В Гражданскую у революционных масс...
...были довольно серьезные проблемы с орфографией...
Последнее особенно поразило, да. САНNТАРКN, ага.
На фото с "САБОЮ", кстати, члены бюро Псковского губкома РКП(б). Четвертый слева - Константин Гей, предгубисполкома, предгубпарткома. Любопытная личность. Псковский гимназист, поом студент, псковский глава большевиков, после изгнания немцев - сразу глава Псковского Совета. Потом на высоких должностях в соваппарате. Если верить Википедии, один из организаторов партчисток времен Большого террора. Естессно, репрессирован, реабилитирован. Фамилия его всплывала несколько раз в связи с той балаховской историей, что я копаю.
Каверин о нем писал в своей книге "Освещенные окна" - явно олитературено и с советским пафосом, но, возможно, с опорой на реальные события.
Сухари стащить легко, а за огурцами надо лезть в подпол. Без ботинок, на цыпочках я захожу в кухню. Все спят. Я кладу огурцы вместе с сухарями в бумажный кулек, надеваю ботинки и выхожу из дома.
На улицах -- пусто, дождь перестал. Я бегу и, завернув на Сергиевскую, догоняю Константина Гея, старшего брата моего товарища Вовки. Догоняю, обгоняю, оборачиваюсь и возвращаюсь.
Гей -- в грязи с головы до ног. Мокрая шинель висит на его прямых узких плечах. У него черные руки. В петлях шинели застряли комочки земли.
Обычно Константин мрачноват, немногословен, сдержан. Встречаясь, я никогда не решаюсь заговорить с ним первый. Но сегодня решаюсь:
--Что случилось? Вы упали? Может быть, помочь?
-- Ничего особенного. Керенский вызвал с фронта войска, и надо было...
Сухари торчат из разорванного кулька. Он смотрит на них и отводит взгляд.
-- Мы разобрали рельсы.
Теперь видно, что у него немигающий взгляд. Я протягиваю ему кулек с сухарями. Он берет сухарь. Усики неприятно шевелятся, когда он жует. Берет второй. Не помню, о чем мы еще говорим. Он сухо благодарит, и мы расстаемся. Колченогий нищий остается без завтрака. Я возвращаюсь домой.
***
А встреча с Константином Геем? Упорно вглядываясь в далекое прошлое, я едва различаю две фигуры -- шестнадцатилетнего гимназиста, не уверенного ни в чем, и прежде всего -- в целесообразности своего внутреннего мира, и студента, в сущности, тоже еще мальчика, но вполне сложившегося в свои 22 года и действовавшего с резавшей глаза определенностью и силой. Гимназисту интересно все: и то, что студент так спокойно идет по улице, после того как он взорвал рельсы, чтобы остановить войска, вызванные Керенским; и то, что он с такой охотой жует сухари,-- наверно, ему давно хотелось есть, но не было времени или он ничего не успел взять из дома?
Гимназисту и в голову не приходило, что студент заговорил с ним только потому, что был в лихорадке дела. Он рисковал, и рисковал смертельно. Вся страна тонула в словах, а перед гимназистом в то утро встало дело. Оно отпечаталось комочками грязи в петлицах мокрой студенческой шинели. Оно смотрело на гимназиста темными умными усталыми глазами.
Самое странное, что интернет знает про брата К.Гея, но звали того не Вовка, а Георгий (по другим данным - вообще Юрием). И учился он в другое время. Два брата у него было, что ли, или Каверин все это придумал?
Последнее особенно поразило, да. САНNТАРКN, ага.
На фото с "САБОЮ", кстати, члены бюро Псковского губкома РКП(б). Четвертый слева - Константин Гей, предгубисполкома, предгубпарткома. Любопытная личность. Псковский гимназист, поом студент, псковский глава большевиков, после изгнания немцев - сразу глава Псковского Совета. Потом на высоких должностях в соваппарате. Если верить Википедии, один из организаторов партчисток времен Большого террора. Естессно, репрессирован, реабилитирован. Фамилия его всплывала несколько раз в связи с той балаховской историей, что я копаю.
Каверин о нем писал в своей книге "Освещенные окна" - явно олитературено и с советским пафосом, но, возможно, с опорой на реальные события.
Сухари стащить легко, а за огурцами надо лезть в подпол. Без ботинок, на цыпочках я захожу в кухню. Все спят. Я кладу огурцы вместе с сухарями в бумажный кулек, надеваю ботинки и выхожу из дома.
На улицах -- пусто, дождь перестал. Я бегу и, завернув на Сергиевскую, догоняю Константина Гея, старшего брата моего товарища Вовки. Догоняю, обгоняю, оборачиваюсь и возвращаюсь.
Гей -- в грязи с головы до ног. Мокрая шинель висит на его прямых узких плечах. У него черные руки. В петлях шинели застряли комочки земли.
Обычно Константин мрачноват, немногословен, сдержан. Встречаясь, я никогда не решаюсь заговорить с ним первый. Но сегодня решаюсь:
--Что случилось? Вы упали? Может быть, помочь?
-- Ничего особенного. Керенский вызвал с фронта войска, и надо было...
Сухари торчат из разорванного кулька. Он смотрит на них и отводит взгляд.
-- Мы разобрали рельсы.
Теперь видно, что у него немигающий взгляд. Я протягиваю ему кулек с сухарями. Он берет сухарь. Усики неприятно шевелятся, когда он жует. Берет второй. Не помню, о чем мы еще говорим. Он сухо благодарит, и мы расстаемся. Колченогий нищий остается без завтрака. Я возвращаюсь домой.
***
А встреча с Константином Геем? Упорно вглядываясь в далекое прошлое, я едва различаю две фигуры -- шестнадцатилетнего гимназиста, не уверенного ни в чем, и прежде всего -- в целесообразности своего внутреннего мира, и студента, в сущности, тоже еще мальчика, но вполне сложившегося в свои 22 года и действовавшего с резавшей глаза определенностью и силой. Гимназисту интересно все: и то, что студент так спокойно идет по улице, после того как он взорвал рельсы, чтобы остановить войска, вызванные Керенским; и то, что он с такой охотой жует сухари,-- наверно, ему давно хотелось есть, но не было времени или он ничего не успел взять из дома?
Гимназисту и в голову не приходило, что студент заговорил с ним только потому, что был в лихорадке дела. Он рисковал, и рисковал смертельно. Вся страна тонула в словах, а перед гимназистом в то утро встало дело. Оно отпечаталось комочками грязи в петлицах мокрой студенческой шинели. Оно смотрело на гимназиста темными умными усталыми глазами.
Самое странное, что интернет знает про брата К.Гея, но звали того не Вовка, а Георгий (по другим данным - вообще Юрием). И учился он в другое время. Два брата у него было, что ли, или Каверин все это придумал?