Поляк в Октябрьских боях
К годовщине
СВЕРЧИНСКИЙ К.
Сверчинский Конрад — участник польского рабочего движения, подвергался преследованиям со стороны царского правительства. Во время первой мировой войны был призван в армию. После Февральской буржуазно-демократической революции в мае 1917 г. нелегально приехал в Москву. В ноябре 1917 г. участвовал в вооруженном восстании в Москве, в боях против юнкеров, за освобождение Кремля.
ПАМЯТНЫЕ ДНИ
Вместе с моим двоюродным братом, с которым мы служили в одной роте, я уехал с фронта и прибыл в Москву 2 мая 1917 г.
Временное правительство Керенского в паническом страхе перед возможностью победы народной революции продолжало мучительную войну под лозунгом «Война до победного конца», полагая, что ему удастся подавить революцию военной дисцршлиной и полевыми судами. В этой обстановке у нас были не особенно веселые перспективы.
По прибытии в Москву мы встретились с рядом товарищей, с которыми долгие годы провели вместе в тюрьмах /236/ и в ссылке. Учитывая трудное положение, в котором мы оказались, как дезертировавшие с фронта, товарищи после короткого совещания на «Якиманке» — в общежитии для бывших политзаключенных — поспешили нам помочь. Прежде всего необходимо было снабдить нас гражданской одеждой. В гражданской одежде нам грозила меньшая опасность попасть в облавы, которые проводились на улицах Москвы.
Временно мы поселились в общежитии... Будучи по профессии сапожниками, мы сразу нашли работу, однако из предосторожности нанялись в разные мастерские.
Я тотчас же установил контакт с организацией СДКПиЛ — с товарищами Бобинским, Лещинским, Уншлих-том, Левандовским и др. Они находились в гостинице «Дрезден»...
Я работал в магазине обуви на Тверской-Ямской... Наступил памятный субботний день. Когда я встал, было еще темно. Выходя из квартиры, я столкнулся с моим двоюродным братом.
— Что? Ты еще дома? Не знаешь, что вспыхнула революция, на Сухаревке баррикады...
Как сумасшедший, я помчался через Трубную, Садовые к Сухаревской площади. В то время на этой площади находился Сухаревский рынок. К площади сходилось пять улиц. Все они были перегорожены наспех сооруженными баррикадами. Через узкий проход в баррикаде я проник на площадь и встретил красногвардейца, тоже поляка, вооруженного громадной однозарядной берданкой.
— Где здесь достать оружие? — спросил я его.
— О мой дорогой, это не так просто. На этих пяти баррикадах находятся всего четыре человека, вооруженные такой же, как и я, древностью; однако беги в чайную, это рядом. Там революционный комитет, может быть, найдешь какое-нибудь оружие.
При входе в чайную я встретил знакомого по митингам товарища Иванова, в руке у него был огромный револьвер.
— Не найдется ли для меня какого-нибудь оружия? — спросил я.
— Сомневаюсь, но иди наверх, в штаб, может быть, что-нибудь у них есть. /237/
Действительно в углу комнаты я увидел прислоненные к стене четыре винтовки. Увы, все испорченные, никуда не годные. Я обратился к командиру, но тот только беспомощно развел руками.
Во время нашего разговора в комнату вошел вооруженный винтовкой солдат. Его вызвали, чтобы поручить ему особое задание, и приказали оставить оружие. Он положил на стол винтовку, высыпал из кармана 17 патронов и ушел.
Это-то мне и нужно было! Наконец-то у меня в руках оказалось оружие. Правда, это была всего лишь старая однозарядная французская берданка с небольшим запасом патронов, но за отсутствием лучшего и это было хорошо.
Я вышел на улицу. Тишина. Казалось, что Москва все еще погружена в сон. Однако это было лишь кажущееся спокойствие, о чем свидетельствовали небольшие группы жителей, спрятавшихся в подворотнях и прильнувших к окнам. Город был начеку. Тишина в ожидании приближающейся бури.
Между тем собиралось все больше солдат. Образовалась уже порядочная группа. Тишина и бездействие раздражали.
Кто-то предложил:
— Товарищи, в Москву прибыли утренние поезда... Среди пассажиров, наверное, немало офицеров. Хорошо бы разоружить их: все равно они пойдут к белогвардейцам.
Правильное предложение... Шестерых офицеров, встретившихся нам, мы отвели в Революционный комитет. Там их разоружили.
Издалека, откуда-то в стороне, из-за Замоскворечья, доносилась стрельба. Сперва одиночные выстрелы, а затем все более частые, приближающиеся. Наконец заговорили пулеметы... Один из товарищей объяснил, что это наши обстреливают Кремль, занятый юнкерами и белогвардейцами.
Вскоре была объявлена тревога: со стороны Тверской по Садовой к нам якобы приближались казаки. Все бросились к баррикаде, перегородившей улицу, которая выходила на площадь. Окна дома, где размещался Революционный комитет, в одно мгновение были заложены бревнами, а в щелях между бревнами торчали стволы винтовок. Однако тревога оказалась ложной.
Приближался вечер, стрельба все усиливалась. Мне не давала покоя мысль о необходимости что-то делать...
Мои размышления прервал товарищ Морозов:
— Вы солдат? /238/
— Да.
— Москву знаете?
Я немного смутился, так как не очень-то знал город, но, опасаясь упустить возможность участвовать в боевых действиях, ответил утвердительно.
— В таком случае пойдете со мной.
Выйдя на улицу, он объяснил:
— Со стороны здания бывшего московского губернатора, что на Скобелевской площади (теперь Советская площадь), юнкера на бронемашинах предприняли атаку на Центральный революционный комитет. 192-й пехотный полк перешел на нашу сторону. Вы станете во главе одной роты этого полка и поведете ее наиболее безопасным путем на помощь Военно-революционному комитету.
Перед зданием, где размещался Революционный комитет, стояла в полной готовности рота 192-го полка. Мы двинулись в сторону Скобелевской площади. Труден был этот переход. Улицы обстреливались юнкерами. Неоднократно мы вынуждены были преодолевать ползком десятки метров. Но нам удалось довольно скоро и без потерь достигнуть цели.
Оказалось, однако, что еще до нашего прибытия с юнкерами успели расправиться. Одна из их бронемашин лежала опрокинутая у губернаторского дома. Поперек Тверской, близ Скобелевской площади, был вырыт окоп и установлены орудия, направленные в сторону Кремля.
Передав роту в распоряжение штаба Революционного комитета, я вышел во двор губернаторского дома; двор был заставлен автомашинами различных типов. Красногвардейцы с винтовками в руках комментировали события дня:
— На Арбате наши овладели домом, который был занят большим отрядом юнкеров, забросали их гранатами. Внутри горящего дома продолжается штыковой бой.
— Как это? Наши на Арбате? Ведь в Страстном монастыре засели юнкера...
— Как раз. Страстной монастырь занят нашими.
— Это стоило бы проверить.
— А ну! Кто идет со мной? — воскликнул один из красногвардейцев.
Я вызвался пойти с ним. Мы двинулись вдоль замершей Тверской. В темноте осторожно пробирались вдоль домов в направлении, откуда слышались частые винтовочные выстрелы, пулеметные очереди и взрывы гранат. Наконец мы дошли до перекрестка Тверской с бульварами: направо /239/ тянулся Страстной бульвар с находящимся тут же Страстным монастырем, а налево — Арбатский бульвар1, ведущий к Арбатской площади, где находилось здание юнкерского училища. Как раз в это время красногвардейцы выкуривали юнкеров из их гнезд. Бой был жаркий, два дома в конце Арбатского бульвара горели. Взрывы гранат еще более усиливали пожар. Юнкера обстреливали бульвар.
Мы обратили внимание на Страстной монастырь, откуда доносился тихий звон церковных колоколов. Сперва у нас мелькнуло подозрение, что монахи таким способом подают юнкерам какие-то сигналы, но затем сообразили, что это пули со стороны Арбата ударяют по колоколам.
Мы повернули назад...
Во дворе дома Революционного комитета было полно красногвардейцев. Слышался гул голосов, шум запускаемых моторов. Автомашины с красногвардейцами отправляются по разным направлениям. В общем шуме раздается голос члена Революционного комитета:
— Товарищи! Нужны 30 человек добровольцев!
Все бросаются вперед. Подъезжает большой крытый грузовик. Вместе с другими я втискиваюсь в него. Нас 30 человек, для остальных места не хватило, и они с сожалением остаются ожидать другой оказии. В кабину сели две девушки с повязками Красного Креста. Едем в тесноте и в полной тьме, не зная, что происходит снаружи. Несколько раз нас задерживали, что-то проверяли. Было еще темно, когда мы приехали на место назначения. Слышен был гул голосов. Двери автомашины открылись, в темноте я различил силуэты вооруженных людей и спросил первого попавшегося:
— Кто вы такие?
— Красная гвардия,— звучал ответ.
Это были красногвардейцы — рабочие заводов этого района. Нас угостили чаем, а затем повели к окопам.
Начало светать. Теперь уже можно было сориентироваться. С небольшой возвышенности был виден соседний Лефортовский район, где шел жаркий бой. Красная гвардия атаковала Алексеевское военное училище. В действие были введены орудия...
1. Автор ошибочно называет Тверской и Никитский бульвары Арбатским бульваром.— Прим. перев. /240/
Чтобы обеспечить свои тылы, стали обследовать ближайшие фабрики и заводы. Произведя поверхностный осмотр, нашли на одной из фабрик спрятанные в пряже гранаты: русские, так называемые «бутылочные», английские и немецкие — «лимонки».
Миновал полдень. В центре города бои усиливались, все более удаляясь от нас. Надо было возвращаться. Идти несколько километров с винтовкой опасно: можно попасть в руки белогвардейцев. Поэтому мне хотелось поменять свою винтовку на оружие меньших размеров. К сожалению, револьверов не оказалось. Я взял гранату.
Пришедший вместе со мной красногвардеец захотел пойти со мною. Это был молодой парень, москвич, прекрасно знающий город. Мне это было на руку. Он также получил гранату. Я взял расписку на сданную мною винтовку, и мы двинулись в путь, спеша попасть на Сухаревку еще до наступления темноты. Шли через Лефортово, в сторону атакуемого красногвардейцами Алексеевского военного училища. Вскоре увидели установленные на улице батареи. Это были полевые пушки. Мы пошли через Земляной вал. Эта улица вела к Красным воротам и через Садовую на Сухаревку. Здесь было относительно спокойно, это была как бы нейтральная полоса. Всего несколько десятков метров отделяло нас от Красных ворот, за которыми, наверное, уже были наши. Вдруг на противоположной стороне улицы остановилась машина — грузовик с брезентовым верхом. Из нее выскочил какой-то человек в военной шинели. Мой изрядно уставший товарищ радостно воскликнул:
— Смотри, машина, подвезут нас! — и раньше, чем я успел что-либо сказать, он перебежал улицу и оказался вблизи военного.
Я последовал за ним и услышал, как он говорит:
— По той стороне улицы идет человек с гранатой.
Я посмотрел в кузов автомашины и остолбенел: она была полна вооруженных юнкеров. Отступать было уже поздно. Одной рукой я взялся за кольцо гранаты, находящейся у меня в кармане, а другую положил на плечо парня и, стараясь сохранить хладнокровие, сказал ему:
— Пойдем.
Юнкер был, видимо, так растерян, что даже не задержал нас.
Когда мы отошли на несколько шагов, парень, весь дрожа, стал объяснять: /241/
— Я растерялся, хотел отвлечь их внимание от себя.
Не было времени на споры, опасность была слишком близка. Мы подошли к Красным воротам, миновали их. Из-за угла улицы возникла фигура вооруженного солдата. Он с радостью бросился ко мне. Это был поляк, товарищ по оружию, однополчанин. Не зная его политических взглядов, я держался несколько сдержанно. Не обнаруживая, что я красногвардеец, спросил его, откуда он взялся.
— Весь наш полк прибыл сюда с фронта по вызову Совета.
— Значит, вы за большевиков?
Он с удивлением посмотрел на меня и пожал плечами.
Я быстро попрощался с ним, объяснив, что очень спешу. Между тем мой спутник, пользуясь случаем, улетучился.
Наконец я прибыл в комитет... Показал командиру Морозову гранату.
— Ты должен ее сдать,— сказал он.— Она здесь очень нужна, а сам возьми лучше винтовку, теперь их у нас достаточно.
Я выбрал короткий кавалерийский карабин «Стайер» австрийского производства. Патронов к нему было много. Затем пошел в столовую: питание было уже организовано. После ночных похождений я чувствовал себя очень усталым. В одной из комнат Революционного комитета я нашел кипы бумаг, на которых уснул...
Утром пришел ко мне брат и привел с собою товарища Оконьского, рабочего с Воли (1) с которым я вместе сидел в тюрьме в Варшаве и в России и который был приговорен царским судом к 12 годам каторги. Оконьский освободился в первые дни Февральской революции. Они пришли, когда в комитете приступили к формированию так называемых десяток, раздавали оружие, доставленное в ящиках из ка-кого-то арсенала. Я вступил во вторую десятку вместе с моим двоюродным братом и Оконьским.
Нас командировали на Виндавский (2) вокзал. На вокзале расставили по постам; мой пост был на телеграфе. Железнодорожное движение почти полностью замерло. Распространился слух, что в Москву на Виндавский вокзал должны прибыть «ударники» Керенского, так называемые «батальоны смерти».
1. Воля — район Варшавы.— Прим, сост.
2. Ныне Рижский вокзал.— Прим. сост./242/
После полуночи зазвонил телефон. Соседняя станция сообщала, что пассажирский поезд с отрядом вооруженных людей вышел в направлении нашего вокзала. Я выбежал на платформу. Мой брат сидел на багажной тележке и беспечно дремал, положив винтовку возле себя.
Вдали блеснули огни приближающегося поезда. Раздался свисток паровоза, и состав остановился у перрона. Я заглянул в окна вагонов: в них было темно, однако я разглядел широкие острия штыков итальянских винтовок. Это немного успокоило: «ударники» были вооружены винтовками с трехгранными русскими штыками. Я стоял в тени, брат мой куда-то исчез. Из вагона на безлюдную платформу вышел человек в гражданской одежде и в шляпе, осмотрелся и крикнул:
— Комендант вокзала!
Я подошел к нему и спросил, что ему угодно.
— Вы комендант вокзала? — спросил он.
— Нет, но если потребуется, то я могу заменить его.
Он сообщил, что 2 тысячи рабочих завода «Проводник»,
организованных в отряды Красной гвардии, прибыли «поддержать власть Советов». По команде из вагонов стали выходить рабочие, молодые и старые, одни в рабочей одежде, другие празднично одетые. Они выстроились в два ряда, раздались возгласы: «Да здравствуют Советы!», «Вся власть Советам!», и все двинулись по Мещанской улице в направлении к Революционному комитету.
Я долго стоял, всматриваясь в темную даль улицы и прислушиваясь к отзвукам удаляющихся шагов. Мою грудь наполняло чувство горячей братской любви к этим людям, которые добровольно покинули свои семьи, свой домашний очаг, чтобы жизнь свою отдать революции..
В Революционном комитете я узнал, что в Милютинском переулке завязался упорный бой за овладение телефонной станцией...
Красногвардейцы нашего района атаковали со стороны католического костела находящихся там юнкеров.
...Я присоединился к группе красногвардейцев, обстреливающих телефонную станцию. Но оказалось, что мой «Стайер» беспокоил товарищей: его выстрелы оглушали, и меня попросили отойти. Не желая, однако, отказаться от участия в обстреле станции, я после каждого вражеского /243/ залпа выбегал на середину улицы и выпускал обойму по юнкерам, после чего быстро прятался в укрытие. Мощный рев «Стайера», по-видимому, раздражал и юнкеров, во всяком случае они стали жестоко обстреливать мое «рабочее место».
Наша позиция была ненадежной. Поэтому мы решили соорудить баррикаду поперек Милютинского переулка. Однако там стоял грузовик, груженный боеприпасами. Возможно, в нем находились и взрывчатые вещества. Такое соседство было бы для людей на баррикаде очень опасным. Поэтому мы решили убрать грузовик. Но как это сделать? Приблизиться к нему не было возможности. Оставалось лишь одно: подтянуть грузовик канатом к себе; для этого один конец каната необходимо было закрепить на шасси грузовика, что позволило бы нам, находящимся за углом дома, вытащить машину из-под обстрела. Но кто под градом пуль закрепит канат у грузовика? Канат мы раздобыли, нашелся и товарищ, который взялся выполнить эту миссию. Когда стемнело, он, используя перерывы между залпами, прополз по-пластунски под грузовик. С тревогой мы наблюдали за его действиями. Пули ударяли в кузов машины, канат был толстый, и не легко было его закрепить. Наконец наш товарищ вылез из-под машины, весь в грязи, и пополз обратно. Мы взялись за канат. Грузовик дрогнул, как бы колеблясь, а затем медленно двинулся в нашу сторону. Через минуту он уже находился за углом дома, заслонившим его от обстрела. Теперь необходимо было перейти на другую сторону улицы, во двор костела, где находились бревна — материал для баррикады. Поодиночке, один за другим, под обстрелом мы переправились на другую сторону, и вскоре баррикада была готова.
За баррикадой подымался еще не достроенный дом. В нем засели наши и обстреливали юнкеров. С баррикады также били по врагу без перерыва.
Была уже глубокая ночь. Шел мелкий дождь, охлаждая каши разгоряченные лица. Вдруг... Что это? Я нажимаю на курок, но винтовка молчит. Осмотрев ее, убеждаюсь, что она треснула и уже не годится. Вокруг непроницаемая темнота. Промокший до нитки, с испорченным оружием, я оставил баррикаду.
В чайной на Сухаревке обсушился, а затем направился в комитет. Там я выбрал крупнокалиберную винтовку итальянского производства. Вскоре мне поручили патрулирование ближайших улиц. /244/
....Поздно вечером я вернулся в комитет с патрулирования. Поспав немного, вышел на улицу. Было еще темно. Я шел по Сретенке в направлении к телефонной станции, уже занятой нашими. На углу встретил патруль. Мне сказали, что наши уже заняли Лубянку. Когда я добрался туда, начало светать. Я осторожно шел вдоль стен домов, так как осыпающаяся штукатурка и звон разбиваемых оконных стекол говорили о том, что улица находится под обстрелом. Я направился к Лубянской площади...
Наступало пасмурное утро. Несмотря на дождь, видно стало лучше. Вдруг я заметил какого-то человека, стоявшего в конце Лубянки. Укрывшись за фонарным столбом, я старался определить, наш это или белогвардеец. Тот поднял винтовку. Мне казалось, что он целится в направлении Лубянской площади. Раздался выстрел, и пуля ударила в столб, за которым я укрылся. Отлетевшей щепкой мне поцарапало висок.
— Чего смотришь?! — крикнул кто-то около меня.
Я обернулся. В разбитой витрине оптического магазина увидел красногвардейца, заряжающего свою винтовку.
— Юнкер стрелял в тебя! —крикнул он и выстрелил.
Я лег на тротуар за столбом и тоже выстрелил. В ответ загремело около 30 винтовок. Град пуль свистел вокруг нас; пули впивались в стены домов, рикошетили по тротуару и мостовой. Мой товарищ располагал большим запасом патронов— не менее 500 штук. Он стрелял без перерыва. Я вторил ему. Стрельба привлекла внимание товарищей, находящихся сзади нас. Они стали по одному подтягиваться к нам и вступали в бой. Здесь же оказался и товарищ Оконьский.
Так образовался уже целый отряд. Стреляя, мы укрывались в витринах магазинов и в углублениях стен. Юнкера ввели в действие пулемет. Бой становился все жарче. Во что бы то ни стало необходимо было вытеснить юнкеров с Лубянской площади. С одним из товарищей мы устроились в витрине магазина. Восхищаясь его боевым пылом, я поинтересовался, большевик ли он. Мой сосед пожал плечами и отрицательно покачал головой. Мне очень хотелось узнать о нем, я спросил снова:
— А кто ты такой?
— Дезертир.
Теперь мне стало ясно: он воевал против войны.
В витрине, позади меня занял позицию 60-летний латыш по фамилии Труш. Он был одет в черное демисезонно /245/ пальто, перепоясанное широким кожаным поясом, на котором укрепил два подсумка с патронами; в фетровой шляпе он напоминал коммунара. В моменты наибольшего огня он наклонялся ко мне и кричал:
— Пошли на ура!
«С ума сошел человек,— подумал я.— Пули летят градом, а ему захотелось идти в атаку». Взятие Лубянской площади дало бы нам возможность форсировать Китайгородскую стену, захватить Никольские ворота и через Никольскую улицу непосредственно атаковать Кремль.
Вдруг латыш с криком «Ура! Ура!» выскочил на улицу. Мы вслед за ним бросились к Лубянской площади. Выстрелы юнкеров, как бы приглушенные нашим криком, на момент утихли. Мы перебежали площадь. В Никольских воротах Китайгородской стены стоял пулемет, оставленный юнкерами. Около него возвышалась куча стреляных гильз. Я опустился около него. Впервые мне представилась возможность притронуться к станковому пулемету.
Мои товарищи, продолжая наступление, побежали вдоль Никольской улицы. Опомнившиеся юнкера снова открыли огонь. Наши начали отступать. Не обошлось без жертв. Первым тут же рядом со мной пошатнулся и упал, пораженный пулей, поляк. Нескольких товарищей пули настигли около ворот, в которых они хотели укрыться. Очевидно, какой-то юнкер стрелял из хорошо замаскированного укрытия. Еще один товарищ упал. Он лежал на животе и, поднявши руку вверх, стонал:
— Товарищи, помогите!
В воротах укрылось несколько красногвардейцев; они беспомощно глядели на несчастного. Как тут помочь, когда каждому, кто приблизится к раненому, грозит смерть? Минута колебания, и один из товарищей выбегает, хватает раненого за руку, тащит его по тротуару и вместе с ним счастливо достигает укрытия...
Я неумело возился с пулеметом. Лента протянута, и похоже, что пулемет заряжен. Вдруг он заговорил; неожиданная очередь ошарашила меня, но я скоро пришел в себя и стал жарить вовсю.
Наши ушли с Никольской улицы, и поле обстрела было свободным. Ниша, где я расположился, находилась на углу Неглинного проезда и Лубянской площади. С другого конца проезда наши из пулемета обстреливали гостиницу «Метро/246/поль», на которую одновременно наступали красногвардейцы со стороны Большого театра.
На Никольской улице находилась гостиница «Славянский базар». Мы не знали, в чьих она руках, поэтому двое товарищей— Оконьский и один красногвардеец — пошли в разведку. Чтобы отвлечь противника, я должен был время от времени давать очереди. Когда наши разведчики уже скрылись, я дал очередь, а затем уселся в углублении здания, чтобы закусить. Вдруг раздался топот ног. Это бежали Оконьский с товарищем, крича:
— Броневик!
Я выглянул на улицу — броневика не видно, но ясно слышен приближающийся шум мотора. Я бросился к пулемету и стал стрелять, но бронемашина продолжала приближаться. Я снова выстрелил, на этот раз из своей крупнокалиберной винтовки. Вдруг броневик направил в мою сторону фары, ослепляя меня. Одновременно он дал длинную очередь из кольтовского пулемета. Щиток моего «Максима» задрожал от пуль. Раздался возглас:
— Давайте гранаты!
Но гранат не было. Перед броневиком открывался путь к Революционному комитету на Сухаревке. Ах, если бы был окоп поперек улицы! Я обернулся и увидел, как пули, ударяясь о мостовую, высекают искры. В темноте казалось, что кто-то рассыпал тлеющие угольки. Вдруг к «Максиму» подбежал солдат Двинского полка, мастер своего дела, и «заиграл» на нем, как виртуоз на музыкальном инструменте. Солдат этот сидел в Бутырской тюрьме, откуда его освободили красногвардейцы. (Двинский полк полностью присоединился к нам и сыграл очень важную роль в октябрьских битвах в Москве.) Сомневаясь, чтобы пулеметный огонь мог задержать броневую машину, и полагая, что единственное спасение — это гранаты, я помчался через Лубянку и Сретенку в Революционный комитет на Сухаревке, чтобы предупредить о грозящей опасности и добыть гранаты. Прибежав в комитет, я доложил начальнику штаба поручику Бонарду (тоже поляку), что от Никольских ворот движется броневик, и его можно ждать здесь с минуты на минуту.
Тотчас же три ящика гранат погрузили в грузовик, и два работника штаба вместе со мною помчались в сторону Никольских ворот.
Когда мы прибыли на место, то оказалось, что мужественный солдат Двинского полка ураганным огнем отогнал /247/ броневик. Ящики были тотчас же открыты и гранаты розданы товарищам.
На углу Неглинного переулка и Лубянской площади находился огромный магазин резиновых изделий фирмы «Богатырь». Громадные его витрины были ярко освещены. Тут же под одной из витрин был установлен «Максим», из которого мы обстреливали «Метрополь»...
...С первыми проблесками дня «Метрополй» был взят...
...Беспрерывно шел дождь со снегом. Кругом не прекращалась стрельба. Я вышел из магазина, повернул за угол гостиницы и оказался у Вознесенской площади1. С левой стороны находились здания городской думы и Исторического музея, занятые юнкерами и белогвардейцами. С правой стороны возвышалось здание Большого театра, занятого нашими. В глубине площади виднелась Кремлевская башня, с высоты которой юнкерские пулеметы обстреливали площадь и театр. Наши, засевшие в театре, не оставались в долгу.
Я укрылся от огня юнкеров в ближайшем магазине музыкальных инструментов. На прилавке и на полу валялись трубы, баяны и другие инструменты. Там я застал красногвардейца, который беспечно, не обращая внимания на стрельбу, проверял качество баянов. Наконец со словами «Жаль, если он пропадет» прикрепил баян к поясу, взял винтовку и сказал мне:
— Идем, здесь рядом находится табачный магазин, запасемся папиросами.
В табачном магазине какой-то человек доставал пачки папирос из раскрытого ящика и раздавал их присутствующим. Мне тоже досталась большая пачка. Вдруг перед магазином появился человек в меховой шубе, какую обычно носили шоферы больших господ. В одной руке у него была винтовка, а другой, в которой была какая-то бумага с печатью, он размахивал и кричал:
— Прекращение огня именем Революционного комитета!
В ответ раздались возгласы возмущения:
— Как так? Когда пало столько наших товарищей, нельзя прекращать огонь! Товарищи, все через площадь к думе!
Мы побежали к думе. Град пуль сыпался на нас. Из окон думы полетели офицерские погоны и другие знаки различия... наши ворвались внутрь здания. Я и еще несколько /248/ человек побежали дальше, к Историческому музею, чтобы одним махом занять и его.
Мы подбежали к заднему входу в музей, со стороны Вознесенской площади (фронтоном музей обращен к Красной площади). Через открытую дверь проникли в длинный и темный коридор, который вывел нас во внутренний двор здания. Минута колебания в незнакомой обстановке. Повсюду тишина. В глубине двора замечаем какие-то ворота. Вместе с товарищем бежим к ним. Вдруг из-за ворот раздается гром выстрелов. Штукатурка сыплется на меня. Товарищ мой падает с прошитой насквозь пулей «дум-дум» грудью. Юнкера при отступлении из музея заставили ворота железной решеткой, чтобы воспрепятствовать наступлению на Кремль с этой стороны, и устроили там засаду.
Подбежали другие товарищи. Раненого отнесли в комнату. Начали обследовать комнаты и закоулки музея. В одной из комнат застали 10 невооруженных офицеров. На вопрос, где их оружие, они ответили, что обезоружены юнкерами, так как отказались отойти с ними в Кремль. Мы отвели пленных офицеров в Революционный комитет... Товарищи хотели произвести тщательную проверку во всех помещениях музея, однако находящийся в нем смотритель просил не взламывать запертые двери музейных залов, так как мы можем испортить ценные экспонаты; он ручался головой, что там никого нет. Мы уступили его просьбе.
Между тем со стороны Красной площади доносились звуки жаркого сражения. Они нас и выманили на ступени фронтального входа в музей. В противоположном конце Красной площади красовался храм Василия Блаженного. С правой стороны от нас — Кремлевская стена с воротами Никольской божьей матери, а с левой — выход с улицы Никольской... Далее за Никольской, напротив Кремля, возвышался большой пассаж — Торговые ряды; оттуда наши жарили из пулеметов по зданию окружного суда, в котором засели юнкера, обстреливающие пассаж. С Никольской улицы наша артиллерия била по Никольским воротам Кремля, которые юнкера заложили ящиками с оружием, взятыми из кремлевского арсенала. Артиллерия крошила ящики и находящиеся в них винтовки, но глубокие, как туннель, ворота были забиты ящиками.
Наш небольшой отряд, защищенный от пуль каменной баллюстрадой, обстреливает здание окружного суда. Нас 12 человек... От снарядов нашей артиллерии, бьющих по /249/ Никольским воротам и со свистом проносящихся мимо нас, мы защищены несколько выступающей церковью.
Командование над нашей группой принял оренбургский казак. Он разместил нас за баллюстрадой на ступенях, а сам, раз за разом взмахивая шашкой, подавал команду стрелять залпами. Однако наша артиллерия с Никольской улицы, полагая, что со ступеней музея стреляют юнкера, ударила шрапнельным снарядом, который разорвался совсем рядом. Наш командир был ранен, а некоторым товарищам, стоящим на нижних ступенях, осколки изодрали сапоги и штаны. Из окон пассажа нам стали кричать, чтобы мы убрались. Ничего другого не оставалось. Мы отошли в здание музея.
Мы оказались как бы между молотом и наковальней. Со всех сторон красногвардейцы дрались с юнкерами, и нам, пожалуй, грозила большая опасность со стороны наших. Мы собрались в коридоре у выхода на Вознесенскую площадь и наблюдали за действиями наших со стороны Большого театра и выхода с Тверской улицы, где за углом был установлен пулемет «Максим», обстреливающий башню и Кремлевскую стену, откуда юнкера и белогвардейцы отвечали яростным огнем.
Осматривая закоулки музея, мы нашли два ящика с пулеметными лентами и патронами. Поставили эти ящики у выхода, ожидая возможности передать их стреляющим из пулеметов: товарищи у пулемета «Максим», расположенного на противоположной стороне площади, просили нас переправить им пулеметные ленты с патронами, так как запас боеприпасов кончался. Но как преодолеть площадь под пулями, когда, казалось, и мышь не пробежит через нее? Однако один из товарищей решается: винтовку он вскидывает на плечо, берет ящики в обе руки и бежит. Вот он уже на середине площади, но вдруг покачнулся — казалось, вот упадет; но нет, выпрямился, какой-то момент оставался недвижимым— не было сомнений, что он поражен пулей,— и снова двинулся вперед, качаясь, как пьяный; вот он уже достиг тротуара; еще три-четыре шага — и стена дома прикроет его. Вдруг залп. Еще один шаг — и он падает на руки товарищей...
...Перед рассветом стали наступать на Кремль. Наш небольшой отряд красногвардейцев, выйдя на Красную площадь, оказался перед Никольскими воротами. Они были со/250/вершенно разбиты артиллерийскими снарядами. Баррикада, сооруженная юнкерами из ящиков с винтовками, разрушена. Через развалины баррикады мы проникли в Кремль. И оказались у здания судебных установлений, откуда накануне юнкера обстреливали Красную площадь. Мы ворвались в здание суда, полагая, что там еще могут находиться юнкера и белогвардейцы. Пробегаем через залы, подымаемся на этажи — нигде ни живой души. Я перехожу из зала в зал, из комнаты в комнату с заряженной винтовкой и кричу:
— Вылезай, я тебя вижу!
Заглядываю в углы, под столы — никого нет. Полная тишина в великолепных залах. Окна разбиты. Со стен смотрят многочисленные портреты Романовых. Красногвардейцы дают волю своей ненависти к ним: сбрасывают со стен портреты царей и топчут их ногами.
В одной из комнат обратили внимание на кучу подушек и постельного белья. Подозревая, что там мог кто-нибудь укрыться, мы стали растаскивать эту кучу. Отбросив несколько подушек, увидели огромный артиллерийский снаряд. Его взрыватель был установлен на боевой взвод. Юнкера в своей ненависти к нам намеренно оставили снаряд, прикрыв его подушками, надеясь, что кто-нибудь из нас по неосторожности вызовет взрыв.
— Товарищи! — обратился я к нашим.— Осторожно, здесь ловушка, которая может похоронить нас в развалинах этого здания.
Мы повесили около снаряда предостерегающую надпись. Вдруг раздался оглушительный взрыв под окнами помещения, в котором мы находились, затем второй и третий. Красногвардейцы выбежали на улицу. Оказалось, что какой-то юнкер, укрывшийся на крыше, бросил оттуда в группу красногвардейцев три гранаты. Двое товарищей были ранены. Со стороны колокольни Ивана Великого раздалась пулеметная очередь; ей ответил наш пулемет, установленный на разрушенной юнкерской баррикаде в Никольских воротах. Потом все стихло.
Поиски юнкеров и белогвардейцев были напрасными. Оказалось, что еще ночью наши, овладев Кремлем, эвакуировали весь белогвардейский гарнизон Кремля через Замоскворецкие ворота.
Упоенные победой, красногвардейцы жали друг другу руки, угощали папиросами и рассказывали отдельные эпизоды прошедших боев. Кремль был наш, борьба закончилась. /251/ Я чувствовал себя страшно утомленным. Недоедание и особенно недосыпание только теперь дали себя чувствовать. Через Никольские ворота я вышел на Красную площадь, посмотрел на Кремль. Освещенные лучами солнца золотые купола кремлевской церкви ослепляли блеском. Это была прекраснейшая иллюминация в честь победившего пролетариата.
...Возвращался я из Кремля теми улицами, по которым недавно, в дни боев, ползал на животе. Улицы были переполнены народом: все жители Москвы вышли, чтобы посмотреть на следы прошедших уличных боев. Вокруг было полно разбитого стекла, обрушившейся штукатурки, щебня, повсюду валялись гильзы от патронов. Я шел уставший, но гордый тем, что вооружен, что участвовал в борьбе за свободу народа.
Вдруг в потоке людей я услышал польскую речь. Впереди шла пара — мужчина и женщина, весьма прилично одетые. Они свободно разговаривали, так как были уверены, что никто их не понимает.
— Что за дикость! Только москали могли так далеко зайти, чтобы разрушать порядок, установленный богом и традицией! Наш польский народ никогда бы не решился на что-либо подобное.
— Полно! — закричал я. — Милостивая пани ошибается. Сыны нашего народа находятся тоже здесь — они проходят школу революции. Когда вернемся на родину, сделаем у себя то же самое.
С ужасом она всплеснула руками:
— И пан поляк?!
«Wspomnenia Polakow о Rewolucji Pazdziernikowej». Warszawa, 1957.
Об Октябрьской революции. Воспоминания участников и очевидцев. М., 1967. С.236-252
СВЕРЧИНСКИЙ К.
Сверчинский Конрад — участник польского рабочего движения, подвергался преследованиям со стороны царского правительства. Во время первой мировой войны был призван в армию. После Февральской буржуазно-демократической революции в мае 1917 г. нелегально приехал в Москву. В ноябре 1917 г. участвовал в вооруженном восстании в Москве, в боях против юнкеров, за освобождение Кремля.
ПАМЯТНЫЕ ДНИ
Вместе с моим двоюродным братом, с которым мы служили в одной роте, я уехал с фронта и прибыл в Москву 2 мая 1917 г.
Временное правительство Керенского в паническом страхе перед возможностью победы народной революции продолжало мучительную войну под лозунгом «Война до победного конца», полагая, что ему удастся подавить революцию военной дисцршлиной и полевыми судами. В этой обстановке у нас были не особенно веселые перспективы.
По прибытии в Москву мы встретились с рядом товарищей, с которыми долгие годы провели вместе в тюрьмах /236/ и в ссылке. Учитывая трудное положение, в котором мы оказались, как дезертировавшие с фронта, товарищи после короткого совещания на «Якиманке» — в общежитии для бывших политзаключенных — поспешили нам помочь. Прежде всего необходимо было снабдить нас гражданской одеждой. В гражданской одежде нам грозила меньшая опасность попасть в облавы, которые проводились на улицах Москвы.
Временно мы поселились в общежитии... Будучи по профессии сапожниками, мы сразу нашли работу, однако из предосторожности нанялись в разные мастерские.
Я тотчас же установил контакт с организацией СДКПиЛ — с товарищами Бобинским, Лещинским, Уншлих-том, Левандовским и др. Они находились в гостинице «Дрезден»...
Я работал в магазине обуви на Тверской-Ямской... Наступил памятный субботний день. Когда я встал, было еще темно. Выходя из квартиры, я столкнулся с моим двоюродным братом.
— Что? Ты еще дома? Не знаешь, что вспыхнула революция, на Сухаревке баррикады...
Как сумасшедший, я помчался через Трубную, Садовые к Сухаревской площади. В то время на этой площади находился Сухаревский рынок. К площади сходилось пять улиц. Все они были перегорожены наспех сооруженными баррикадами. Через узкий проход в баррикаде я проник на площадь и встретил красногвардейца, тоже поляка, вооруженного громадной однозарядной берданкой.
— Где здесь достать оружие? — спросил я его.
— О мой дорогой, это не так просто. На этих пяти баррикадах находятся всего четыре человека, вооруженные такой же, как и я, древностью; однако беги в чайную, это рядом. Там революционный комитет, может быть, найдешь какое-нибудь оружие.
При входе в чайную я встретил знакомого по митингам товарища Иванова, в руке у него был огромный револьвер.
— Не найдется ли для меня какого-нибудь оружия? — спросил я.
— Сомневаюсь, но иди наверх, в штаб, может быть, что-нибудь у них есть. /237/
Действительно в углу комнаты я увидел прислоненные к стене четыре винтовки. Увы, все испорченные, никуда не годные. Я обратился к командиру, но тот только беспомощно развел руками.
Во время нашего разговора в комнату вошел вооруженный винтовкой солдат. Его вызвали, чтобы поручить ему особое задание, и приказали оставить оружие. Он положил на стол винтовку, высыпал из кармана 17 патронов и ушел.
Это-то мне и нужно было! Наконец-то у меня в руках оказалось оружие. Правда, это была всего лишь старая однозарядная французская берданка с небольшим запасом патронов, но за отсутствием лучшего и это было хорошо.
Я вышел на улицу. Тишина. Казалось, что Москва все еще погружена в сон. Однако это было лишь кажущееся спокойствие, о чем свидетельствовали небольшие группы жителей, спрятавшихся в подворотнях и прильнувших к окнам. Город был начеку. Тишина в ожидании приближающейся бури.
Между тем собиралось все больше солдат. Образовалась уже порядочная группа. Тишина и бездействие раздражали.
Кто-то предложил:
— Товарищи, в Москву прибыли утренние поезда... Среди пассажиров, наверное, немало офицеров. Хорошо бы разоружить их: все равно они пойдут к белогвардейцам.
Правильное предложение... Шестерых офицеров, встретившихся нам, мы отвели в Революционный комитет. Там их разоружили.
Издалека, откуда-то в стороне, из-за Замоскворечья, доносилась стрельба. Сперва одиночные выстрелы, а затем все более частые, приближающиеся. Наконец заговорили пулеметы... Один из товарищей объяснил, что это наши обстреливают Кремль, занятый юнкерами и белогвардейцами.
Вскоре была объявлена тревога: со стороны Тверской по Садовой к нам якобы приближались казаки. Все бросились к баррикаде, перегородившей улицу, которая выходила на площадь. Окна дома, где размещался Революционный комитет, в одно мгновение были заложены бревнами, а в щелях между бревнами торчали стволы винтовок. Однако тревога оказалась ложной.
Приближался вечер, стрельба все усиливалась. Мне не давала покоя мысль о необходимости что-то делать...
Мои размышления прервал товарищ Морозов:
— Вы солдат? /238/
— Да.
— Москву знаете?
Я немного смутился, так как не очень-то знал город, но, опасаясь упустить возможность участвовать в боевых действиях, ответил утвердительно.
— В таком случае пойдете со мной.
Выйдя на улицу, он объяснил:
— Со стороны здания бывшего московского губернатора, что на Скобелевской площади (теперь Советская площадь), юнкера на бронемашинах предприняли атаку на Центральный революционный комитет. 192-й пехотный полк перешел на нашу сторону. Вы станете во главе одной роты этого полка и поведете ее наиболее безопасным путем на помощь Военно-революционному комитету.
Перед зданием, где размещался Революционный комитет, стояла в полной готовности рота 192-го полка. Мы двинулись в сторону Скобелевской площади. Труден был этот переход. Улицы обстреливались юнкерами. Неоднократно мы вынуждены были преодолевать ползком десятки метров. Но нам удалось довольно скоро и без потерь достигнуть цели.
Оказалось, однако, что еще до нашего прибытия с юнкерами успели расправиться. Одна из их бронемашин лежала опрокинутая у губернаторского дома. Поперек Тверской, близ Скобелевской площади, был вырыт окоп и установлены орудия, направленные в сторону Кремля.
Передав роту в распоряжение штаба Революционного комитета, я вышел во двор губернаторского дома; двор был заставлен автомашинами различных типов. Красногвардейцы с винтовками в руках комментировали события дня:
— На Арбате наши овладели домом, который был занят большим отрядом юнкеров, забросали их гранатами. Внутри горящего дома продолжается штыковой бой.
— Как это? Наши на Арбате? Ведь в Страстном монастыре засели юнкера...
— Как раз. Страстной монастырь занят нашими.
— Это стоило бы проверить.
— А ну! Кто идет со мной? — воскликнул один из красногвардейцев.
Я вызвался пойти с ним. Мы двинулись вдоль замершей Тверской. В темноте осторожно пробирались вдоль домов в направлении, откуда слышались частые винтовочные выстрелы, пулеметные очереди и взрывы гранат. Наконец мы дошли до перекрестка Тверской с бульварами: направо /239/ тянулся Страстной бульвар с находящимся тут же Страстным монастырем, а налево — Арбатский бульвар1, ведущий к Арбатской площади, где находилось здание юнкерского училища. Как раз в это время красногвардейцы выкуривали юнкеров из их гнезд. Бой был жаркий, два дома в конце Арбатского бульвара горели. Взрывы гранат еще более усиливали пожар. Юнкера обстреливали бульвар.
Мы обратили внимание на Страстной монастырь, откуда доносился тихий звон церковных колоколов. Сперва у нас мелькнуло подозрение, что монахи таким способом подают юнкерам какие-то сигналы, но затем сообразили, что это пули со стороны Арбата ударяют по колоколам.
Мы повернули назад...
Во дворе дома Революционного комитета было полно красногвардейцев. Слышался гул голосов, шум запускаемых моторов. Автомашины с красногвардейцами отправляются по разным направлениям. В общем шуме раздается голос члена Революционного комитета:
— Товарищи! Нужны 30 человек добровольцев!
Все бросаются вперед. Подъезжает большой крытый грузовик. Вместе с другими я втискиваюсь в него. Нас 30 человек, для остальных места не хватило, и они с сожалением остаются ожидать другой оказии. В кабину сели две девушки с повязками Красного Креста. Едем в тесноте и в полной тьме, не зная, что происходит снаружи. Несколько раз нас задерживали, что-то проверяли. Было еще темно, когда мы приехали на место назначения. Слышен был гул голосов. Двери автомашины открылись, в темноте я различил силуэты вооруженных людей и спросил первого попавшегося:
— Кто вы такие?
— Красная гвардия,— звучал ответ.
Это были красногвардейцы — рабочие заводов этого района. Нас угостили чаем, а затем повели к окопам.
Начало светать. Теперь уже можно было сориентироваться. С небольшой возвышенности был виден соседний Лефортовский район, где шел жаркий бой. Красная гвардия атаковала Алексеевское военное училище. В действие были введены орудия...
1. Автор ошибочно называет Тверской и Никитский бульвары Арбатским бульваром.— Прим. перев. /240/
Чтобы обеспечить свои тылы, стали обследовать ближайшие фабрики и заводы. Произведя поверхностный осмотр, нашли на одной из фабрик спрятанные в пряже гранаты: русские, так называемые «бутылочные», английские и немецкие — «лимонки».
Миновал полдень. В центре города бои усиливались, все более удаляясь от нас. Надо было возвращаться. Идти несколько километров с винтовкой опасно: можно попасть в руки белогвардейцев. Поэтому мне хотелось поменять свою винтовку на оружие меньших размеров. К сожалению, револьверов не оказалось. Я взял гранату.
Пришедший вместе со мной красногвардеец захотел пойти со мною. Это был молодой парень, москвич, прекрасно знающий город. Мне это было на руку. Он также получил гранату. Я взял расписку на сданную мною винтовку, и мы двинулись в путь, спеша попасть на Сухаревку еще до наступления темноты. Шли через Лефортово, в сторону атакуемого красногвардейцами Алексеевского военного училища. Вскоре увидели установленные на улице батареи. Это были полевые пушки. Мы пошли через Земляной вал. Эта улица вела к Красным воротам и через Садовую на Сухаревку. Здесь было относительно спокойно, это была как бы нейтральная полоса. Всего несколько десятков метров отделяло нас от Красных ворот, за которыми, наверное, уже были наши. Вдруг на противоположной стороне улицы остановилась машина — грузовик с брезентовым верхом. Из нее выскочил какой-то человек в военной шинели. Мой изрядно уставший товарищ радостно воскликнул:
— Смотри, машина, подвезут нас! — и раньше, чем я успел что-либо сказать, он перебежал улицу и оказался вблизи военного.
Я последовал за ним и услышал, как он говорит:
— По той стороне улицы идет человек с гранатой.
Я посмотрел в кузов автомашины и остолбенел: она была полна вооруженных юнкеров. Отступать было уже поздно. Одной рукой я взялся за кольцо гранаты, находящейся у меня в кармане, а другую положил на плечо парня и, стараясь сохранить хладнокровие, сказал ему:
— Пойдем.
Юнкер был, видимо, так растерян, что даже не задержал нас.
Когда мы отошли на несколько шагов, парень, весь дрожа, стал объяснять: /241/
— Я растерялся, хотел отвлечь их внимание от себя.
Не было времени на споры, опасность была слишком близка. Мы подошли к Красным воротам, миновали их. Из-за угла улицы возникла фигура вооруженного солдата. Он с радостью бросился ко мне. Это был поляк, товарищ по оружию, однополчанин. Не зная его политических взглядов, я держался несколько сдержанно. Не обнаруживая, что я красногвардеец, спросил его, откуда он взялся.
— Весь наш полк прибыл сюда с фронта по вызову Совета.
— Значит, вы за большевиков?
Он с удивлением посмотрел на меня и пожал плечами.
Я быстро попрощался с ним, объяснив, что очень спешу. Между тем мой спутник, пользуясь случаем, улетучился.
Наконец я прибыл в комитет... Показал командиру Морозову гранату.
— Ты должен ее сдать,— сказал он.— Она здесь очень нужна, а сам возьми лучше винтовку, теперь их у нас достаточно.
Я выбрал короткий кавалерийский карабин «Стайер» австрийского производства. Патронов к нему было много. Затем пошел в столовую: питание было уже организовано. После ночных похождений я чувствовал себя очень усталым. В одной из комнат Революционного комитета я нашел кипы бумаг, на которых уснул...
Утром пришел ко мне брат и привел с собою товарища Оконьского, рабочего с Воли (1) с которым я вместе сидел в тюрьме в Варшаве и в России и который был приговорен царским судом к 12 годам каторги. Оконьский освободился в первые дни Февральской революции. Они пришли, когда в комитете приступили к формированию так называемых десяток, раздавали оружие, доставленное в ящиках из ка-кого-то арсенала. Я вступил во вторую десятку вместе с моим двоюродным братом и Оконьским.
Нас командировали на Виндавский (2) вокзал. На вокзале расставили по постам; мой пост был на телеграфе. Железнодорожное движение почти полностью замерло. Распространился слух, что в Москву на Виндавский вокзал должны прибыть «ударники» Керенского, так называемые «батальоны смерти».
1. Воля — район Варшавы.— Прим, сост.
2. Ныне Рижский вокзал.— Прим. сост./242/
После полуночи зазвонил телефон. Соседняя станция сообщала, что пассажирский поезд с отрядом вооруженных людей вышел в направлении нашего вокзала. Я выбежал на платформу. Мой брат сидел на багажной тележке и беспечно дремал, положив винтовку возле себя.
Вдали блеснули огни приближающегося поезда. Раздался свисток паровоза, и состав остановился у перрона. Я заглянул в окна вагонов: в них было темно, однако я разглядел широкие острия штыков итальянских винтовок. Это немного успокоило: «ударники» были вооружены винтовками с трехгранными русскими штыками. Я стоял в тени, брат мой куда-то исчез. Из вагона на безлюдную платформу вышел человек в гражданской одежде и в шляпе, осмотрелся и крикнул:
— Комендант вокзала!
Я подошел к нему и спросил, что ему угодно.
— Вы комендант вокзала? — спросил он.
— Нет, но если потребуется, то я могу заменить его.
Он сообщил, что 2 тысячи рабочих завода «Проводник»,
организованных в отряды Красной гвардии, прибыли «поддержать власть Советов». По команде из вагонов стали выходить рабочие, молодые и старые, одни в рабочей одежде, другие празднично одетые. Они выстроились в два ряда, раздались возгласы: «Да здравствуют Советы!», «Вся власть Советам!», и все двинулись по Мещанской улице в направлении к Революционному комитету.
Я долго стоял, всматриваясь в темную даль улицы и прислушиваясь к отзвукам удаляющихся шагов. Мою грудь наполняло чувство горячей братской любви к этим людям, которые добровольно покинули свои семьи, свой домашний очаг, чтобы жизнь свою отдать революции..
В Революционном комитете я узнал, что в Милютинском переулке завязался упорный бой за овладение телефонной станцией...
Красногвардейцы нашего района атаковали со стороны католического костела находящихся там юнкеров.
...Я присоединился к группе красногвардейцев, обстреливающих телефонную станцию. Но оказалось, что мой «Стайер» беспокоил товарищей: его выстрелы оглушали, и меня попросили отойти. Не желая, однако, отказаться от участия в обстреле станции, я после каждого вражеского /243/ залпа выбегал на середину улицы и выпускал обойму по юнкерам, после чего быстро прятался в укрытие. Мощный рев «Стайера», по-видимому, раздражал и юнкеров, во всяком случае они стали жестоко обстреливать мое «рабочее место».
Наша позиция была ненадежной. Поэтому мы решили соорудить баррикаду поперек Милютинского переулка. Однако там стоял грузовик, груженный боеприпасами. Возможно, в нем находились и взрывчатые вещества. Такое соседство было бы для людей на баррикаде очень опасным. Поэтому мы решили убрать грузовик. Но как это сделать? Приблизиться к нему не было возможности. Оставалось лишь одно: подтянуть грузовик канатом к себе; для этого один конец каната необходимо было закрепить на шасси грузовика, что позволило бы нам, находящимся за углом дома, вытащить машину из-под обстрела. Но кто под градом пуль закрепит канат у грузовика? Канат мы раздобыли, нашелся и товарищ, который взялся выполнить эту миссию. Когда стемнело, он, используя перерывы между залпами, прополз по-пластунски под грузовик. С тревогой мы наблюдали за его действиями. Пули ударяли в кузов машины, канат был толстый, и не легко было его закрепить. Наконец наш товарищ вылез из-под машины, весь в грязи, и пополз обратно. Мы взялись за канат. Грузовик дрогнул, как бы колеблясь, а затем медленно двинулся в нашу сторону. Через минуту он уже находился за углом дома, заслонившим его от обстрела. Теперь необходимо было перейти на другую сторону улицы, во двор костела, где находились бревна — материал для баррикады. Поодиночке, один за другим, под обстрелом мы переправились на другую сторону, и вскоре баррикада была готова.
За баррикадой подымался еще не достроенный дом. В нем засели наши и обстреливали юнкеров. С баррикады также били по врагу без перерыва.
Была уже глубокая ночь. Шел мелкий дождь, охлаждая каши разгоряченные лица. Вдруг... Что это? Я нажимаю на курок, но винтовка молчит. Осмотрев ее, убеждаюсь, что она треснула и уже не годится. Вокруг непроницаемая темнота. Промокший до нитки, с испорченным оружием, я оставил баррикаду.
В чайной на Сухаревке обсушился, а затем направился в комитет. Там я выбрал крупнокалиберную винтовку итальянского производства. Вскоре мне поручили патрулирование ближайших улиц. /244/
....Поздно вечером я вернулся в комитет с патрулирования. Поспав немного, вышел на улицу. Было еще темно. Я шел по Сретенке в направлении к телефонной станции, уже занятой нашими. На углу встретил патруль. Мне сказали, что наши уже заняли Лубянку. Когда я добрался туда, начало светать. Я осторожно шел вдоль стен домов, так как осыпающаяся штукатурка и звон разбиваемых оконных стекол говорили о том, что улица находится под обстрелом. Я направился к Лубянской площади...
Наступало пасмурное утро. Несмотря на дождь, видно стало лучше. Вдруг я заметил какого-то человека, стоявшего в конце Лубянки. Укрывшись за фонарным столбом, я старался определить, наш это или белогвардеец. Тот поднял винтовку. Мне казалось, что он целится в направлении Лубянской площади. Раздался выстрел, и пуля ударила в столб, за которым я укрылся. Отлетевшей щепкой мне поцарапало висок.
— Чего смотришь?! — крикнул кто-то около меня.
Я обернулся. В разбитой витрине оптического магазина увидел красногвардейца, заряжающего свою винтовку.
— Юнкер стрелял в тебя! —крикнул он и выстрелил.
Я лег на тротуар за столбом и тоже выстрелил. В ответ загремело около 30 винтовок. Град пуль свистел вокруг нас; пули впивались в стены домов, рикошетили по тротуару и мостовой. Мой товарищ располагал большим запасом патронов— не менее 500 штук. Он стрелял без перерыва. Я вторил ему. Стрельба привлекла внимание товарищей, находящихся сзади нас. Они стали по одному подтягиваться к нам и вступали в бой. Здесь же оказался и товарищ Оконьский.
Так образовался уже целый отряд. Стреляя, мы укрывались в витринах магазинов и в углублениях стен. Юнкера ввели в действие пулемет. Бой становился все жарче. Во что бы то ни стало необходимо было вытеснить юнкеров с Лубянской площади. С одним из товарищей мы устроились в витрине магазина. Восхищаясь его боевым пылом, я поинтересовался, большевик ли он. Мой сосед пожал плечами и отрицательно покачал головой. Мне очень хотелось узнать о нем, я спросил снова:
— А кто ты такой?
— Дезертир.
Теперь мне стало ясно: он воевал против войны.
В витрине, позади меня занял позицию 60-летний латыш по фамилии Труш. Он был одет в черное демисезонно /245/ пальто, перепоясанное широким кожаным поясом, на котором укрепил два подсумка с патронами; в фетровой шляпе он напоминал коммунара. В моменты наибольшего огня он наклонялся ко мне и кричал:
— Пошли на ура!
«С ума сошел человек,— подумал я.— Пули летят градом, а ему захотелось идти в атаку». Взятие Лубянской площади дало бы нам возможность форсировать Китайгородскую стену, захватить Никольские ворота и через Никольскую улицу непосредственно атаковать Кремль.
Вдруг латыш с криком «Ура! Ура!» выскочил на улицу. Мы вслед за ним бросились к Лубянской площади. Выстрелы юнкеров, как бы приглушенные нашим криком, на момент утихли. Мы перебежали площадь. В Никольских воротах Китайгородской стены стоял пулемет, оставленный юнкерами. Около него возвышалась куча стреляных гильз. Я опустился около него. Впервые мне представилась возможность притронуться к станковому пулемету.
Мои товарищи, продолжая наступление, побежали вдоль Никольской улицы. Опомнившиеся юнкера снова открыли огонь. Наши начали отступать. Не обошлось без жертв. Первым тут же рядом со мной пошатнулся и упал, пораженный пулей, поляк. Нескольких товарищей пули настигли около ворот, в которых они хотели укрыться. Очевидно, какой-то юнкер стрелял из хорошо замаскированного укрытия. Еще один товарищ упал. Он лежал на животе и, поднявши руку вверх, стонал:
— Товарищи, помогите!
В воротах укрылось несколько красногвардейцев; они беспомощно глядели на несчастного. Как тут помочь, когда каждому, кто приблизится к раненому, грозит смерть? Минута колебания, и один из товарищей выбегает, хватает раненого за руку, тащит его по тротуару и вместе с ним счастливо достигает укрытия...
Я неумело возился с пулеметом. Лента протянута, и похоже, что пулемет заряжен. Вдруг он заговорил; неожиданная очередь ошарашила меня, но я скоро пришел в себя и стал жарить вовсю.
Наши ушли с Никольской улицы, и поле обстрела было свободным. Ниша, где я расположился, находилась на углу Неглинного проезда и Лубянской площади. С другого конца проезда наши из пулемета обстреливали гостиницу «Метро/246/поль», на которую одновременно наступали красногвардейцы со стороны Большого театра.
На Никольской улице находилась гостиница «Славянский базар». Мы не знали, в чьих она руках, поэтому двое товарищей— Оконьский и один красногвардеец — пошли в разведку. Чтобы отвлечь противника, я должен был время от времени давать очереди. Когда наши разведчики уже скрылись, я дал очередь, а затем уселся в углублении здания, чтобы закусить. Вдруг раздался топот ног. Это бежали Оконьский с товарищем, крича:
— Броневик!
Я выглянул на улицу — броневика не видно, но ясно слышен приближающийся шум мотора. Я бросился к пулемету и стал стрелять, но бронемашина продолжала приближаться. Я снова выстрелил, на этот раз из своей крупнокалиберной винтовки. Вдруг броневик направил в мою сторону фары, ослепляя меня. Одновременно он дал длинную очередь из кольтовского пулемета. Щиток моего «Максима» задрожал от пуль. Раздался возглас:
— Давайте гранаты!
Но гранат не было. Перед броневиком открывался путь к Революционному комитету на Сухаревке. Ах, если бы был окоп поперек улицы! Я обернулся и увидел, как пули, ударяясь о мостовую, высекают искры. В темноте казалось, что кто-то рассыпал тлеющие угольки. Вдруг к «Максиму» подбежал солдат Двинского полка, мастер своего дела, и «заиграл» на нем, как виртуоз на музыкальном инструменте. Солдат этот сидел в Бутырской тюрьме, откуда его освободили красногвардейцы. (Двинский полк полностью присоединился к нам и сыграл очень важную роль в октябрьских битвах в Москве.) Сомневаясь, чтобы пулеметный огонь мог задержать броневую машину, и полагая, что единственное спасение — это гранаты, я помчался через Лубянку и Сретенку в Революционный комитет на Сухаревке, чтобы предупредить о грозящей опасности и добыть гранаты. Прибежав в комитет, я доложил начальнику штаба поручику Бонарду (тоже поляку), что от Никольских ворот движется броневик, и его можно ждать здесь с минуты на минуту.
Тотчас же три ящика гранат погрузили в грузовик, и два работника штаба вместе со мною помчались в сторону Никольских ворот.
Когда мы прибыли на место, то оказалось, что мужественный солдат Двинского полка ураганным огнем отогнал /247/ броневик. Ящики были тотчас же открыты и гранаты розданы товарищам.
На углу Неглинного переулка и Лубянской площади находился огромный магазин резиновых изделий фирмы «Богатырь». Громадные его витрины были ярко освещены. Тут же под одной из витрин был установлен «Максим», из которого мы обстреливали «Метрополь»...
...С первыми проблесками дня «Метрополй» был взят...
...Беспрерывно шел дождь со снегом. Кругом не прекращалась стрельба. Я вышел из магазина, повернул за угол гостиницы и оказался у Вознесенской площади1. С левой стороны находились здания городской думы и Исторического музея, занятые юнкерами и белогвардейцами. С правой стороны возвышалось здание Большого театра, занятого нашими. В глубине площади виднелась Кремлевская башня, с высоты которой юнкерские пулеметы обстреливали площадь и театр. Наши, засевшие в театре, не оставались в долгу.
Я укрылся от огня юнкеров в ближайшем магазине музыкальных инструментов. На прилавке и на полу валялись трубы, баяны и другие инструменты. Там я застал красногвардейца, который беспечно, не обращая внимания на стрельбу, проверял качество баянов. Наконец со словами «Жаль, если он пропадет» прикрепил баян к поясу, взял винтовку и сказал мне:
— Идем, здесь рядом находится табачный магазин, запасемся папиросами.
В табачном магазине какой-то человек доставал пачки папирос из раскрытого ящика и раздавал их присутствующим. Мне тоже досталась большая пачка. Вдруг перед магазином появился человек в меховой шубе, какую обычно носили шоферы больших господ. В одной руке у него была винтовка, а другой, в которой была какая-то бумага с печатью, он размахивал и кричал:
— Прекращение огня именем Революционного комитета!
В ответ раздались возгласы возмущения:
— Как так? Когда пало столько наших товарищей, нельзя прекращать огонь! Товарищи, все через площадь к думе!
Мы побежали к думе. Град пуль сыпался на нас. Из окон думы полетели офицерские погоны и другие знаки различия... наши ворвались внутрь здания. Я и еще несколько /248/ человек побежали дальше, к Историческому музею, чтобы одним махом занять и его.
Мы подбежали к заднему входу в музей, со стороны Вознесенской площади (фронтоном музей обращен к Красной площади). Через открытую дверь проникли в длинный и темный коридор, который вывел нас во внутренний двор здания. Минута колебания в незнакомой обстановке. Повсюду тишина. В глубине двора замечаем какие-то ворота. Вместе с товарищем бежим к ним. Вдруг из-за ворот раздается гром выстрелов. Штукатурка сыплется на меня. Товарищ мой падает с прошитой насквозь пулей «дум-дум» грудью. Юнкера при отступлении из музея заставили ворота железной решеткой, чтобы воспрепятствовать наступлению на Кремль с этой стороны, и устроили там засаду.
Подбежали другие товарищи. Раненого отнесли в комнату. Начали обследовать комнаты и закоулки музея. В одной из комнат застали 10 невооруженных офицеров. На вопрос, где их оружие, они ответили, что обезоружены юнкерами, так как отказались отойти с ними в Кремль. Мы отвели пленных офицеров в Революционный комитет... Товарищи хотели произвести тщательную проверку во всех помещениях музея, однако находящийся в нем смотритель просил не взламывать запертые двери музейных залов, так как мы можем испортить ценные экспонаты; он ручался головой, что там никого нет. Мы уступили его просьбе.
Между тем со стороны Красной площади доносились звуки жаркого сражения. Они нас и выманили на ступени фронтального входа в музей. В противоположном конце Красной площади красовался храм Василия Блаженного. С правой стороны от нас — Кремлевская стена с воротами Никольской божьей матери, а с левой — выход с улицы Никольской... Далее за Никольской, напротив Кремля, возвышался большой пассаж — Торговые ряды; оттуда наши жарили из пулеметов по зданию окружного суда, в котором засели юнкера, обстреливающие пассаж. С Никольской улицы наша артиллерия била по Никольским воротам Кремля, которые юнкера заложили ящиками с оружием, взятыми из кремлевского арсенала. Артиллерия крошила ящики и находящиеся в них винтовки, но глубокие, как туннель, ворота были забиты ящиками.
Наш небольшой отряд, защищенный от пуль каменной баллюстрадой, обстреливает здание окружного суда. Нас 12 человек... От снарядов нашей артиллерии, бьющих по /249/ Никольским воротам и со свистом проносящихся мимо нас, мы защищены несколько выступающей церковью.
Командование над нашей группой принял оренбургский казак. Он разместил нас за баллюстрадой на ступенях, а сам, раз за разом взмахивая шашкой, подавал команду стрелять залпами. Однако наша артиллерия с Никольской улицы, полагая, что со ступеней музея стреляют юнкера, ударила шрапнельным снарядом, который разорвался совсем рядом. Наш командир был ранен, а некоторым товарищам, стоящим на нижних ступенях, осколки изодрали сапоги и штаны. Из окон пассажа нам стали кричать, чтобы мы убрались. Ничего другого не оставалось. Мы отошли в здание музея.
Мы оказались как бы между молотом и наковальней. Со всех сторон красногвардейцы дрались с юнкерами, и нам, пожалуй, грозила большая опасность со стороны наших. Мы собрались в коридоре у выхода на Вознесенскую площадь и наблюдали за действиями наших со стороны Большого театра и выхода с Тверской улицы, где за углом был установлен пулемет «Максим», обстреливающий башню и Кремлевскую стену, откуда юнкера и белогвардейцы отвечали яростным огнем.
Осматривая закоулки музея, мы нашли два ящика с пулеметными лентами и патронами. Поставили эти ящики у выхода, ожидая возможности передать их стреляющим из пулеметов: товарищи у пулемета «Максим», расположенного на противоположной стороне площади, просили нас переправить им пулеметные ленты с патронами, так как запас боеприпасов кончался. Но как преодолеть площадь под пулями, когда, казалось, и мышь не пробежит через нее? Однако один из товарищей решается: винтовку он вскидывает на плечо, берет ящики в обе руки и бежит. Вот он уже на середине площади, но вдруг покачнулся — казалось, вот упадет; но нет, выпрямился, какой-то момент оставался недвижимым— не было сомнений, что он поражен пулей,— и снова двинулся вперед, качаясь, как пьяный; вот он уже достиг тротуара; еще три-четыре шага — и стена дома прикроет его. Вдруг залп. Еще один шаг — и он падает на руки товарищей...
...Перед рассветом стали наступать на Кремль. Наш небольшой отряд красногвардейцев, выйдя на Красную площадь, оказался перед Никольскими воротами. Они были со/250/вершенно разбиты артиллерийскими снарядами. Баррикада, сооруженная юнкерами из ящиков с винтовками, разрушена. Через развалины баррикады мы проникли в Кремль. И оказались у здания судебных установлений, откуда накануне юнкера обстреливали Красную площадь. Мы ворвались в здание суда, полагая, что там еще могут находиться юнкера и белогвардейцы. Пробегаем через залы, подымаемся на этажи — нигде ни живой души. Я перехожу из зала в зал, из комнаты в комнату с заряженной винтовкой и кричу:
— Вылезай, я тебя вижу!
Заглядываю в углы, под столы — никого нет. Полная тишина в великолепных залах. Окна разбиты. Со стен смотрят многочисленные портреты Романовых. Красногвардейцы дают волю своей ненависти к ним: сбрасывают со стен портреты царей и топчут их ногами.
В одной из комнат обратили внимание на кучу подушек и постельного белья. Подозревая, что там мог кто-нибудь укрыться, мы стали растаскивать эту кучу. Отбросив несколько подушек, увидели огромный артиллерийский снаряд. Его взрыватель был установлен на боевой взвод. Юнкера в своей ненависти к нам намеренно оставили снаряд, прикрыв его подушками, надеясь, что кто-нибудь из нас по неосторожности вызовет взрыв.
— Товарищи! — обратился я к нашим.— Осторожно, здесь ловушка, которая может похоронить нас в развалинах этого здания.
Мы повесили около снаряда предостерегающую надпись. Вдруг раздался оглушительный взрыв под окнами помещения, в котором мы находились, затем второй и третий. Красногвардейцы выбежали на улицу. Оказалось, что какой-то юнкер, укрывшийся на крыше, бросил оттуда в группу красногвардейцев три гранаты. Двое товарищей были ранены. Со стороны колокольни Ивана Великого раздалась пулеметная очередь; ей ответил наш пулемет, установленный на разрушенной юнкерской баррикаде в Никольских воротах. Потом все стихло.
Поиски юнкеров и белогвардейцев были напрасными. Оказалось, что еще ночью наши, овладев Кремлем, эвакуировали весь белогвардейский гарнизон Кремля через Замоскворецкие ворота.
Упоенные победой, красногвардейцы жали друг другу руки, угощали папиросами и рассказывали отдельные эпизоды прошедших боев. Кремль был наш, борьба закончилась. /251/ Я чувствовал себя страшно утомленным. Недоедание и особенно недосыпание только теперь дали себя чувствовать. Через Никольские ворота я вышел на Красную площадь, посмотрел на Кремль. Освещенные лучами солнца золотые купола кремлевской церкви ослепляли блеском. Это была прекраснейшая иллюминация в честь победившего пролетариата.
...Возвращался я из Кремля теми улицами, по которым недавно, в дни боев, ползал на животе. Улицы были переполнены народом: все жители Москвы вышли, чтобы посмотреть на следы прошедших уличных боев. Вокруг было полно разбитого стекла, обрушившейся штукатурки, щебня, повсюду валялись гильзы от патронов. Я шел уставший, но гордый тем, что вооружен, что участвовал в борьбе за свободу народа.
Вдруг в потоке людей я услышал польскую речь. Впереди шла пара — мужчина и женщина, весьма прилично одетые. Они свободно разговаривали, так как были уверены, что никто их не понимает.
— Что за дикость! Только москали могли так далеко зайти, чтобы разрушать порядок, установленный богом и традицией! Наш польский народ никогда бы не решился на что-либо подобное.
— Полно! — закричал я. — Милостивая пани ошибается. Сыны нашего народа находятся тоже здесь — они проходят школу революции. Когда вернемся на родину, сделаем у себя то же самое.
С ужасом она всплеснула руками:
— И пан поляк?!
«Wspomnenia Polakow о Rewolucji Pazdziernikowej». Warszawa, 1957.
Об Октябрьской революции. Воспоминания участников и очевидцев. М., 1967. С.236-252