и отправляли перекупщиков в 6-е отделение милиции, однако дальнейшего движения их дела, по словам продавцов, не получали. О том же свидетельствовали работники «Пассажа»: с начала 1935 г. до июня 1936 г. в универмаге было задержано, по неполным данным, 347 лиц по подозрению в спекуляции, но 27-е отделение милиции ограничивалось наложением на них штрафов в размере до 20 руб., и они появлялись в торговых залах уже на следующий день, Директор универмага сообщал об осуждении только 17 человек профессиональных спекулянтов [35]. А на рынках происходила безнаказанная перепродажа. Сотрудница Новопредтеченского рынка Реузова сетовала, что появилось немало стукачей, как они себя называли, поэтому их никто не трогал, и они на глазах у всех промышляли спекуляцией: «Приведешь в пикет кого-нибудь, а его почему-то отпускают, после чего он смеется над сборщиками» [36].
Ленинградские суды также не обеспечивали жесткой карательной политики по отношению к спекулянтам, нарушая постановление пленума Верховного суда РСФСР от 8 августа 1936 г. Они широко практиковали условное осуждение и назначали сроки лишения свободы ниже низшего предела, предусмотренного ст. 107 УК РСФСР (5 лет лишения свободы с полной или частичной конфискацией имущества). В пределах этой санкции в первом квартале 1937 г. было осуждено 81,4% всех привлекаемых к ответственности за спекуляцию, а конфискация как дополнительная мера наказания применялась лишь к 8,8% осужденных [37]. Обычно смягчающими вину обстоятельствами признавались недостаточное материальное обеспечение подсудимого, наличие малолетних детей, занятие общественно-полезным трудом, что, с точки зрения высших судебных инстанций, являлось недопустимым. Кассационная коллегия областного суда «не только не выправляла карательную политику, но и сама неосновательно снижала меры наказания, дезориентируя народные суды». Не выполнялась также директива Наркомата юстиции о рассмотрении дел о спекуляции в десятидневный срок (по Ленинграду- лишь 23,9%, по области 48,2% дел укладывались в эти рамки) [38]. 5 апреля 1939 г. СНК СССР обязал суды сократить срок до пяти дней. Однако, несмотря на самые категоричные и неоднократные указания Верховного суда и Наркоматов юстиции СССР и РСФСР, в 1940 г. только 11% дел было рассмотрено в эти сроки, ибо слушания откладывались по различным основаниям. Например, списки свидетелей, подлежавших вызову в суд, достигали порой нескольких десятков человек. При неявке кого-либо из них дело переносилось. При этом применение мер к неявившимся (штраф, привод) было редким исключением, а не правилом судопроизводства.
ЛЕНА ДМИТРИЕВНА ТВЕРДЮКОВА
кандидат исторических наук (Санкт-Петербург)
старший преподаватель кафедры Новейшей истории России исторического факультета
Санкт-Петербургского государственного университета
КЛИО. №2-2007. с.62-76.
БОРЬБА СО СПЕКУЛЯЦИЕЙ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 1930-х ГОДОВ В ЛЕНИНГРАДЕ
Основу теневого рынка Ленинграда в 1930-х гг. составляли скупка и перепродажа частными лицами продуктов и товаров массового потребления, что на языке советского уголовного права входило в понятие «спекуляция» [1]. Так был сформулирован состав этого преступления в статье 107 Уголовного кодекса РСФСР согласно постановлению ВЦИК и СНК РСФСР от 10 ноября 1932 г. Эти деяния объявлялись преступными, ибо посягали на торговую монополию государства, установленную в 1930-х гг.. Не случайно статья 107 была помещена во вторую главу УК: «Преступления против порядка управления». На ее основании велась борьба со спекуляцией вплоть до принятия в 1960 г. нового Уголовного кодекса РСФСР.
Провозглашенная в 1935 г. эра свободной торговли не предполагала, тем не менее, свободы заключения торговых сделок, и деятелям черного рынка объявили беспощадную войну. За весь 1935 г. в суды Ленинграда по ст. 107 УК РСФСР было направлено 732 дела, к ответственности привлечены 944 человека. Согласно отчету прокурора Ленобласти, рынок перепродаж в основе своей характеризовался «крупными спекулятивными операциями» (главным образом, с участием бывших торговцев) и «низкой, но упорной и систематической спекуляцией со стороны наименее устойчивых трудящихся». Материалы судебной практики свидетельствовали, что наиболее часто к ответственности привлекались служащие (они составляли 34,7%), рабочие (31,5%), домохозяйки, кустари и иждивенцы (22,7%), а также «кулацко-капиталистические, деклассированные и явно разложившиеся элементы» (18,1%) [2]. Безусловно, органы прокуратуры в первую очередь стремились продемонстрировать, что спекуляцией занимались чуждые социалистическому образу жизни лица, а высокий процент рабочих и служащих в судебных сводках объясняли неудовлетворительной статистикой. Но основная причина была в том, что в сферу перепродаж вовлечены были все слои населения. К 1940 г. отечественная легкая промышленность производила в год на душу населения всего лишь 16 м хлопчатобумажных, 90 см шерстяных и 40 см шелковых тканей, менее трех пар носков и чулок, одну пару кожаной обуви [3]. В условиях тотального дефицита предприимчивость людей помогала им выжить.
В отличие от эпохи карточного распределения, когда значимый сектор черного рынка занимала перепродажа продуктов сельскохозяйственного производства, в середине 1930-х гг. основным предметом спекуляции стали промтовары (прежде всего мануфактура, обувь, одежда, нитки, белье). В дефиците было буквально все. Так, руководство «Пассажа» составило обширный перечень товаров, привлекавших перекупщиков. По обувному отделу в него входила значительная часть ассортимента обуви, выпускавшейся в то время отечественной промышленностью: дамские туфли резиновые (ценой 30-45 руб.) и кожаные (50-90 руб.), мужские хромовые сапоги, за исключением русских сапог кустарного производства (250 руб.), мужская парусиновая и кожаная обувь (35-110 руб.), дамские и мужские сандалеты, детская обувь [4]. Борьбу со спекулянтами в универмаге вел милицейский пикет, а в периоды наибольшего наплыва покупателей к работе негласно привлекались сотрудники угрозыска. Действовал также актив внештатных инспекторов (до 25 человек), наблюдавших за торговлей остродефицитными вещами, дата продажи которых устанавливалась конспиративно от продавцов.
Недостаточный выпуск товаров массового спроса усугублялся их неравномерным размещением по торгующим системам: большая часть мануфактуры, обуви, швейных изделий в середине 1930-х гг. поступала в 8-10 торговых точек Ленинграда, расположенных в центре: ДЛТ, Пассаж, Кировский универмаг и сеть Союзтекстильшвейторга, хотя общее количество магазинов, торговавших этими промтоварами, по данным торговой переписи 1935 г., достигало 224 единиц [5]. Из мануфактуры, проданной в городе во втором квартале 1936 г. на сумму 35 млн руб., в Куйбышевском районе реализовано было на 21,4 млн, в Кировском - на 2,5 млн, в Володарском - на 1,3 млн, в Дзержинском - всего на 0,2 млн руб. Такая система распределения провоцировала возникновение очередей в тысячу человек и более, так что торговля стала производиться с нарядами милиции. Проверка Комиссии советского контроля констатировала, что специализированные магазины «превратились по существу в разновидность распределителей... стали ареной спекуляции и блата» [6]. Росту объемов перепродаж способствовала также существовавшая разница между розничными ценами обычных магазинов и универмагов союзного значения (ДЛТ, Пассаж, Кировский): в последних обувь и мануфактура были дороже (хлопчатка на 30-35%, шелк и сукно - на 40% и т. д.). И все-таки государственная торговля не гарантировала ленинградцам возможности покупки.
Поэтому большое распространение в 1930-е гг. получила продажа на квартирах по образцам, а также продажа с плеча, когда вещи надевали на себя, опасаясь быть задержанными милицией. Но основным местом таких сделок стали колхозные рынки. Некоторые из них (например, Новопредтеченский или Вяземский) традиционно назывались в народе «толкучками». Пытаясь взять этот процесс под контроль, 24 июля 1936 г. городские власти предписали запретить на рынках и базарах торговлю промышленными товарами по ценам, превышавшим государственные розничные цены. Продажа вещей с рук разрешалась только при наличии талона, выдаваемого сборщиком рынка, при обязательном предъявлении паспорта и уплате разового сбора в размере 20 коп. В противном случае продавцов следовало /69/ привлекать к ответственности по ст. 105 УК РСФСР (нарушение правил торговли), а при завышении цены - по ст. 107 (спекуляция) [7]. Отпечатанный типографским способом талон сопровождался пометой «за продажу промышленных товаров и вещей с рук» и являлся документом строгой отчетности. Сборщик был обязан записать в пронумерованную и заверенную дирекцией рынка тетрадь фамилию, имя, отчество и адрес лица, желавшего продать вещь [8]. Для надзора за порядком выдачи талонов при рынках создавались штаты контролеров.
В ходе этой кампании только на Новопредтеченском рынке в среднем ежедневно задерживались органами милиции более ста человек за торговлю без разовых талонов, 60 человек - за нарушение государственных цен и 70 человек - по подозрению в спекуляции. В третьем квартале 1936 г. за спекуляцию на рынках Ленинграда было предано суду 363 человека и административному взысканию подвергнуты 1170 человек [9].
В противовес стихийным «толкучкам» создавались государственные скупочные пункты. В течение 1936 г. на двенадцати ленинградских рынках были открыты 25 скупок, а на четырех рынках - 5 ларей по продаже реставрированных старых вещей. На «толкучках» работали также специальные «продавцы с рук» для реализации наиболее дефицитных товаров по прейскурантным ценам.
Только за три месяца 1936 г. обороты их составили (в тыс. руб.) [10]:
Август Сентябрь Октябрь
Скупочные пункты 303,9 1016,7 949,6
Продажные пункты 30,2 464,3 341,6
Продажа с рук 293,2 101,6 29,2
Эти данные Городским управлением рынков были истолкованы в том смысле, что трудящееся население охотно пошло по пути организованной скупки-продажи: в третьей декаде июля разовых талонов на торговлю с рук было выдано около 20 тыс., в первой декаде сентября - 11,4 тыс. Однако эта статистика не являлась исчерпывающей. На производственном совещании в 1937 г. работники Новопредтеченского рынка отмечали, что контролеры проводили время за игрой в бильярд и курением сигар, вместо того чтобы помогать сборщикам выявлять спекулянтов и направлять их в оперативную группу для соответствующего оформления: «Мы каждый день наблюдаем, как перед передними будками скапливаются маклаки и стараются перекупить вещи у тех граждан, которые стоят в очередях за получением разового талона: мол, не бери талончика, ибо тебя там зарегистрируют и посчитают за спекулянта, а лучше продай мне» [11]. Комиссия из Москвы, обследовавшая весной 1937 г. состояние ленинградских рынков, у ворот Новопредтеченско» го рынка талон разового сбора обнаружила лишь у одного из пяти продавцов носильных вещей. Даже расширившаяся сеть скупочных пунктов (в третьем квартале 1936 г. она была увеличена еще на 48 единиц) не могла противостоять скрытой спекуляции (путем продажи вещей с рук около рынков, в переулках, во дворах, по образцам).
Л.Д. Троцкий вывел закон советской промышленности: изделия по общему правилу тем хуже, чем ближе они к массовому потребителю [12]. Посетивший Ленинград в 1936 г. французский писатель Луи-Фердинанд Селин в потрясении от увиденного на прилавках написал: «Когда я называю советские товары "жалкими отбросами", я ничего не преувеличиваю... Я обошел все их магазины на больших улицах... Воистину нужно быть гением, чтобы суметь здесь одеться» [13]. Поэтому приобретенный по случаю заграничный ширпотреб в 1930-е гг. стал признаком «шикарной» жизни. Уже тогда было положено начало тому, что позднее назвали «фарцовкой». Например, в Смольнинском районе в 1936 г. за систематическую перепродажу скупаемых у иностранных и советских моряков одежды и других вещей милиция задержала группу из шести человек, не имевших постоянного места работы. Двое из них были осуждены по ст. 107 УК на 7 лет, остальные - на 5 лет лишения свободы [14].
Предметы иностранного производства можно было продать через комиссионный магазин, но для этого (будь то саксофон, дамские туфли или шерстяной отрез) требовалось особое разрешение таможенных органов. В обязанности последних входила также проверка комиссионок и скупок с целью обнаружения там вещей, на которые таковое разрешение не было выдано. Согласно приказу Главного таможенного управления от 26 апреля 1937 г., «в целях облегчения владельцам совершения операций по продаже своих ненужных заграничных вещей... магазинам Ленпромторга разрешается покупать от советских граждан без специальных разрешений и справок таможни не носящие товарного характера единичные верхние носильные вещи (за исключением меховых изделий заграничного происхождения, как-то: манто, палантины и т.п.) и предметы хозяйственно-бытового обслуживания, бывшие в употреблении, как-то: костюмы, халаты, пижамы, белье всякое, трикотаж, покрывала, подушки, одеяла, обувь, часы из простого металла, посуда и прочие предметы домашнего обихода» [15]. Однако оставался запрет на свободную сдачу в скупку фотоаппаратов, пишущих машинок, мотоциклов и др., а также на продажу любых вещей иностранцами. Поэтому масштабы легального оборота в этой сфере были невелики. Судебно-реализационная группа Ленинградской таможни в 1939 г. выдала всего 150 разрешений, взыскав при этом пошлин на сумму 12 243 руб. 82 коп. [16]
Нередки были случаи пересылки товаров по почте. Например, жители Ленинграда Никонов и Андреев в 1933-1935 гг. скупали бумагу и почтой отправляли ее в г. Тара Западно-Сибирского края, где брат одного из них под видом официальной закупки продавал полученный товар за 30-35 коп. за лист (вместо 10 коп.), всего реализовав таким образом около 13 тыс. листов бумаги. Народный суд на основании ст. 107 УК РСФСР приговорил каждого из них к семи годам лишения свободы с поражением в правах после отбытия наказания на три года; позднее определением Кассационной коллегии Леноблсуда мера наказания им была снижена до пяти лет лишения свободы [17].
В хорошо поставленном деле использовались более эффективные методы получения товара, нежели приобретение в государственных магазинах в числе обычных покупателей. Нередки стали случаи сделок работников магазинов и складов со спекулянтами. Так, заведующий магазином № 16 Ленпромторга Альшиц за взятки предоставлял заведующему портновской мастерской Филоновскому шерстяные ткани. В результате деятельности последнего мастерская превратилась «в частную лавочку, перепродававшую товары по мародерским ценам». При обыске на квартире у Филоновского было изъято ткани на 10 тыс. руб., а в мастерской -40 костюмов и пальто [18]. /70/
Нередки стали случаи привлечения к ответственности групп из 2-4 и более лиц. Зачастую в их состав входили родственники, между которыми существовало особое «разделение труда». Так, во второй половине мая 1938 г. среди более чем ста преданных суду спекулянтов была и заведующая трикотажным отделом универмага «Пассаж» Васильева, снабжавшая своего мужа дефицитными товарами для сбыта на рынках [19].
Спекуляция продуктами питания отмечалась только в конце 1939 - начале 1940 г., когда Ленинград переживал тяжелый кризис снабжения и очереди за продовольствием у магазинов Гастронома насчитывали до 1 тыс. человек. Секретное постановление СНК СССР «О борьбе с очередями за продовольственными товарами в г. Москве и Ленинграде» от 17 января 1940 г. предписывало органам милиции лиц, закупавших продовольствие с целью перепродажи, привлекать к ответственности по ст. 107 УК РСФСР за спекуляцию. Однако из 80 дел, возбужденных ленинградской милицией по этой статье в январе-феврале 1940 г., только два касались спекуляции продовольственными товарами [20]. В основном на лиц, приобретавших продукты с превышением нормы, налагался административный штраф или же они привлекались к уголовной ответственности по ст. 105 УК РСФСР за нарушение правил советской торговли.
Большое распространение в середине 1930-х гг. получила перепродажа облигаций государственных займов. Так, из оконченных расследованием милицией Петроградского района в третьем квартале 1935 года 64 дел 40 касались спекуляции госзаймами (12 - мануфактурой и разными промтоварами, 11 - готовым платьем и обувью, 1 - торгсиновскими бонами). И это вполне объяснимо. С 1927 по 1941 г. советское государство путем принудительного распределения займов получило от своих граждан около 50 млрд руб. [21] С.Я. Коган вспоминала, что их с мужем семейный бюджет недосчитывался четырех месячных зарплат в год: «До самой войны... заем так и продолжали подписывать два месяца каждый год... Появились новые заботы, и мы все буквально тратили, чтобы обставить комнату, и сами жили - не знаю вообще, как мы выжили» [22]. Неудивительно поэтому, что находилось немало людей, желавших получить хоть какие-нибудь деньги взамен отданных государству. Пленум Верховного суда СССР 28 октября 1935 г. разъяснил, что скупку облигаций госзаймов по резко пониженным против основного номинала ценам следует квалифицировать как специфическую форму спекуляции и привлекать к ответственности по ст. 16-107 УК РСФСР [23]. На этом основании были осуждены «бывший торговец» Нежевенко и рабочий Штамповочного завода Дерягин. По признанию последнего, с 1933 г. он продал Не-жевенко облигаций на сумму около 20 тыс. руб. Первый был приговорен к 5 годам, второй - к 10 годам лишения свободы [24]. У задержанного на Московском вокзале Аркина при обыске на квартире обнаружили облигаций на 35 тыс. руб. Сначала на зарплату, потом из сумм выигрыша он скупал их на рынке по цене 17-20 руб. за 100 рублей номинала. Нарсуд приговорил его к 3 годам лишения свободы [25]. Именно по этой категории дел наибольшее число обвиняемых занимались спекуляцией профессионально.
Вопреки заявлению И.В. Сталина на чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов в 1936 г. об изгнании купцов и спекулянтов из сферы товарооборота и судебная практика, и советская пресса свидетельствовали, что это далеко не так. Только в Ленинграде за первое полугодие 1936 г. милицией было привлечено к ответственности за перепродажу 7800 человек, из них 632 - к уголовной, остальные - в административном порядке, причем в большинстве случаев дела ограничивались пятирублевым штрафом [26]. В течение года в результате специальных мероприятий Управление рабоче-крестьянской милиции ликвидировало 203 организованные преступные спекулянтские группы [27]. Так, 26 июля 1936 г. оно провело массовую однодневную операцию против состоявших на учете перекупщиков. На сбор доказательного материала оперативному составу отводилось 24 часа, после чего документы следовало немедленно направлять на «тройку» УНКВД. Но многих подозреваемых в спекуляции вскоре отпустили по причине незначительности нарушений. По мнению современных исследователей, число состоятельных дельцов по отношению к задержанным и осужденным рядовым спекулянтам составляло 1:70, и по-прежнему «бароны спекулятивного мира и воры-рецидивисты делили сферы влияния, опекали магазины и базы» [28].
Жестко централизованная плановая экономика оставляла немного места для предпринимательства. Однако периодически Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности и спекуляцией вскрывал масштабные подпольные производства. Например, в конце 1937 г. были арестованы «бывшие торговцы» Ципкин и Байсинзон, организовавшие нелегальный выпуск трикотажных изделий с «широким использованием наемной рабочей силы». Как сообщали ленинградские газеты, они в большом количестве производили дамские костюмы, рейтузы, шарфы и другие изделия. Сырьем для них служила пряжа, поставляемая кладовщиком трикотажных мастерских Красносельского райпотребсоюза. Готовая продукция сбывалась на рынках Ленинграда. У подпольных фабрикантов было найдено более 50 тыс. руб., несколько сот готовых изделий и значительное количество сырья. Всего по этому делу к уголовной ответственности привлекли 14 человек [29].
Были среди нелегальных производителей и свои миллионеры. Так, работники магазина № 3 артели «Октябрьторгин» Вильниц и Барн под вывеской артели инвалидов продавали закупленный ими частным порядком товар (в основном спецодежду), выписывая покупателям счета на бланках своего магазина. Обращенная в личную пользу прибыль только по обнаруженным документам составила с августа 1938 по октябрь 1939 г. 356 197 руб., счетов же ими было оформлено на 805 484 руб. 65 коп. Кроме того, заготовитель того же магазина Плоцкий по сговору с начальником сектора завода «Росвалбазы» Метальниковым нелегально получал от него наряды на фондированную шерсть и передавал ее в Кинешемский Валпромсоюз, который по фиктивным договорам с артелью «Октябрьторгин» производил из нее валяную обувь. В дальнейшем валенки продавались по завышенным ценам через магазин, всего на сумму более 100 тыс. руб. [30] Но к судебной ответственности фигуранты этого дела были привлечены не как спекулянты, а как расхитители социалистической собственности (по указу от 7 августа 1932 г.).
Е.А. Осокина писала, что в условиях острого дефицита «ничто, даже применяемые при Сталине против спекулянтов показательные судебные процессы и расстрелы, не могло остановить бурное развитие перепродаж» [31]. Нам представляется, однако, что в действительности политика в отношении дел о спекуляции не была столь жесткой, существовал значительный разрыв между требованиями высших инстанций и ежедневной практикой следственных и судебных органов. /71/
Аппарат рабоче-крестьянской милиции, расследовавший подавляющую часть дел о спекуляции, испытывал недостаток опытных работников, большинство из них не имели специальной подготовки. Это отрицательно сказывалось на качестве и сроках расследования. Например, в 12-м отделении милиции дело по обвинению Романенко по ст. 107 УК находилось с ноября 1937 г. до февраля 1940 г., дважды возвращаясь на доследование из прокуратуры и три раза из суда [32]. Заместитель начальника Управления Наркомата юстиции РСФСР Носенков приводил впечатляющую статистику: из 92 дел по спекуляции, расследованных в октябре 1939 г. в Московском, Фрунзенском и Куйбышевском районах Ленинграда, 3% было переквалифицировано прокуратурой, 15% - в подготовительном заседании, 3% - в суде, 1,5% прекращено судебными органами, 1,5% - в подготовительном заседании, по 17% дел вынесены оправдательные приговоры, итого 41% дел не имели результатом осуждение по ст. 107 УК РСФСР [33].
Городское совещание работников милиции, суда и прокуратуры в своем постановлении от 14 февраля 1940 г. «О состоянии борьбы с дезорганизаторами советской торговли и спекуляцией» отмечало, что работа по выявлению профессиональных перекупщиков велась недостаточно, вместе с тем заводились уголовные дела на «случайных нарушителей» правил советской торговли. Например, дело, возбужденное по ст. 107 УК против 70-летней Маниковской, торговавшей семечками и яблоками, было рассмотрено нарсудом, приговорившим ее как спекулянтку к 5 годам лишения свободы. Но это свидетельствует не столько о жестоких карательных санкциях, сколько о неправильной квалификации деяния, и дело Маниковской впоследствии пересмотрели.
Случалось, что органы милиции открыто попустительствовали спекулянтам. Так, задержанный 3 января 1939 г. сотрудниками 14-го отделения милиции Гольдин показал, что с 1938 г. он систематически занимался продажей мест в очередях и чеков на получение промтоваров. 16 марта 1939 г. его вторично задержали у Кировского универмага, но дело закрыли за недоказанностью преступления. 24 сентября 1939 г. он вновь был доставлен в отделение за продажу мануфактуры и заключен под стражу, но 14 ноября освобожден, а 8 декабря 1939 г. его дело прекратили за малозначительностью, а по объяснению работников отделения милиции - в оперативных целях. В январе-феврале 1940 г. Гольдин трижды задерживался, и 10 февраля все материалы по его делу передали в ОБХСС, а в отношении сотрудников милиции возбудили уголовное преследование [34].
Торговые работники неоднократно отмечали инертное отношение сотрудников правоохранительных органов к выявлению спекулянтов. Так, продавцы магазина Ленхлоппрома № 1 (ул. Герцена, 26) регулярно задерживали и отправляли перекупщиков в 6-е отделение милиции, однако дальнейшего движения их дела, по словам продавцов, не получали. О том же свидетельствовали работники «Пассажа»: с начала 1935 г. до июня 1936 г. в универмаге было задержано, по неполным данным, 347 лиц по подозрению в спекуляции, но 27-е отделение милиции ограничивалось наложением на них штрафов в размере до 20 руб., и они появлялись в торговых залах уже на следующий день, Директор универмага сообщал об осуждении только 17 человек профессиональных спекулянтов [35]. А на рынках происходила безнаказанная перепродажа. Сотрудница Новопредтеченского рынка Реузова сетовала, что появилось немало стукачей, как они себя называли, поэтому их никто не трогал, и они на глазах у всех промышляли спекуляцией: «Приведешь в пикет кого-нибудь, а его почему-то отпускают, после чего он смеется над сборщиками» [36].
Ленинградские суды также не обеспечивали жесткой карательной политики по отношению к спекулянтам, нарушая постановление пленума Верховного суда РСФСР от 8 августа 1936 г. Они широко практиковали условное осуждение и назначали сроки лишения свободы ниже низшего предела, предусмотренного ст. 107 УК РСФСР (5 лет лишения свободы с полной или частичной конфискацией имущества). В пределах этой санкции в первом квартале 1937 г. было осуждено 81,4% всех привлекаемых к ответственности за спекуляцию, а конфискация как дополнительная мера наказания применялась лишь к 8,8% осужденных [37]. Обычно смягчающими вину обстоятельствами признавались недостаточное материальное обеспечение подсудимого, наличие малолетних детей, занятие общественно-полезным трудом, что, с точки зрения высших судебных инстанций, являлось недопустимым. Кассационная коллегия областного суда «не только не выправляла карательную политику, но и сама неосновательно снижала меры наказания, дезориентируя народные суды». Не выполнялась также директива Наркомата юстиции о рассмотрении дел о спекуляции в десятидневный срок (по Ленинграду- лишь 23,9%, по области 48,2% дел укладывались в эти рамки) [38]. 5 апреля 1939 г. СНК СССР обязал суды сократить срок до пяти дней. Однако, несмотря на самые категоричные и неоднократные указания Верховного суда и Наркоматов юстиции СССР и РСФСР, в 1940 г. только 11% дел было рассмотрено в эти сроки, ибо слушания откладывались по различным основаниям. Например, списки свидетелей, подлежавших вызову в суд, достигали порой нескольких десятков человек. При неявке кого-либо из них дело переносилось. При этом применение мер к неявившимся (штраф, привод) было редким исключением, а не правилом судопроизводства.