На украинской границе век назад
После Брестского мира Украина была с согласия ее Рады оккупирована немецкими и австрийскими войсками. Рада оказалась, однако, почему-то немцам неугодной, и они ее разогнали и какому-то маскарадному поводу в киевском цирке приказали выбрать украинским гетманом царского генерала Скоропадского. Формально Украина считалась самостоятельным государством и под контролем немцев вела переговоры о точном восстановлении границ и вообще о взаимоотношении с советской Россией. В Киеве находилась советская дипломатическая миссия во главе с X. Г. Раковским. Между Москвой и Киевом изредка курсировал вагон дипломатической миссии, в который при хороших связях можно было попадать не только дипломатам, но и частным лицам. Но и при проезде в этом вагоне требовался заграничный паспорт, визированный Германским посольством в Москве.
Устроитель диспутов и публичных лекций Л. И. Конухес (Арсеньев), рискнувший устраивать мои лекции на Украине, достал паспорта, визировал их и получил разрешение на проезд в вагоне дипломатической миссии. С нами непременно хотела поехать и жена Конухеса, молодая, хорошенькая женщина, Марья Степановна или, как она себя именовала, Марья Николаевна, считая отчество Степановна неблагозвучным. Конухесу почему-то хотелось ехать на холостую ногу, и он умышленно «забыл» взять визу на паспорт Марии Николаевны.
Не умышленно, а по рассеянности, секретарь Наркоминдела, провожавший уезжавших в вагоне дипломатической миссии, позабыл захватить с собой остававшееся в Наркоминделе разрешение на наш проезд и ограничился словесным заявлением коменданту вагона,, что для нашего проезда препятствий не встречается. Как бы то ни было, выехали мы из Москвы благополучно и благополучно докатились до пограничной станции не то Коренево, не то Ворожба, хорошенько не помню.
Здесь в вагон явились чекисты для проверки документов и осмотра вещей. Проверяли и осматривали они очень тщательно и, можно сказать, ретиво. У известной московского бактериолога, доктора Блюменфельда сняли золотые часы с золотой цепочкой, у его жены и дочери отобрали лишнюю обувь и платья, у инженера Врублевского — лишний сюртук и 500 рублей, превышавший дозволенную для уезжающих за границу сумму денег и т. д. Конухеса, Марью Николаевну и еще какую-то даму, не имевших письменных разрешений на поездку в вагоне дипломатической миссии, вместе с вещами отправили в Чека. Меня, после прочтения моих удостоверений и рекомендаций, не тронули и даже не осматривали моих вещей. В Чека, кроме Конухеса и Марьи Николаевны, был приглашен инженер Врублевский. Он вскоре благополучно вернулся в вагон и сообщил мне, что моих молодых спутников задержали, и они умоляют меня прийти к ним на выручку.
Между тем, наш вагон двинулся и, переехав пограничную линию, вновь остановился. Я решил перебраться на советскую границу и постараться выручить Конухеса и Марью Николаевну. Инженер Врублевский, человек очень милый и на чужое горе отзывчивый, пошел вместе со мной и этим, вероятно, спас мою жизнь. При переходе через границу нас окликнул пограничный охранник, но я, шедший впереди, этого оклика не слышал, и на меня была уже направлена винтовка, как Врублевский своим криком остановил охранника.
Выслушав наши объяснения, охранник пропустил нас, и мы добрались до Чека. К председателю Чека я пошел вместе с Конухесом и пустил в ход все свое красноречие, чтобы добиться разрешения для Конухеса и его жены вернуться в вагон. Но слов было недостаточно, нужна была какая-нибудь бумажка. Я вспомнил, что Конухесу тов. Караханом 41 было выдано разрешение на провоз на Украину советских дензнаков на 10 тысяч рублей, необходимых для организации моих лекций. Я сказал об этом председателю Чека, тот этому сообщению как-то особенно обрадовался и сказал:
— Ну, давайте скорее удостоверение и деньги.
Конухес подал удостоверение и пачки денег. Подсчитали, и оказалось вместо десяти тысяч девять тысяч, таи как Конухес по дороге тысячу рублей истратил.
— Почему здесь девять тысяч, а не десять .тысяч, как значится в документе? — грозно спросил председатель, ошибочно думая, что десять тысяч были деньгами казенными.
Растерявшийся Конухес вместо того, чтобы сказать что он тысячу рублей истратил, заявил, что он передал" ее мне. Председатель бросил на меня испытующий взгляд, и я, считавший, что в такие) рискованные моменты лгать нельзя, тем более, что у меня было только 500 рублей, заявил:
— Товарищ Конухес ошибается. Он мне тысячи рублей не давал. Вероятно, он просто их истратил, и в этом нет ничего преступного, так как деньги принадлежат ему..
— А, так вот вы как! — сурово сказал председатель.— Противоречите друг другу! Оба лжете! Обоих арестовать и обыскать!
Конухес страшно побледнел. Я решительно запротестовал против ареста и стал настаивать, чтобы раньше председатель Чека переговорил с советским консулом, ехавшим с нами, и с комендантом вагона. Мои доводы возымели свое действие, консул и комендант за нас заступились, и мы получили разрешение вернуться в наш вагон.
До Киева мы добрались только через двое с половиной суток, так как двое суток простояли на пограничной украинской станции. Наши документы и вещи осматривали власти украинские и немецкие. При входе в вагон немецкого патруля Марья Николаевна забралась на верхнюю полку, съежилась в комочек, а я забросал ее верхней одеждой. От глаз первых военных Марья Николаевна укрылась. Но глаза третьего, шедшего позади и некотором отдалении, вероятно профессионального» сыщика, сразу устремились на верхнюю полку, и бедняжка была извлечена из-под наших пальто. Потребовали паспорт, на паспорте нет визы, и раздалось властное «Heraus!». Она ни слова не говорила по немецки и потому могла только испуганно смотреть на немецкого офицера своими хорошенькими глазками.
Я стал упрашивать офицера пожалеть молоденькую даму, которая, если её высадят из вагона, окажется в безвыходном положении. Не знаю, что подействовало на немецкого офицера: мое ли красноречие или хорошенькое личико Марии Николаевны, но он, приятно улыбнувшись, вернул паспорт и разрешил ей ехать дальше.
Во время стоянки поезда мы с Врублевским ходили и ближайшую деревню для покупки хлеба. Крестьяне, узнав, что мы едем в большевистском вагоне из Москвы, встретили нас чрезвычайно радушно и спрашивали, когда же прибудут большевики и прогонят немцев и панов? большевизм был тогда во многих украинских местностях чрезвычайно популярен. Гетмана, напротив, ненавидели. Ненавидели, конечно, и немцев, которые реквизировали хлеб и другие продукты. Но сочувствие большевизму не помешало надуть нас при продаже хлеба, воспользовавшись тем, что мы приняли цену целого десятифунтового каравая за цену одного фунта. Баба, продававшая хлеб! тотчас сообразила, что мы, привыкшие к московские! ценам, ошиблись, но и глазом не моргнула, взяв с нас в десять раз больше, чем сама запросила.
По приезде в Киев мы прежде всего отправились в советскую миссию, чтобы выручить девять тысяч рублей. Надо заметить, что председатель пограничной Чека непременно хотел конфисковать девять тысяч, предъявленных Конухесом, и с большим трудом согласился передать их коменданту вагона с тем, чтобы тот отвез их в киевскую советскую миссию, которая должна решить, кому принадлежат эти деньги. Деньги Конухесу тотчаа без всяких проволочек вернули.
Конухес энергично принялся за организацию лекций, я же поехал в Одессу, чтобы повидаться со своим другом Эрной, матерью двух младших моих детей. Я не виделся с Эрной около двух лет и встреча дала мне много-радости. В Одессе я получил телеграмму от Конухеса* что первые лекции назначены в Екатеринославе. Я выехал на курьерском поезде.
На перегоне между Раздельной и Бирзулой нас догнал другой курьерский поезд, пущенный из Одессы через час после отхода нашего. Произошло крушение. Я ехал в купе второго класса и незадолго перед крушением заснул на верхней полке. Проснулся от страшного, удара, сбросившего меня на пол на груду других пассажиров, ехавших в том же купе.
Полуразрушенный вагон со зловещим скрипом и треском протащился еще несколько моментов по шпалам и остановился, согнувшись на бок. Электричество погасло, из соседних купе неслись стоны и крики. В моей голове,] в первый же момент осознавшей, что произошло крушение, была одна только мысль: как бы спасти ноги, из-под которых, как мне казалось, уходит пол.
Старая еврейка, ехавшая в нашем купе вместе со своей молодой дочерью, не потерялась и, приподнявшись с полу, стала громко, нараспев читать какую-то еврейскую молитву. Непонятные, но тем более значительные слова молитвы во мраке как-то сразу успокоили меня) и других пассажиров. Крики и стоны стихли.
Крушение обошлось почти без жертв. Повреждены были только три последних вагона, в одном из которых ахал я; их отцепили, а пассажиров перевели в передние вагоны, уплотнив их.
Я попал в купе первого класса, в котором помещались какой-то видный царский генерал и важный царский сановник. На руках у них были траурные повязки по случаю гибели царской семьи.
— Может быть, мы грешим, нося по государю траyp,— говорил сановник.— В глубине души моей таится надежда, что государю и всей царской семье удалось спастись, но большевики это скрывают.
На одной из станций в купе пришел еще какой-то сановник и сообщил «радостную» весть, что «подлая» Мария Спиридонова арестована большевиками и, вероятно, уже расстреляна.
— Вот это хорошо,— сказал генерал.— Я всегда говорил, что они в конце концов пожрут друг друга. А пока пойдемте закусить и выпить за упокой ново�0�о сочувствие большевизму не помешало надуть нас при продаже хлеба, воспользовавшись тем, что мы приняли цену целого десятифунтового каравая за цену одного фунта. Баба, продававшая хлеб! тотчас сообразила, что мы, привыкшие к московские! ценам, ошиблись, но и глазом не моргнула, взяв с нас в десять раз больше, чем сама запросила.
По приезде в Киев мы прежде всего отправились в советскую миссию, чтобы выручить девять тысяч рублей. Надо заметить, что председатель пограничной Чека непременно хотел конфисковать девять тысяч, предъявленных Конухесом, и с большим трудом согласился передать их коменданту вагона с тем, чтобы тот отвез их в киевскую советскую миссию, которая должна решить, кому принадлежат эти деньги. Деньги Конухесу тотчаа без всяких проволочек вернули.
Конухес энергично принялся за организацию лекций, я же поехал в Одессу, чтобы повидаться со своим другом Эрной, матерью двух младших моих детей. Я не виделся с Эрной около двух лет и встреча дала мне много-радости. В Одессе я получил телеграмму от Конухеса* что первые лекции назначены в Екатеринославе. Я выехал на курьерском поезде.
На перегоне между Раздельной и Бирзулой нас догнал другой курьерский поезд, пущенный из Одессы через час после отхода нашего. Произошло крушение. Я ехал в купе второго класса и незадолго перед крушением заснул на верхней полке. Проснулся от страшного, удара, сбросившего меня на пол на груду других пассажиров, ехавших в том же купе.
Полуразрушенный вагон со зловещим скрипом и треском протащился еще несколько моментов по шпалам и остановился, согнувшись на бок. Электричество погасло, из соседних купе неслись стоны и крики. В моей голове,] в первый же момент осознавшей, что произошло крушение, была одна только мысль: как бы спасти ноги, из-под которых, как мне казалось, уходит пол.
Старая еврейка, ехавшая в нашем купе вместе со своей молодой дочерью, не потерялась и, приподнявшись с полу, стала громко, нараспев читать какую-то еврейскую молитву. Непонятные, но тем более значительные слова молитвы во мраке как-то сразу успокоили меня) и других пассажиров. Крики и стоны стихли.
Крушение обошлось почти без жертв. Повреждены были только три последних вагона, в одном из которых ахал я; их отцепили, а пассажиров перевели в передние вагоны, уплотнив их.
Я попал в купе первого класса, в котором помещались какой-то видный царский генерал и важный царский сановник. На руках у них были траурные повязки по случаю гибели царской семьи.
— Может быть, мы грешим, нося по государю траyp,— говорил сановник.— В глубине души моей таится надежда, что государю и всей царской семье удалось спастись, но большевики это скрывают.
На одной из станций в купе пришел еще какой-то сановник и сообщил «радостную» весть, что «подлая» Мария Спиридонова арестована большевиками и, вероятно, уже расстреляна.
— Вот это хорошо,— сказал генерал.— Я всегда говорил, что они в конце концов пожрут друг друга. А пока пойдемте закусить и выпить за упокой новопреставленной Маруси.
В этом белогвардейском купе я доехал до Киева, а оттуда на пароходе по Днепру отправился в Екатеринослав. Мне пришлось ехать с одним добровольческим офицером, который всю дорогу хвастал, что скоро от большевиков и помину не будет.
— Но,— добавил он,— нельзя будет довольствоваться уничтожением одних вожаков: следует с корнем вырвать большевизм, а для этого, по совести говоря, придется, пожалуй, истребить всех рабочих старше 16 лет, так как все они захвачены большевистской заразой.
В.А.Поссе. В годы гражданской войны // Русское прошлое. №2. 1991. С.221-225.
Интересные воспоминания от "беспартийного коммуниста", гуманиста, публициста, лектора, который дружил не только с советскими лидерами, но и с кучей других людей, что в Украине ему немало помогло при арестах. Вел антирелигиозные диспуты, тесно дружил с толстовцами-коммунарами. Много любопытного. Например, позабавила история бывшего сотрудничка ЧК, который ревизовал прифронтовые учреждения, а потом занялся борьбой со спекуляцией. Спекуляция победила, и сотрудничка посадили. Расстреляли бы, наверно, но потом отпустили за (музыка) несовершеннолетие!
В другом месте рассказывается, как Особый отдел требовал от беспартийных красных командиров, лояльных соввласти, следить за партийцами в военных рядах. У беляков, которые были уверены, что все коммунисты в РККА следят за красноармейцами как внештатные сотрудники ЧК, был бы разрыв шаблона.
Но, конечно, больше всего мне понравился отрывок про Горького.
В Петрограде жил в то время Горький. Потянуло к нему. Он был нездоров, лежал в постели, но все же принял меня. По-дружески обнялись, вспомнили старое, а затем заговорили о злобах дня.
Горький был настроен пессимистически и оппозиционно. По его словам, он был ни за белых и ни за красных, но, видимо, больше верил в победу белых. Придавал большое значение прорыву фронта красных Мамонтовым и уверял, что у него есть сведения, что Мамонтов захватил уже Брянск. На мой вопрос, как он смотрит на политику Советской власти и на предпринятую коммунистами перестройку хозяйства и быта, Горький ответил:
— Жестоко и бездарно, главным образом, бездарно! Я ни от кого не скрываю своего мнения,— добавил он.
Октябрьская революция, по его мнению, лишний раз подтвердила, что русский народ неспособен к созидательной работе. Получился бы полный хаос, если бы в революции не приняли участие евреи. На евреев вся надежда. Горький ссылался при этом на какого-то бывшего антисемита, сотрудника «Нового времени», который теперь сделался горячим стороннико�
Устроитель диспутов и публичных лекций Л. И. Конухес (Арсеньев), рискнувший устраивать мои лекции на Украине, достал паспорта, визировал их и получил разрешение на проезд в вагоне дипломатической миссии. С нами непременно хотела поехать и жена Конухеса, молодая, хорошенькая женщина, Марья Степановна или, как она себя именовала, Марья Николаевна, считая отчество Степановна неблагозвучным. Конухесу почему-то хотелось ехать на холостую ногу, и он умышленно «забыл» взять визу на паспорт Марии Николаевны.
Не умышленно, а по рассеянности, секретарь Наркоминдела, провожавший уезжавших в вагоне дипломатической миссии, позабыл захватить с собой остававшееся в Наркоминделе разрешение на наш проезд и ограничился словесным заявлением коменданту вагона,, что для нашего проезда препятствий не встречается. Как бы то ни было, выехали мы из Москвы благополучно и благополучно докатились до пограничной станции не то Коренево, не то Ворожба, хорошенько не помню.
Здесь в вагон явились чекисты для проверки документов и осмотра вещей. Проверяли и осматривали они очень тщательно и, можно сказать, ретиво. У известной московского бактериолога, доктора Блюменфельда сняли золотые часы с золотой цепочкой, у его жены и дочери отобрали лишнюю обувь и платья, у инженера Врублевского — лишний сюртук и 500 рублей, превышавший дозволенную для уезжающих за границу сумму денег и т. д. Конухеса, Марью Николаевну и еще какую-то даму, не имевших письменных разрешений на поездку в вагоне дипломатической миссии, вместе с вещами отправили в Чека. Меня, после прочтения моих удостоверений и рекомендаций, не тронули и даже не осматривали моих вещей. В Чека, кроме Конухеса и Марьи Николаевны, был приглашен инженер Врублевский. Он вскоре благополучно вернулся в вагон и сообщил мне, что моих молодых спутников задержали, и они умоляют меня прийти к ним на выручку.
Между тем, наш вагон двинулся и, переехав пограничную линию, вновь остановился. Я решил перебраться на советскую границу и постараться выручить Конухеса и Марью Николаевну. Инженер Врублевский, человек очень милый и на чужое горе отзывчивый, пошел вместе со мной и этим, вероятно, спас мою жизнь. При переходе через границу нас окликнул пограничный охранник, но я, шедший впереди, этого оклика не слышал, и на меня была уже направлена винтовка, как Врублевский своим криком остановил охранника.
Выслушав наши объяснения, охранник пропустил нас, и мы добрались до Чека. К председателю Чека я пошел вместе с Конухесом и пустил в ход все свое красноречие, чтобы добиться разрешения для Конухеса и его жены вернуться в вагон. Но слов было недостаточно, нужна была какая-нибудь бумажка. Я вспомнил, что Конухесу тов. Караханом 41 было выдано разрешение на провоз на Украину советских дензнаков на 10 тысяч рублей, необходимых для организации моих лекций. Я сказал об этом председателю Чека, тот этому сообщению как-то особенно обрадовался и сказал:
— Ну, давайте скорее удостоверение и деньги.
Конухес подал удостоверение и пачки денег. Подсчитали, и оказалось вместо десяти тысяч девять тысяч, таи как Конухес по дороге тысячу рублей истратил.
— Почему здесь девять тысяч, а не десять .тысяч, как значится в документе? — грозно спросил председатель, ошибочно думая, что десять тысяч были деньгами казенными.
Растерявшийся Конухес вместо того, чтобы сказать что он тысячу рублей истратил, заявил, что он передал" ее мне. Председатель бросил на меня испытующий взгляд, и я, считавший, что в такие) рискованные моменты лгать нельзя, тем более, что у меня было только 500 рублей, заявил:
— Товарищ Конухес ошибается. Он мне тысячи рублей не давал. Вероятно, он просто их истратил, и в этом нет ничего преступного, так как деньги принадлежат ему..
— А, так вот вы как! — сурово сказал председатель.— Противоречите друг другу! Оба лжете! Обоих арестовать и обыскать!
Конухес страшно побледнел. Я решительно запротестовал против ареста и стал настаивать, чтобы раньше председатель Чека переговорил с советским консулом, ехавшим с нами, и с комендантом вагона. Мои доводы возымели свое действие, консул и комендант за нас заступились, и мы получили разрешение вернуться в наш вагон.
До Киева мы добрались только через двое с половиной суток, так как двое суток простояли на пограничной украинской станции. Наши документы и вещи осматривали власти украинские и немецкие. При входе в вагон немецкого патруля Марья Николаевна забралась на верхнюю полку, съежилась в комочек, а я забросал ее верхней одеждой. От глаз первых военных Марья Николаевна укрылась. Но глаза третьего, шедшего позади и некотором отдалении, вероятно профессионального» сыщика, сразу устремились на верхнюю полку, и бедняжка была извлечена из-под наших пальто. Потребовали паспорт, на паспорте нет визы, и раздалось властное «Heraus!». Она ни слова не говорила по немецки и потому могла только испуганно смотреть на немецкого офицера своими хорошенькими глазками.
Я стал упрашивать офицера пожалеть молоденькую даму, которая, если её высадят из вагона, окажется в безвыходном положении. Не знаю, что подействовало на немецкого офицера: мое ли красноречие или хорошенькое личико Марии Николаевны, но он, приятно улыбнувшись, вернул паспорт и разрешил ей ехать дальше.
Во время стоянки поезда мы с Врублевским ходили и ближайшую деревню для покупки хлеба. Крестьяне, узнав, что мы едем в большевистском вагоне из Москвы, встретили нас чрезвычайно радушно и спрашивали, когда же прибудут большевики и прогонят немцев и панов? большевизм был тогда во многих украинских местностях чрезвычайно популярен. Гетмана, напротив, ненавидели. Ненавидели, конечно, и немцев, которые реквизировали хлеб и другие продукты. Но сочувствие большевизму не помешало надуть нас при продаже хлеба, воспользовавшись тем, что мы приняли цену целого десятифунтового каравая за цену одного фунта. Баба, продававшая хлеб! тотчас сообразила, что мы, привыкшие к московские! ценам, ошиблись, но и глазом не моргнула, взяв с нас в десять раз больше, чем сама запросила.
По приезде в Киев мы прежде всего отправились в советскую миссию, чтобы выручить девять тысяч рублей. Надо заметить, что председатель пограничной Чека непременно хотел конфисковать девять тысяч, предъявленных Конухесом, и с большим трудом согласился передать их коменданту вагона с тем, чтобы тот отвез их в киевскую советскую миссию, которая должна решить, кому принадлежат эти деньги. Деньги Конухесу тотчаа без всяких проволочек вернули.
Конухес энергично принялся за организацию лекций, я же поехал в Одессу, чтобы повидаться со своим другом Эрной, матерью двух младших моих детей. Я не виделся с Эрной около двух лет и встреча дала мне много-радости. В Одессе я получил телеграмму от Конухеса* что первые лекции назначены в Екатеринославе. Я выехал на курьерском поезде.
На перегоне между Раздельной и Бирзулой нас догнал другой курьерский поезд, пущенный из Одессы через час после отхода нашего. Произошло крушение. Я ехал в купе второго класса и незадолго перед крушением заснул на верхней полке. Проснулся от страшного, удара, сбросившего меня на пол на груду других пассажиров, ехавших в том же купе.
Полуразрушенный вагон со зловещим скрипом и треском протащился еще несколько моментов по шпалам и остановился, согнувшись на бок. Электричество погасло, из соседних купе неслись стоны и крики. В моей голове,] в первый же момент осознавшей, что произошло крушение, была одна только мысль: как бы спасти ноги, из-под которых, как мне казалось, уходит пол.
Старая еврейка, ехавшая в нашем купе вместе со своей молодой дочерью, не потерялась и, приподнявшись с полу, стала громко, нараспев читать какую-то еврейскую молитву. Непонятные, но тем более значительные слова молитвы во мраке как-то сразу успокоили меня) и других пассажиров. Крики и стоны стихли.
Крушение обошлось почти без жертв. Повреждены были только три последних вагона, в одном из которых ахал я; их отцепили, а пассажиров перевели в передние вагоны, уплотнив их.
Я попал в купе первого класса, в котором помещались какой-то видный царский генерал и важный царский сановник. На руках у них были траурные повязки по случаю гибели царской семьи.
— Может быть, мы грешим, нося по государю траyp,— говорил сановник.— В глубине души моей таится надежда, что государю и всей царской семье удалось спастись, но большевики это скрывают.
На одной из станций в купе пришел еще какой-то сановник и сообщил «радостную» весть, что «подлая» Мария Спиридонова арестована большевиками и, вероятно, уже расстреляна.
— Вот это хорошо,— сказал генерал.— Я всегда говорил, что они в конце концов пожрут друг друга. А пока пойдемте закусить и выпить за упокой ново�0�о сочувствие большевизму не помешало надуть нас при продаже хлеба, воспользовавшись тем, что мы приняли цену целого десятифунтового каравая за цену одного фунта. Баба, продававшая хлеб! тотчас сообразила, что мы, привыкшие к московские! ценам, ошиблись, но и глазом не моргнула, взяв с нас в десять раз больше, чем сама запросила.
По приезде в Киев мы прежде всего отправились в советскую миссию, чтобы выручить девять тысяч рублей. Надо заметить, что председатель пограничной Чека непременно хотел конфисковать девять тысяч, предъявленных Конухесом, и с большим трудом согласился передать их коменданту вагона с тем, чтобы тот отвез их в киевскую советскую миссию, которая должна решить, кому принадлежат эти деньги. Деньги Конухесу тотчаа без всяких проволочек вернули.
Конухес энергично принялся за организацию лекций, я же поехал в Одессу, чтобы повидаться со своим другом Эрной, матерью двух младших моих детей. Я не виделся с Эрной около двух лет и встреча дала мне много-радости. В Одессе я получил телеграмму от Конухеса* что первые лекции назначены в Екатеринославе. Я выехал на курьерском поезде.
На перегоне между Раздельной и Бирзулой нас догнал другой курьерский поезд, пущенный из Одессы через час после отхода нашего. Произошло крушение. Я ехал в купе второго класса и незадолго перед крушением заснул на верхней полке. Проснулся от страшного, удара, сбросившего меня на пол на груду других пассажиров, ехавших в том же купе.
Полуразрушенный вагон со зловещим скрипом и треском протащился еще несколько моментов по шпалам и остановился, согнувшись на бок. Электричество погасло, из соседних купе неслись стоны и крики. В моей голове,] в первый же момент осознавшей, что произошло крушение, была одна только мысль: как бы спасти ноги, из-под которых, как мне казалось, уходит пол.
Старая еврейка, ехавшая в нашем купе вместе со своей молодой дочерью, не потерялась и, приподнявшись с полу, стала громко, нараспев читать какую-то еврейскую молитву. Непонятные, но тем более значительные слова молитвы во мраке как-то сразу успокоили меня) и других пассажиров. Крики и стоны стихли.
Крушение обошлось почти без жертв. Повреждены были только три последних вагона, в одном из которых ахал я; их отцепили, а пассажиров перевели в передние вагоны, уплотнив их.
Я попал в купе первого класса, в котором помещались какой-то видный царский генерал и важный царский сановник. На руках у них были траурные повязки по случаю гибели царской семьи.
— Может быть, мы грешим, нося по государю траyp,— говорил сановник.— В глубине души моей таится надежда, что государю и всей царской семье удалось спастись, но большевики это скрывают.
На одной из станций в купе пришел еще какой-то сановник и сообщил «радостную» весть, что «подлая» Мария Спиридонова арестована большевиками и, вероятно, уже расстреляна.
— Вот это хорошо,— сказал генерал.— Я всегда говорил, что они в конце концов пожрут друг друга. А пока пойдемте закусить и выпить за упокой новопреставленной Маруси.
В этом белогвардейском купе я доехал до Киева, а оттуда на пароходе по Днепру отправился в Екатеринослав. Мне пришлось ехать с одним добровольческим офицером, который всю дорогу хвастал, что скоро от большевиков и помину не будет.
— Но,— добавил он,— нельзя будет довольствоваться уничтожением одних вожаков: следует с корнем вырвать большевизм, а для этого, по совести говоря, придется, пожалуй, истребить всех рабочих старше 16 лет, так как все они захвачены большевистской заразой.
В.А.Поссе. В годы гражданской войны // Русское прошлое. №2. 1991. С.221-225.
Интересные воспоминания от "беспартийного коммуниста", гуманиста, публициста, лектора, который дружил не только с советскими лидерами, но и с кучей других людей, что в Украине ему немало помогло при арестах. Вел антирелигиозные диспуты, тесно дружил с толстовцами-коммунарами. Много любопытного. Например, позабавила история бывшего сотрудничка ЧК, который ревизовал прифронтовые учреждения, а потом занялся борьбой со спекуляцией. Спекуляция победила, и сотрудничка посадили. Расстреляли бы, наверно, но потом отпустили за (музыка) несовершеннолетие!
В другом месте рассказывается, как Особый отдел требовал от беспартийных красных командиров, лояльных соввласти, следить за партийцами в военных рядах. У беляков, которые были уверены, что все коммунисты в РККА следят за красноармейцами как внештатные сотрудники ЧК, был бы разрыв шаблона.
Но, конечно, больше всего мне понравился отрывок про Горького.
В Петрограде жил в то время Горький. Потянуло к нему. Он был нездоров, лежал в постели, но все же принял меня. По-дружески обнялись, вспомнили старое, а затем заговорили о злобах дня.
Горький был настроен пессимистически и оппозиционно. По его словам, он был ни за белых и ни за красных, но, видимо, больше верил в победу белых. Придавал большое значение прорыву фронта красных Мамонтовым и уверял, что у него есть сведения, что Мамонтов захватил уже Брянск. На мой вопрос, как он смотрит на политику Советской власти и на предпринятую коммунистами перестройку хозяйства и быта, Горький ответил:
— Жестоко и бездарно, главным образом, бездарно! Я ни от кого не скрываю своего мнения,— добавил он.
Октябрьская революция, по его мнению, лишний раз подтвердила, что русский народ неспособен к созидательной работе. Получился бы полный хаос, если бы в революции не приняли участие евреи. На евреев вся надежда. Горький ссылался при этом на какого-то бывшего антисемита, сотрудника «Нового времени», который теперь сделался горячим стороннико�