Одиссея Виллека
Решил выложить главку из книги псковского краеведа Калкина.
Сама книга - несколько очерков о рядовых людях 1917-1920-х, сами по себе малоинтересные, но они дает некоторую информацию о событиях на этом фронте. Автор - не историк, а песатель, так что его антикоммунистические-интеллигентские выводы гроша ломаного не стоят. Но факты им изложены вполне нормально и популярно.
Вот, скажем, пример пены человечества, поднятой революцией - некий гражданин Виллек. Дважды чекист, не раз переходил линию фронта - "герой?" - "не-а, предатель".
ПО ОБЕ СТОРОНЫ ФРОНТА
(Н.Ю. Виллек)
Сегодня "белые", а завтра "красные" -Они бесцветные по существу.
Игорь Северянин
Профессор Преображенский из булгаковской повести был совершенно прав, когда утверждал, что разруха в головах у людей порождает разруху в обществе. В тоже время вполне определенно можно сказать и об обратной связи, то есть, когда разруха в обществе порождает полную сумятицу в сознании людей, ведет к размыванию нравственных понятий, принципов. Это очень характерно для смутных времен, периодов социального распада и крушения общественных устоев.
В этом смысле показательна судьба псковича Николая Виллека, который оказался в самой гуще событий Гражданской войны на Северо-Западе. (ГАПО, Р-626, оп. 3, д. 433)
Рассказ можно начать с вечера 10 ноября 1918 г., когда некий Березский сообщил в контрразведку штаба недавно образованной Северной армии о том, что из-за демаркационной линии в Псков к своим родителям прибыл чекист Николай Виллек. Белые, не мешкая и прихватив с собою осведомителя, отправились на Запсковье по указанному адресу (Продольная, 27), однако хозяин квартиры, бывший мировой судья Юлий Иванович Виллек, долгое время не хотел впускать контрразведчиков. Как значилось в составленном потом протоколе обыска, он нанес им "оскорбление при исполнении служебных обязанностей" тем, что обозвал их грабителями-красноармейцами, а самого Березского "сукиным сыном". К тому же в инцидент вмешались квартировавшие в этом же доме немецкие офицеры, так что прошло немало времени, прежде чем Николай Виллек, сын хозяина квартиры, был задержан.
Вечером того же дня помощник начальника контрразведывательного бюро штаба Северной армии С.А.Иропольский снял первые показания с арестованного. Николай Юльевич Виллек, 23-х лет, православный, грамотный, показал следующее. До 1915 года служил в городском банке, затем был призван на военную службу, где состоял "чиновником военного времени". Демобилизовавшись из армии в конце 1917 г., он поступил на службу начальником района псковской уездной милиции, но в марте, уже при немцах, был уволен в связи с сокращением штатов. К тому времени без места оказался и его отец, мировой судья, средств для пропитания не было, и Н. Виллек вынужден был обратиться за помощью к другу детства Василию Титову, который служил у красных в Торошинском Совете. Протекция помогла Виллеку устроиться членом Торошинской уголовно-следственной комиссии, а потом в местную ЧК Там он и прослужил до настоящего времени.
Рассказывая о службе в уездной милиции, Виллек попутно пояснил, какие взаимоотношения сложились у них с немцами. Когда германские войска неожиданно захватили Псков в феврале 1918-го, всей милиции было предложено оставаться на своих местах. Городская милиция согласилась продолжать работу, но уездные милиционеры послали делегацию в Петроград к военному комиссару Петроградской коммуны Позерну, чтобы он разрешил им переехать всем составом на не оккупированную немцами территорию и продолжать там службу. Положительного ответа они не получили, однако немцы все равно разогнали уездную милицию за то, что она отказалась "от ловли" большевиков, которым каким-то образом удалось вывезти "ценности" из Псковского банка. Начальник милиции Спирин был посажен немцами в тюрьму, а остальные милиционеры разбежались, скрывшись кто куда мог.
На вопрос следователя, что же все-таки привело его в занятый белыми и германскими войсками Псков, Виллек ответил, что с того времени, как ему стало известно о формировании Северной армии, он "задался целью" покинуть Торо-шино и перейти на сторону белых. Правда, долгое время этого сделать ему не удавалось, поскольку переход границы разрешался только по пропускам, а получить ему такой пропуск у Председателя Торошинской ЧК возможности не было.
Помог случай. Однажды утром, когда Виллек уже сдал свое дежурство по канцелярии, туда прибыл заведующий комендантской частью Егерман и между прочим сообщил, что ему нужен красноармеец для сопровождения за пограничную заставу до деревни Шеврово двух таможенных чиновников, по какой-то причине высылаемых за пределы Псковской губернии.
Виллек тут же предложил свои услуги, мотивируя это тем, что он хотел заодно прикупить в деревне кое-какие продукты - в Торошино ничего кроме мяса и сладостей не завозили. Егерман не возражал, и Виллек, получив необходимые пропуска, повел этих чиновников к границе.
В деревне Шеврово Виллек передал чиновников пограничникам и дальше пошел один. Впереди красноармейских постов уже не было, если не считать двух переодетых чекистов, которые в Черняковицах посматривали за всеми подозрительными лицами. Чтобы не привлекать их внимание, Виллек купил у сидевших у дороги торговок фунт масла и несколько яблок, зашел в железнодорожную будку, затем, переждав там немного, спустился на противоположную сторону насыпи и под откосом пошел по направлению к Пскову. Миновав Любятовскую заставу и дойдя до станции Березки, он, уже не скрываясь, нанял там извозчика и покатил через весь город по Сергиевской и Великолуцкой к себе домой.
Дома Виллек был около пяти часов вечера. Немного выпив с отцом по случаю встречи, он забежал на полчаса к своему знакомому Данилову, жившему неподалеку, а вернувшись, завалился спать, чтобы на другой день пораньше отправиться записываться в белую Северную армию. Но уже в одиннадцать вечера в дверь постучали...
На допросе Николай Виллек подробно рассказал белым контрразведчикам о той обстановке, которая сложилась у большевиков в приграничной полосе. В Торошино, по его словам, все комиссары во главе с командиром Псковского боевого участка Я.Фабрициусом перебрались из квартир в поезд, чтобы в любой момент быть готовыми бежать, поскольку пошли слухи, что ожидается наступление Северной армии и германских войск, как только в Псков прибудут с юга казаки. По словам Виллека, "комиссары признают настоящий момент очень трагическим и надеются только на мировую революцию". Очень угнетающе подействовал на них переход на сторону белых Особого конного полка Булак-Балаховича, в чем большевики винили командира 1-го эскадрона этого полка "есаула Пермикина", который якобы, под видом наступления на Псков, заманил своего командира к белым.
О настроениях красноармейцев и уровне их дисциплины Виллек предлагал судить по такому эпизоду. Всего за несколько дней до перехода им границы, красные пограничники задержали "партизана" из отряда Балаховича по фамилии Якобсон, который направлялся из Пскова в Струги с текстом воззвания ко всем оставшимся бойцам конного полка переходить к своему "батьке", на сторону Северной армии. Приговорили лазутчика к расстрелу. Команда красноармейцев, вызванная для приведения приговора в исполнение, прежде чем исполнить приказ, потребовала зачитать им показания Якобсона. К тому же, когда красноармейцы вели приговоренного на расстрел, по ним из лесу было сделано несколько выстрелов, однако разыскивать стрелявшего красноармейцы, несмотря на требования их командира, категорически отказались.
Не менее характерным показался Виллеку и такой эпизод. 7 ноября 1918 г. в Торошино по случаю первой годовщины Октябрьской революции проходил митинг, на который собрались около двухсот гражданских лиц и человек пятьдесят красноармейцев. Часть из них заняла место на старом деревянном мостике. Во время выступления Я.Фабрициуса мостик не выдержал тяжести людей и с треском рухнул на землю. Красноармейцы, решив, что это взорвалась бомба, тут же разбежались по ближнему лесу, открыв при этом беспорядочную стрельбу. Когда же они снова собрались на митинг, то некоторые из них оказались без фуражек и даже без винтовок - потеряли в лесу.
Поделился Виллек с белой контрразведкой и более существенными данными. Например, сведениями о расположении в Торошинском районе советских войск, состоявших из 2-3 тысяч пехоты 6-й Петроградской дивизии, разбросанных по окрестным деревням, и одного эскадрона кавалерии (на ст. Торошино постоянно находилось 35-50 кавалеристов). У деревень Передние и Задние Званы-Кляпы стояли два легких полевых орудия, пулеметов же было "порядочно". Кроме того, близ станции Карамышево у красных располагался броневой дивизион, а железная дорога под Черняковицами заминирована на тот случай, если белогвардейские войска двинутся на поездах к Торошино.
Белых очень интересовали сведения о псковских чекистах. В ходе допроса Н.Виллека выяснилось, что на вооружении в Торошинской ЧК находилось 2 пулемета системы "Максим", две автоматические винтовки и к ним - 7 тыс. патронов. Из 43-х служащих местной "чрезвычайки" большинство составляли латыши, возглавлял ее Кравец. В числе названных Виллеком чекистов был и заведующий отделом по борьбе со спекуляцией Владимир Рейтер, известный своими жестокостями во время подавления голодного бунта талабских рыбаков летом 1918 года.
Николай Виллек дал также показания о работе большевистских агентов и агитаторов на территории губернии, контролируемой немцами и белыми. В частности, он подробно рассказал о посещении Пскова разведчиками Цалитом и Биттером (второй из них, работавший под кличкой "Барбо", к тому времени был уже арестован белыми и находился в псковской тюрьме). В город разведчики проникали через проволочные заграждения или но берегу реки Великой около Снятной горы и на Степановском спуске. Их конспиративная квартира находилась на Запсковье, на Ильинской улице.
Во время допроса Н.Виллек всячески старался расположить к себе следователей, уверяя их, что он никогда не состоял в партии большевиков, поскольку по политическим воззрениям был "согласен с программой кадетов". Завершая свои показания, Виллек, дабы окончательно рассеять сомнения следователей в его искренности, заявил следующее: "Прошу об освобождении меня, дав мне возможность службой в Северной армии и раскрытием обитающих в Пскове шпионов из большевиков доказать свою невиновность и помочь по мере возможности и сил освободить Россию от разбойников и грабителей большевиков, раздирающих нашу дорогую родину!"
При этом, отвечая на вопрос полковника Иропольского о том, кто знает его в Пскове, Виллек назвал несколько человек, которые могли бы за него поручиться. Среди названных им людей были и офицеры, находившиеся на службе у белых: подпоручик Иванов и прапорщик Дулов. Через день после ареста Н. Виллека по указанию командира Псковского добровольческого стрелкового полка полковника Лебедева названным офицерам предписано было явиться в контрразведывательное бюро штаба Северной армии (угол Великолуцкой и Сергиевской улиц) для дачи показаний по этому делу.
Подпоручик Георгий Иванов, который, правда, в белой армии не состоял, так как, по его словам, в нее "пока не записался по семейным обстоятельствам", подтвердил, что Николая Виллека он знает, однако поручиться за него не может, поскольку "сейчас трудно поручиться даже за самого хорошего знакомого". Гораздо лучше знал Виллека прапорщик 1-го Псковского полка Николай Дулов, знакомый с ним еще с 1911 года, и даже обязанный ему своим спасением Еще четом 18-го Виллек предупредил Дулова, тогда служившего в Торошинском Совете "ради куска хлеба", о том, что он, как следователь ЧК, получил приказ о его аресте и советовал немедленно скрыться. Но даже Н.Дулов, при всем своем добром отношении к подследственному, поручиться за него отказался, так как, по его словам, "сейчас нельзя поручиться и за родного брата".
В тот же день, 12 ноября 1918 г, подполковнику Иропольскому пришлось допросить еще одного человека, явившегося в контрразведку без всякого вызова и, скорее всего, по просьбе отца Н.Виллека. Инженер Филипп Григорьевич Эйшинский. известный в Пскове общественный деятель, бывший городской голова, теперь служащий Крестьянского банка, жил в том же самом доме на улице Продольной (Завеличье), где проживала и вся семья Виллеков. По словам Эйшинского, Николай Виллек "никогда не производил впечатления большевика" и в разговорах с ним всегда "ругал большевиков", а его службу в Торошино объяснял только большой материальной нуждой, в которой оказалась семья Виллеков. По этой причине Филипп Григорьевич был согласен поручиться за Н.Виллека и взять его на поруки.
Пока шло следствие, Виллек по распоряжению начальника городской немецкой полиции сидел в псковской тюрьме, затем был переведен в лагерь на острове Талабск, где содержались подозреваемые в службе у большевиков. В конце концов, хлопоты Виллека-отца и поручительство Ф.Г.Эйшинского сделали свое дело: Виллек-младший был освобожден при условии, что он вступит в белую армию.
Оказавшись на свободе, Николай Виллек записываться в белую гвардию не спешил, а через несколько дней необходимость в этом и вовсе отпала - 26 ноября 1918 года в Псков вступили красные войска. На следующий день Виллек как ни в чем не бывало явился в свою родную ГубЧК и устроился в ней на службу сначала заведующим хозяйством, а несколько позже - помощником коменданта отдела контрразведки. Неизвестно, какие объяснения давал Виллек товарищам по чрезвычайке по поводу своего "похода" в Псков, однако, по всему, ему поверили, иначе бы он не проработал на своей не рядовой чекистской должности полных четыре месяца.
Гроза для Виллека разразилась весной 1919 г., когда, вызванный в дежурную комнату ЧК, он был обезоружен и арестован заведующим отделом разведки Богдановым. Во время обыска у него на квартире, на Продольной улице, нашли охотничье ружье, патроны к нему и несколько документов, удостоверяющих службу Н.Виллека в уездной милиции. Однако главный компромат на него содержался в тоненькой синей папке, обнаруженной чекистами в бумагах, видимо, впопыхах оставленных белой контрразведкой при отступлении из Пскова. Она имела заголовок "Дело Николая Юльевича Виллека" и содержала подробнейшие его показания, в том числе и собственноручно им написанные, аккуратно подшитые и пронумерованные.
Уже на второй день после ареста Виллек пишет пространное, на нескольких листах объяснение, призванное пункт за пунктом опровергнуть предъявленное ему обвинение в "белогвардействе". Во-первых, никакого побега к белым не было. В том, что он отнес деньги отцу в Псков, его вины нет, так как, по его мнению, его товарищи-чекисты поступали таким же образом, поскольку их семьи оставались в Пскове, из-за "отсутствия квартир" в Торошино. Во-вторых, что касается его показаний о составе Торошинской ЧК, то белым об этом было известно и без самого Виллека. Ведь помимо выдавшего его Бе-резского, в свое время служившего в Юридическом отделе Торошинского Совета и высланного из Торошино как неблагонадежного, к белым перешли начальник 6-й дистанции пограничной охраны Бруннер, пограничник Новиков. Да и размещение советских войск и орудий в районе Торошино, а также их численность указаны Виллеком только потому, что белогвардейцы сами хорошо знали об этом. Немало новостей такого рода доставляли в Псков и многочисленные спекулянты, ежедневно ездившие в Торошино и обратно. "На все заданные мне вопросы, - резюмирует в своем "послании" Виллек чуть ли не с гордостью, - я сумел (!) ответить так, чтобы и волки были сыты, и овцы остались целы".
В сытости "волков" следователей вряд ли стоило убеждать, но вот что касалось целости "овец" - тут у них были серьезные сомнения. Как показал им секретарь Псковской ГубЧК Б.И.Усин, в прошлом сотрудник Торошинской чрезвычайки, все сведения, которые Н.Виллек сообщил белогвардейской контрразведке, "правдоподобны" и сделаны с "удивительной точностью".
Тем не менее, самому Николаю Юльевичу логика его собственных рассуждений казалась настолько убедительной и неоспоримой, что постепенно риторический тон стал преобладать в тексте его объяснения. "Как, - удивлялся он своим товарищам по чрезвычайке, - и то, что я называл себя кадетом, вы и этому тоже поверите?" Разве может он принадлежать к партии фабрикантов, купцов и спекулянтов, если вся его семья - "пролетарии в полном смысле", которые "никогда не пойдут за прихвостнями Николая Пи его последователями", так как хорошо знают, что "возвращение хотя бы части старого заставит их опять гнуть шею"?
Наконец, Виллек, видимо, сам того не сознавая, обращается к доводу, к которому обычно прибегали в подобных случаях предатели всех времен и народов. "Подумайте над следующим вопросом, - вопрошает он следователей-чекистов таким тоном, словно они поменялись с ним, подследственным, местами, - что бы вы сделали, окажись в белой контрразведке: погибнуть или остаться жить, для того, чтобы мстить за издевательства и насмешки подлецов, желающих сделать из тебя "белого раба"?"
Заканчивая свое объяснение в ЧК, Виллек предлагает следователям, "не затягивая дела", дать "восторжествовать справедливости", освободив его, чтобы он "с прежней энергией могработать над созданием того здания, над которым и вы все трудитесь, - не отталкивайте работников, которых у нас и так слишком мало".
Пока шло следствие по делу Н.Виллека, в его защиту высказалось несколько свидетелей, в том числе и его товарищ Василий Титов, тот самый, который в свое время устроил Виллека на службу в Торошинскую ЧК. Но самую весомую поддержку подследственный неожиданно получил от Якова Колосова, бывшего настоятеля Никольской церкви на острове Талабске, попа-расстриги, в то время являвшегося не много не мало общественным обвинителем при Псковском Губернском Революционном трибунале. Вот полный текст его заявления, которое поступило в Псковскую ГубЧК 14 апреля 1919 года (стиль сохраняется):
"Заявление.
До отречения моего от сана священника, в бытность мою священником погоста Талабска, я знал Николая Юльевича при наших взаимных встречах на Торошине, как нелицемерного советского деятеля.
Во время нашествия на острова банды белогвардейцев, через неделю после этого, я, сам подвергнутый аресту, как политический деятель, был крайне удивлен, что тов. Виллек прибыл на острова в качестве арестованного.
По рассказам конвоиров и более податливых на слова офицеров-белогвардейцев я узнал, что тов. Виллек арестован и.о. градоначальника г. Пскова - есаулом Пермикиным и после двухдневного содержания в тюрьме переслан на Талабские острова, как советский деятель.
Зная его за искренне преданного работника за дело торжества пролетарских идей в народе, я крайне удивлен, что такой работник, отдавший всю свою молодость на созидательство Советской республики, может быть обвинен в белогвардействе.
Если со стороны комиссии не возникнет предположения о возможности и моего соучастия к симпатии белым, прошу обозначенную комиссию тов. Виллека освободить.
Обществ. Обвинитель Я.Колосов"
Если не считать некоторых неточностей по времени пребывания Н.Виллека на Талабских островах, все остальное, наверное, так и было, как пишет Колосов. В начале мая 1919 года он снова обращается в ГубЧК по поводу "нелицемерного советского деятеля", но уже не просто с заявлением, а с ходатайством об его освобождении "под нашу личную ответственность". Под этим ходатайством подписываются, кроме Я.Колосова, еще 16 "ответственных" советских работников.
Однако ни пространное объяснение Н.Виллека, ни обращения в его защиту различных лиц в Псковскую губернскую чрезвычайную комиссию, не могли повлиять на ход следствия - настолько очевидной была суть уголовного дела.
10 мая 1919 года следствие по делу Н.Виллека было закончено, и коллегия ПГЧК вынесла постановление, согласно которому обвиняемый был признан виновным в том, что "состоя на службе РСФСР, самовольно оставил службу и перешел к белогвардейцам". На этом основании дело передается на рассмотрение Революционного Трибунала.
По всему, судебный процесс над Виллеком обещал быть весьма громким. "Псковский набат" поместил на своих страницах сообщение о том, что 24 мая 1919 г. в Псковском Губернском ревтрибунале назначено к слушанию дело по обвинению гражданина Виллека "в содействии белогвардейцам, выразившемся в указании штабу Северной армии месторасположения Советских войск и даче других секретных сведений".
И наверняка быть бы Николаю Виллеку "подвергнутым" высшей мере наказания, если бы не его величество случай. 24 мая, в тот самый день, когда должен был начаться суд над Виллеком, в Пскове велась спешная эвакуация советских учреждений - к городу приближались эстонские войска. Через три дня в Псков вошли с севера отряды Булак-Балаховича, и на полных три месяца в Пскове утвердилась белогвардейская власть.
Что потом стало с Виллеком и пришлось ли ему в очередной раз превращаться из Савла в Павла или наоборот - неизвестно. Можно только с определенностью сказать, что дело, которое вели чекисты против Виллека, в руки белым не попало, - иначе бы оно имело продолжение, во всяком случае, выглядело бы сегодня иначе. В воспоминаниях генерала А.П.Родзянко о Северо-Западной армии приводится текст секретного донесения, полученного из Пскова, по поводу аферы С.Н. Булак-Балаховича с печатанием им фальшивых денег летом 1919 года. В числе тех, кто имел отношение к этой "батькиной затее", в документе упоминается и некий Николай Валек. Может, это он и был, Николай Виллек? Очень даже вероятно, поскольку неточное написание, да еще нерусской фамилии, для того суматошного времени - дело обычное. Да и по своему, как ныне говорят, менталитету наш герой вполне вписывается в историю, о которой повествуют документы. Путь от чекиста до участника финансовой аферы не так уж долог, как может показаться, а тем более в годы гражданской смуты.
Калкин О. А. "На мятежных рубежах России. Очерки о псковичах - участниках Белого движения на Северо-Западе в 1918-1922 гг.". Псков. 2003. С.81-88
Такая вот история.
В книге есть еще несколько очерков относительно псковичей, которые в Гражданскую забрели на территорию Латвию, а потом проникали на Псковщину - кто беженцем, кто бандитом. Но все только о русских.
В общем, книга небезынтересна, хотя выводы афтора много не стоят.
Еще любопытный фрагментик.
Так, со ссылкой на приказы председателя Реввоенсовета республики Л.Д.Троцкого и 7-й армии в августе 1919 г. в срочном порядке была арестована семья жителя деревни Жеглово, Островского уезда - бывшего офицера Василия Козлова, перешедшего на сторону белых. Поскольку согласно этим приказам аресту подлежали все члены семьи, за исключением стариков свыше 60 лет и детей моложе 15 лет, уездная милиция арестовала жену (30 лет) и сестру (17 лет) Козлова и отправила их в Москву в распоряжение отдела принудительных работ НКВД. Двое его детей, 1 года и 3-х лет, были определены к родственникам в соседнюю деревню, младшая сестра (13 лет) была помещена в детский дом, а его престарелая теща 80-и лет, была отправлена на жительство в другую деревню. При этом имущество крестьянской семьи было полностью конфисковано: деревянная изба из 5 комнат, амбар хлебный, двор каменный, гумно, баня, сад, весь скот, сельхозинвентарь, мебель и домашние вещи, включая всякие чугунки, сковородки и прочие хозяйственные мелочи. (с.66)
Как видим, советские власти пытались применять систему заложничества. Хотя бы для запугивания. Но даже в этом душераздирающем отрывке о расстрелах семей за переход к белым ничего нет.
P.S. Нехилое хозяйство было у крестьянина-офицера.
Сама книга - несколько очерков о рядовых людях 1917-1920-х, сами по себе малоинтересные, но они дает некоторую информацию о событиях на этом фронте. Автор - не историк, а песатель, так что его антикоммунистические-интеллигентские выводы гроша ломаного не стоят. Но факты им изложены вполне нормально и популярно.
Вот, скажем, пример пены человечества, поднятой революцией - некий гражданин Виллек. Дважды чекист, не раз переходил линию фронта - "герой?" - "не-а, предатель".
ПО ОБЕ СТОРОНЫ ФРОНТА
(Н.Ю. Виллек)
Сегодня "белые", а завтра "красные" -Они бесцветные по существу.
Игорь Северянин
Профессор Преображенский из булгаковской повести был совершенно прав, когда утверждал, что разруха в головах у людей порождает разруху в обществе. В тоже время вполне определенно можно сказать и об обратной связи, то есть, когда разруха в обществе порождает полную сумятицу в сознании людей, ведет к размыванию нравственных понятий, принципов. Это очень характерно для смутных времен, периодов социального распада и крушения общественных устоев.
В этом смысле показательна судьба псковича Николая Виллека, который оказался в самой гуще событий Гражданской войны на Северо-Западе. (ГАПО, Р-626, оп. 3, д. 433)
Рассказ можно начать с вечера 10 ноября 1918 г., когда некий Березский сообщил в контрразведку штаба недавно образованной Северной армии о том, что из-за демаркационной линии в Псков к своим родителям прибыл чекист Николай Виллек. Белые, не мешкая и прихватив с собою осведомителя, отправились на Запсковье по указанному адресу (Продольная, 27), однако хозяин квартиры, бывший мировой судья Юлий Иванович Виллек, долгое время не хотел впускать контрразведчиков. Как значилось в составленном потом протоколе обыска, он нанес им "оскорбление при исполнении служебных обязанностей" тем, что обозвал их грабителями-красноармейцами, а самого Березского "сукиным сыном". К тому же в инцидент вмешались квартировавшие в этом же доме немецкие офицеры, так что прошло немало времени, прежде чем Николай Виллек, сын хозяина квартиры, был задержан.
Вечером того же дня помощник начальника контрразведывательного бюро штаба Северной армии С.А.Иропольский снял первые показания с арестованного. Николай Юльевич Виллек, 23-х лет, православный, грамотный, показал следующее. До 1915 года служил в городском банке, затем был призван на военную службу, где состоял "чиновником военного времени". Демобилизовавшись из армии в конце 1917 г., он поступил на службу начальником района псковской уездной милиции, но в марте, уже при немцах, был уволен в связи с сокращением штатов. К тому времени без места оказался и его отец, мировой судья, средств для пропитания не было, и Н. Виллек вынужден был обратиться за помощью к другу детства Василию Титову, который служил у красных в Торошинском Совете. Протекция помогла Виллеку устроиться членом Торошинской уголовно-следственной комиссии, а потом в местную ЧК Там он и прослужил до настоящего времени.
Рассказывая о службе в уездной милиции, Виллек попутно пояснил, какие взаимоотношения сложились у них с немцами. Когда германские войска неожиданно захватили Псков в феврале 1918-го, всей милиции было предложено оставаться на своих местах. Городская милиция согласилась продолжать работу, но уездные милиционеры послали делегацию в Петроград к военному комиссару Петроградской коммуны Позерну, чтобы он разрешил им переехать всем составом на не оккупированную немцами территорию и продолжать там службу. Положительного ответа они не получили, однако немцы все равно разогнали уездную милицию за то, что она отказалась "от ловли" большевиков, которым каким-то образом удалось вывезти "ценности" из Псковского банка. Начальник милиции Спирин был посажен немцами в тюрьму, а остальные милиционеры разбежались, скрывшись кто куда мог.
На вопрос следователя, что же все-таки привело его в занятый белыми и германскими войсками Псков, Виллек ответил, что с того времени, как ему стало известно о формировании Северной армии, он "задался целью" покинуть Торо-шино и перейти на сторону белых. Правда, долгое время этого сделать ему не удавалось, поскольку переход границы разрешался только по пропускам, а получить ему такой пропуск у Председателя Торошинской ЧК возможности не было.
Помог случай. Однажды утром, когда Виллек уже сдал свое дежурство по канцелярии, туда прибыл заведующий комендантской частью Егерман и между прочим сообщил, что ему нужен красноармеец для сопровождения за пограничную заставу до деревни Шеврово двух таможенных чиновников, по какой-то причине высылаемых за пределы Псковской губернии.
Виллек тут же предложил свои услуги, мотивируя это тем, что он хотел заодно прикупить в деревне кое-какие продукты - в Торошино ничего кроме мяса и сладостей не завозили. Егерман не возражал, и Виллек, получив необходимые пропуска, повел этих чиновников к границе.
В деревне Шеврово Виллек передал чиновников пограничникам и дальше пошел один. Впереди красноармейских постов уже не было, если не считать двух переодетых чекистов, которые в Черняковицах посматривали за всеми подозрительными лицами. Чтобы не привлекать их внимание, Виллек купил у сидевших у дороги торговок фунт масла и несколько яблок, зашел в железнодорожную будку, затем, переждав там немного, спустился на противоположную сторону насыпи и под откосом пошел по направлению к Пскову. Миновав Любятовскую заставу и дойдя до станции Березки, он, уже не скрываясь, нанял там извозчика и покатил через весь город по Сергиевской и Великолуцкой к себе домой.
Дома Виллек был около пяти часов вечера. Немного выпив с отцом по случаю встречи, он забежал на полчаса к своему знакомому Данилову, жившему неподалеку, а вернувшись, завалился спать, чтобы на другой день пораньше отправиться записываться в белую Северную армию. Но уже в одиннадцать вечера в дверь постучали...
На допросе Николай Виллек подробно рассказал белым контрразведчикам о той обстановке, которая сложилась у большевиков в приграничной полосе. В Торошино, по его словам, все комиссары во главе с командиром Псковского боевого участка Я.Фабрициусом перебрались из квартир в поезд, чтобы в любой момент быть готовыми бежать, поскольку пошли слухи, что ожидается наступление Северной армии и германских войск, как только в Псков прибудут с юга казаки. По словам Виллека, "комиссары признают настоящий момент очень трагическим и надеются только на мировую революцию". Очень угнетающе подействовал на них переход на сторону белых Особого конного полка Булак-Балаховича, в чем большевики винили командира 1-го эскадрона этого полка "есаула Пермикина", который якобы, под видом наступления на Псков, заманил своего командира к белым.
О настроениях красноармейцев и уровне их дисциплины Виллек предлагал судить по такому эпизоду. Всего за несколько дней до перехода им границы, красные пограничники задержали "партизана" из отряда Балаховича по фамилии Якобсон, который направлялся из Пскова в Струги с текстом воззвания ко всем оставшимся бойцам конного полка переходить к своему "батьке", на сторону Северной армии. Приговорили лазутчика к расстрелу. Команда красноармейцев, вызванная для приведения приговора в исполнение, прежде чем исполнить приказ, потребовала зачитать им показания Якобсона. К тому же, когда красноармейцы вели приговоренного на расстрел, по ним из лесу было сделано несколько выстрелов, однако разыскивать стрелявшего красноармейцы, несмотря на требования их командира, категорически отказались.
Не менее характерным показался Виллеку и такой эпизод. 7 ноября 1918 г. в Торошино по случаю первой годовщины Октябрьской революции проходил митинг, на который собрались около двухсот гражданских лиц и человек пятьдесят красноармейцев. Часть из них заняла место на старом деревянном мостике. Во время выступления Я.Фабрициуса мостик не выдержал тяжести людей и с треском рухнул на землю. Красноармейцы, решив, что это взорвалась бомба, тут же разбежались по ближнему лесу, открыв при этом беспорядочную стрельбу. Когда же они снова собрались на митинг, то некоторые из них оказались без фуражек и даже без винтовок - потеряли в лесу.
Поделился Виллек с белой контрразведкой и более существенными данными. Например, сведениями о расположении в Торошинском районе советских войск, состоявших из 2-3 тысяч пехоты 6-й Петроградской дивизии, разбросанных по окрестным деревням, и одного эскадрона кавалерии (на ст. Торошино постоянно находилось 35-50 кавалеристов). У деревень Передние и Задние Званы-Кляпы стояли два легких полевых орудия, пулеметов же было "порядочно". Кроме того, близ станции Карамышево у красных располагался броневой дивизион, а железная дорога под Черняковицами заминирована на тот случай, если белогвардейские войска двинутся на поездах к Торошино.
Белых очень интересовали сведения о псковских чекистах. В ходе допроса Н.Виллека выяснилось, что на вооружении в Торошинской ЧК находилось 2 пулемета системы "Максим", две автоматические винтовки и к ним - 7 тыс. патронов. Из 43-х служащих местной "чрезвычайки" большинство составляли латыши, возглавлял ее Кравец. В числе названных Виллеком чекистов был и заведующий отделом по борьбе со спекуляцией Владимир Рейтер, известный своими жестокостями во время подавления голодного бунта талабских рыбаков летом 1918 года.
Николай Виллек дал также показания о работе большевистских агентов и агитаторов на территории губернии, контролируемой немцами и белыми. В частности, он подробно рассказал о посещении Пскова разведчиками Цалитом и Биттером (второй из них, работавший под кличкой "Барбо", к тому времени был уже арестован белыми и находился в псковской тюрьме). В город разведчики проникали через проволочные заграждения или но берегу реки Великой около Снятной горы и на Степановском спуске. Их конспиративная квартира находилась на Запсковье, на Ильинской улице.
Во время допроса Н.Виллек всячески старался расположить к себе следователей, уверяя их, что он никогда не состоял в партии большевиков, поскольку по политическим воззрениям был "согласен с программой кадетов". Завершая свои показания, Виллек, дабы окончательно рассеять сомнения следователей в его искренности, заявил следующее: "Прошу об освобождении меня, дав мне возможность службой в Северной армии и раскрытием обитающих в Пскове шпионов из большевиков доказать свою невиновность и помочь по мере возможности и сил освободить Россию от разбойников и грабителей большевиков, раздирающих нашу дорогую родину!"
При этом, отвечая на вопрос полковника Иропольского о том, кто знает его в Пскове, Виллек назвал несколько человек, которые могли бы за него поручиться. Среди названных им людей были и офицеры, находившиеся на службе у белых: подпоручик Иванов и прапорщик Дулов. Через день после ареста Н. Виллека по указанию командира Псковского добровольческого стрелкового полка полковника Лебедева названным офицерам предписано было явиться в контрразведывательное бюро штаба Северной армии (угол Великолуцкой и Сергиевской улиц) для дачи показаний по этому делу.
Подпоручик Георгий Иванов, который, правда, в белой армии не состоял, так как, по его словам, в нее "пока не записался по семейным обстоятельствам", подтвердил, что Николая Виллека он знает, однако поручиться за него не может, поскольку "сейчас трудно поручиться даже за самого хорошего знакомого". Гораздо лучше знал Виллека прапорщик 1-го Псковского полка Николай Дулов, знакомый с ним еще с 1911 года, и даже обязанный ему своим спасением Еще четом 18-го Виллек предупредил Дулова, тогда служившего в Торошинском Совете "ради куска хлеба", о том, что он, как следователь ЧК, получил приказ о его аресте и советовал немедленно скрыться. Но даже Н.Дулов, при всем своем добром отношении к подследственному, поручиться за него отказался, так как, по его словам, "сейчас нельзя поручиться и за родного брата".
В тот же день, 12 ноября 1918 г, подполковнику Иропольскому пришлось допросить еще одного человека, явившегося в контрразведку без всякого вызова и, скорее всего, по просьбе отца Н.Виллека. Инженер Филипп Григорьевич Эйшинский. известный в Пскове общественный деятель, бывший городской голова, теперь служащий Крестьянского банка, жил в том же самом доме на улице Продольной (Завеличье), где проживала и вся семья Виллеков. По словам Эйшинского, Николай Виллек "никогда не производил впечатления большевика" и в разговорах с ним всегда "ругал большевиков", а его службу в Торошино объяснял только большой материальной нуждой, в которой оказалась семья Виллеков. По этой причине Филипп Григорьевич был согласен поручиться за Н.Виллека и взять его на поруки.
Пока шло следствие, Виллек по распоряжению начальника городской немецкой полиции сидел в псковской тюрьме, затем был переведен в лагерь на острове Талабск, где содержались подозреваемые в службе у большевиков. В конце концов, хлопоты Виллека-отца и поручительство Ф.Г.Эйшинского сделали свое дело: Виллек-младший был освобожден при условии, что он вступит в белую армию.
Оказавшись на свободе, Николай Виллек записываться в белую гвардию не спешил, а через несколько дней необходимость в этом и вовсе отпала - 26 ноября 1918 года в Псков вступили красные войска. На следующий день Виллек как ни в чем не бывало явился в свою родную ГубЧК и устроился в ней на службу сначала заведующим хозяйством, а несколько позже - помощником коменданта отдела контрразведки. Неизвестно, какие объяснения давал Виллек товарищам по чрезвычайке по поводу своего "похода" в Псков, однако, по всему, ему поверили, иначе бы он не проработал на своей не рядовой чекистской должности полных четыре месяца.
Гроза для Виллека разразилась весной 1919 г., когда, вызванный в дежурную комнату ЧК, он был обезоружен и арестован заведующим отделом разведки Богдановым. Во время обыска у него на квартире, на Продольной улице, нашли охотничье ружье, патроны к нему и несколько документов, удостоверяющих службу Н.Виллека в уездной милиции. Однако главный компромат на него содержался в тоненькой синей папке, обнаруженной чекистами в бумагах, видимо, впопыхах оставленных белой контрразведкой при отступлении из Пскова. Она имела заголовок "Дело Николая Юльевича Виллека" и содержала подробнейшие его показания, в том числе и собственноручно им написанные, аккуратно подшитые и пронумерованные.
Уже на второй день после ареста Виллек пишет пространное, на нескольких листах объяснение, призванное пункт за пунктом опровергнуть предъявленное ему обвинение в "белогвардействе". Во-первых, никакого побега к белым не было. В том, что он отнес деньги отцу в Псков, его вины нет, так как, по его мнению, его товарищи-чекисты поступали таким же образом, поскольку их семьи оставались в Пскове, из-за "отсутствия квартир" в Торошино. Во-вторых, что касается его показаний о составе Торошинской ЧК, то белым об этом было известно и без самого Виллека. Ведь помимо выдавшего его Бе-резского, в свое время служившего в Юридическом отделе Торошинского Совета и высланного из Торошино как неблагонадежного, к белым перешли начальник 6-й дистанции пограничной охраны Бруннер, пограничник Новиков. Да и размещение советских войск и орудий в районе Торошино, а также их численность указаны Виллеком только потому, что белогвардейцы сами хорошо знали об этом. Немало новостей такого рода доставляли в Псков и многочисленные спекулянты, ежедневно ездившие в Торошино и обратно. "На все заданные мне вопросы, - резюмирует в своем "послании" Виллек чуть ли не с гордостью, - я сумел (!) ответить так, чтобы и волки были сыты, и овцы остались целы".
В сытости "волков" следователей вряд ли стоило убеждать, но вот что касалось целости "овец" - тут у них были серьезные сомнения. Как показал им секретарь Псковской ГубЧК Б.И.Усин, в прошлом сотрудник Торошинской чрезвычайки, все сведения, которые Н.Виллек сообщил белогвардейской контрразведке, "правдоподобны" и сделаны с "удивительной точностью".
Тем не менее, самому Николаю Юльевичу логика его собственных рассуждений казалась настолько убедительной и неоспоримой, что постепенно риторический тон стал преобладать в тексте его объяснения. "Как, - удивлялся он своим товарищам по чрезвычайке, - и то, что я называл себя кадетом, вы и этому тоже поверите?" Разве может он принадлежать к партии фабрикантов, купцов и спекулянтов, если вся его семья - "пролетарии в полном смысле", которые "никогда не пойдут за прихвостнями Николая Пи его последователями", так как хорошо знают, что "возвращение хотя бы части старого заставит их опять гнуть шею"?
Наконец, Виллек, видимо, сам того не сознавая, обращается к доводу, к которому обычно прибегали в подобных случаях предатели всех времен и народов. "Подумайте над следующим вопросом, - вопрошает он следователей-чекистов таким тоном, словно они поменялись с ним, подследственным, местами, - что бы вы сделали, окажись в белой контрразведке: погибнуть или остаться жить, для того, чтобы мстить за издевательства и насмешки подлецов, желающих сделать из тебя "белого раба"?"
Заканчивая свое объяснение в ЧК, Виллек предлагает следователям, "не затягивая дела", дать "восторжествовать справедливости", освободив его, чтобы он "с прежней энергией могработать над созданием того здания, над которым и вы все трудитесь, - не отталкивайте работников, которых у нас и так слишком мало".
Пока шло следствие по делу Н.Виллека, в его защиту высказалось несколько свидетелей, в том числе и его товарищ Василий Титов, тот самый, который в свое время устроил Виллека на службу в Торошинскую ЧК. Но самую весомую поддержку подследственный неожиданно получил от Якова Колосова, бывшего настоятеля Никольской церкви на острове Талабске, попа-расстриги, в то время являвшегося не много не мало общественным обвинителем при Псковском Губернском Революционном трибунале. Вот полный текст его заявления, которое поступило в Псковскую ГубЧК 14 апреля 1919 года (стиль сохраняется):
"Заявление.
До отречения моего от сана священника, в бытность мою священником погоста Талабска, я знал Николая Юльевича при наших взаимных встречах на Торошине, как нелицемерного советского деятеля.
Во время нашествия на острова банды белогвардейцев, через неделю после этого, я, сам подвергнутый аресту, как политический деятель, был крайне удивлен, что тов. Виллек прибыл на острова в качестве арестованного.
По рассказам конвоиров и более податливых на слова офицеров-белогвардейцев я узнал, что тов. Виллек арестован и.о. градоначальника г. Пскова - есаулом Пермикиным и после двухдневного содержания в тюрьме переслан на Талабские острова, как советский деятель.
Зная его за искренне преданного работника за дело торжества пролетарских идей в народе, я крайне удивлен, что такой работник, отдавший всю свою молодость на созидательство Советской республики, может быть обвинен в белогвардействе.
Если со стороны комиссии не возникнет предположения о возможности и моего соучастия к симпатии белым, прошу обозначенную комиссию тов. Виллека освободить.
Обществ. Обвинитель Я.Колосов"
Если не считать некоторых неточностей по времени пребывания Н.Виллека на Талабских островах, все остальное, наверное, так и было, как пишет Колосов. В начале мая 1919 года он снова обращается в ГубЧК по поводу "нелицемерного советского деятеля", но уже не просто с заявлением, а с ходатайством об его освобождении "под нашу личную ответственность". Под этим ходатайством подписываются, кроме Я.Колосова, еще 16 "ответственных" советских работников.
Однако ни пространное объяснение Н.Виллека, ни обращения в его защиту различных лиц в Псковскую губернскую чрезвычайную комиссию, не могли повлиять на ход следствия - настолько очевидной была суть уголовного дела.
10 мая 1919 года следствие по делу Н.Виллека было закончено, и коллегия ПГЧК вынесла постановление, согласно которому обвиняемый был признан виновным в том, что "состоя на службе РСФСР, самовольно оставил службу и перешел к белогвардейцам". На этом основании дело передается на рассмотрение Революционного Трибунала.
По всему, судебный процесс над Виллеком обещал быть весьма громким. "Псковский набат" поместил на своих страницах сообщение о том, что 24 мая 1919 г. в Псковском Губернском ревтрибунале назначено к слушанию дело по обвинению гражданина Виллека "в содействии белогвардейцам, выразившемся в указании штабу Северной армии месторасположения Советских войск и даче других секретных сведений".
И наверняка быть бы Николаю Виллеку "подвергнутым" высшей мере наказания, если бы не его величество случай. 24 мая, в тот самый день, когда должен был начаться суд над Виллеком, в Пскове велась спешная эвакуация советских учреждений - к городу приближались эстонские войска. Через три дня в Псков вошли с севера отряды Булак-Балаховича, и на полных три месяца в Пскове утвердилась белогвардейская власть.
Что потом стало с Виллеком и пришлось ли ему в очередной раз превращаться из Савла в Павла или наоборот - неизвестно. Можно только с определенностью сказать, что дело, которое вели чекисты против Виллека, в руки белым не попало, - иначе бы оно имело продолжение, во всяком случае, выглядело бы сегодня иначе. В воспоминаниях генерала А.П.Родзянко о Северо-Западной армии приводится текст секретного донесения, полученного из Пскова, по поводу аферы С.Н. Булак-Балаховича с печатанием им фальшивых денег летом 1919 года. В числе тех, кто имел отношение к этой "батькиной затее", в документе упоминается и некий Николай Валек. Может, это он и был, Николай Виллек? Очень даже вероятно, поскольку неточное написание, да еще нерусской фамилии, для того суматошного времени - дело обычное. Да и по своему, как ныне говорят, менталитету наш герой вполне вписывается в историю, о которой повествуют документы. Путь от чекиста до участника финансовой аферы не так уж долог, как может показаться, а тем более в годы гражданской смуты.
Калкин О. А. "На мятежных рубежах России. Очерки о псковичах - участниках Белого движения на Северо-Западе в 1918-1922 гг.". Псков. 2003. С.81-88
Такая вот история.
В книге есть еще несколько очерков относительно псковичей, которые в Гражданскую забрели на территорию Латвию, а потом проникали на Псковщину - кто беженцем, кто бандитом. Но все только о русских.
В общем, книга небезынтересна, хотя выводы афтора много не стоят.
Еще любопытный фрагментик.
Так, со ссылкой на приказы председателя Реввоенсовета республики Л.Д.Троцкого и 7-й армии в августе 1919 г. в срочном порядке была арестована семья жителя деревни Жеглово, Островского уезда - бывшего офицера Василия Козлова, перешедшего на сторону белых. Поскольку согласно этим приказам аресту подлежали все члены семьи, за исключением стариков свыше 60 лет и детей моложе 15 лет, уездная милиция арестовала жену (30 лет) и сестру (17 лет) Козлова и отправила их в Москву в распоряжение отдела принудительных работ НКВД. Двое его детей, 1 года и 3-х лет, были определены к родственникам в соседнюю деревню, младшая сестра (13 лет) была помещена в детский дом, а его престарелая теща 80-и лет, была отправлена на жительство в другую деревню. При этом имущество крестьянской семьи было полностью конфисковано: деревянная изба из 5 комнат, амбар хлебный, двор каменный, гумно, баня, сад, весь скот, сельхозинвентарь, мебель и домашние вещи, включая всякие чугунки, сковородки и прочие хозяйственные мелочи. (с.66)
Как видим, советские власти пытались применять систему заложничества. Хотя бы для запугивания. Но даже в этом душераздирающем отрывке о расстрелах семей за переход к белым ничего нет.
P.S. Нехилое хозяйство было у крестьянина-офицера.