Балахович. Псков, 1918
"Поезд ушел". Статья о переходе Балаховича от красных к белым уже есть. Кручинин написал очередную статью о Балаховиче в очередном номере "Войны и оружия" Артмузея. На книгу, наверно, работает.
Кое-что новое есть, конечно, хотя я ждал чего-то большего. Как всегда, картина на основе уже известных мемуар из Дома Солженицина, кое-что из ГА РФ.
А.С. Кручинин (Москва)
С.Н. БУЛАК-БАЛАХОВИЧ И БАЛАХОВЦЫ В БОРЬБЕ ЗА ПСКОВ ОСЕНЬЮ 1918 ГОДА
1. Псков при немцах. Для разворачивания Белого движения на Северо-Западе России, колыбелью которого стала Псковская губерния, крайне существенным и во многом даже определяющим фактором было присутствие в этом регионе германских оккупационных войск, после своего наступления в феврале - марте 1918 г. установивших демаркационную линию с РСФСР сразу же за восточной окраиной Пскова. Вокруг города германцы соорудили внушительные заграждения, так описанные очевидцем: «У рогатки на заставе стоит немецкий пост. В обе стороны от него бегут три ряда колючей проволоки. В среднем ряду на кольях белеют фарфоровые чашки: здесь пущен электрический ток. Пугают грозные черные доски, развешанные по проволоке, с начертанными на них белыми черепами, костями, красными стрелами и надписями на русско-немецком языке (так в первоисточнике - А. К.), так широко вещающими: «прикосновение смертельно!» Это заграждение и эти немецкие посты кольцом охватывают Псков <...>. Всех постов - 8» (1).
Однако угрожающие черепа и надписи не препятствовали проникновению во Псков советской агентуры: на всех постах «немецкие солдаты пропускали, с платою от 2 до 5 рублей, любого из граждан. У немцев и во взятках была система» (2). Такой порядок стал следствием разложения оккупантов, быстро почувствовавших себя «на мирном положении» (несмотря на продолжавшуюся на Западном фронте войну) и начавших «заниматься товарообменом и торговлей»: «Они продавали шнапс, электрические фонарики и батарейки, бритвы и т. п. чепуху, а покупали мыло, муку и вообще продукты первой необходимости. <...> С особенной жадностью немцы набрасывались на мануфактуру...» (3). Будучи заинтересованным в поддержании притока отовсюду продавцов на псковский рынок, столь волновавший их солдат, германское командование наряду с этим крайне подозрительно относилось к русским офицерам, обращавшимся с просьбами разрешить формирование хотя бы местной самообороны.
Помимо общей враждебности немцев к русским национальным силам (в отличие от готовой на любые уступки РСФСР), существуют и другие причины этого. Наименее обеспеченная, наиболее активная, ненавидящая большевиков и в определенной степени авантюристично настроенная часть офицерства, устремившаяся бы в такие формирования, конечно, не усидела бы за германскою проволокой и партизанскими действиями против красных не только сорвала бы процветавшую во Пскове торговлю, но, вероятно, и вызвала бы дипломатические осложнения между союзниками - Германией и РСФСР. Примером является краткая история «небольшого отрядика, человек 20-25» с одним пулеметом, сформированного предположительно в конце лета 1918 г. «Немцы всячески укрощали военный пыл этого отряда, - вспоминал один из офицеров. - Так, например, капитан Клеван, начальник и организатор этого отряда, предложил - взять станцию Торошино <...>. Ввиду того, что торошинцы могли знать всех участников отряда (а у большевиков вследствие этого появилось бы основание обвинить немцев в нарушении мирных договоренностей - А. К.), решено было идти наступать в масках. Псковские гимназистки принялись шить маски, и вскоре весь отряд мог щеголять в изящных черных масках, в которых можно было показаться на любом костюмированном вечере или бал-маскараде»; однако немцы запретили эту авантюрную диверсию на советской территории и рекомендовали Клевану и его подчиненным отправиться на Дон, где формировалась монархическая «Южная Армия» (4) (Клеван впоследствии вернулся во Псков). Настроения германского командования принципиально изменились лишь к октябрю, по причинам, изложенным в первом приказе «Отдельному Псковскому Добровольческому Корпусу».
«Ввиду крайне тяжелого положения частей Псковской и Витебской губерний, которые по очищении их, согласно дополнительного договора к Брест-Литовскому мирному договору, германскими войсками подвергнутся вторжению большевистских банд, - писал 12 октября в этом приказе генерал А.Е. Вандам, - я, по приглашению /393/ представителей Псковской и Витебской губерний, решил встать во главе предположенных к формированию вооруженных сил и временно на правах диктатора вступить в управление частями Псковского, Островского, Люцинского, Режицкого и Двинского уездов по очищении таковых германскими войсками» (5). У этого решения, впрочем, была своя предыстория...
2. Белый Псков и «красные» конники. В приглашении Вандама на пост командующего формируемыми добровольческими частями немалую роль сыграл человек, пришедший во Псков из-за демаркационной линии, с советской стороны, - штабс-ротмистр Борис Сергеевич Пермикин (распространены ошибочные варианты написания его фамилии: «Пермыкин», «Перемыкин» и др.). Ранее он состоял в тайной антибольшевистской организации, связываемой в исторической и мемуарной литературе с именем генерала А.В. фон Шварца, «пытавшегося под лозунгом "Армия вне политики" воссоздать Русскую Армию для борьбы с немцами, занявшими в то время Прибалтику. При приближении белых эти полки должны были перейти на их сторону» (6). Однако планы заговорщиков сорвались, на организацию обрушились удары, а ее членам пришлось спасаться. Шварцу удалось выехать на Украину, а Б.С. Пермикин со старшим братом Всеволодом и поручиком Владимиром Видякиным, скрываясь от преследований, бежали в Лугу, где штабс-ротмистр Станислав Никодимович Булак-Балахович формировал красноармейский конный полк (7).
Эта часть (в источниках и литературе встречаются названия «Отряд имени атамана Пунина» (8), «1-й Лужский партизанский конный полк» (9), «3-й Петроградский кавалерийский полк» (10), «Особый конный дивизион» (11), «Особый конный полк» (12), - по-видимому, речь идет об одном и том же) вообще была прибежищем офицеров, враждебно относившихся к Советской власти и исподволь готовившихся к борьбе против нее. Видякин, скрывавшийся под фамилией «Ревдинский», был зачислен во «взвод особого назначения» (разведывательный), а старший Пермикин, под своей собственной фамилией, принял командование этим взводом (13). Место, занимаемое в полку Пермикиным-младшим (возможно, он уже тогда пользовался псевдонимом «Орлов», под которым работал позже (14)), неизвестно, сам же он через много лет в мемуарах приписывал себе едва ли не определяющее влияние на Балаховича, якобы и приведшее командира полка в лагерь контрреволюции: «Я /394/ убедил Балаховича, что он только "калиф на час". Балахович согласился принять в его дивизионы несколько моих знакомых офицеров, а также пропускать их в Псков. Я стал посылать офицеров - все бывшие студенты - и в деревни за Псков для работы среди крестьян» (15) (впрочем, это заявление кажется нам преувеличением).
К осени тучи начали сгущаться и над Особым полком: дозорную службу у демаркационной линии (с возможностью подпольной работы) грозило сменить вынужденное участие в междоусобной войне. 14 сентября начальник Полевого штаба РВСР Н.И. Раттэль отдал распоряжение: «конный полк со взводом артиллерии, конной пулеметной командой и саперной командой» направить «[через] Москву в Козлов для дальнейшего направления в пункт по указанию военрук[а] Южного участка Чернавина»; как поясняли при передаче телеграммы в штаб 3-й Петроградской дивизии, куда входил Особый полк, «речь идет о конном полке, формируемом Балаховичем, который и надлежит вам немедленно отправить» (16). Балаховича такая перспектива сильно беспокоила, и он жаловался генералу Г.И. Гончаренко на положение, в котором очутился: «Усмиряй мужичье, не то на Волгу пошлем против чехов!.. Или на Дон, против деникинских белогвардейцев!..» - «а главное, малейшая пустяковина, - "к стенке!"» (17).
Подозрения у властей вызывал и состав Особого полка, однако, по утверждению советского автора, Балаховичу удалось установить «тесную связь с контрразведкой штаба 4-й [Петроградской] дивизии» (18), а в результате - получить возможность хорошо ориентироваться во внутренней обстановке (один из ближайших соратников Балаховича, полковник-артиллерист Д. Смирнов, свидетельствует, что разведка в полку была поручена младшему брату командира, штабс-капитану Иосифу Балаховичу (19); он же впоследствии вел переговоры с представителями Псковского корпуса (20)). Вероятно, в конце сентября - начале октября, с получением из-за демаркационной линии сведений о разворачивающейся во Пскове работе по формированию русских частей, было принято решение наладить с ними контакт.
Во Псков были тайно переправлены Видякин-Ревдинский и Пермикин-Орлов, а возможно, и ряд других офицеров из взвода особого назначения, который после этого пришлось расформировать (Всеволод Пермикин принял 1-й эскадрон) (21). Явившись к организаторам будущего Псковского корпуса (ротмистры /395/ Лейб-Гвардии Кирасирского Ее Величества полка В.Г. фон Розенерг и Г.А. Гоштовт, полковник Лейб-Гвардии Финляндского полка барон Н.Е. Людинкгаузен-Вольф и др.), Видякин подробно рассказал о составе и истории балаховского полка и сообщил о готовности его присоединиться к русским добровольческим формированиям (22). Пермикин же, быстро оценивший ситуацию («псковичам нужен был генерал» для возглавления нового корпуса), очевидно, строил далеко идущие планы.
«Взяв представителей от города Пскова, - вспоминал он, - я их повез в будущую Эстонию в имение моего двоюродного брата, генерала графа Петра Стенбока, <...> чтобы этот боевой офицер возглавил наши формирования. У него жил Генерального штаба генерал Вандам, женатый на его сестре. К сожалению, Стенбок решил, что Вандам, занимавшийся до Первой мировой войны политикой и написавший книгу о союзе России с Германией (за что он ушел в отставку), будет лучше него. Долгие колебания генерала Вандама заставили меня вернуться в Псков без него, но представители Пскова все же его уговорили и привезли» (23).
3. Переход Пермикина. Командование Псковского корпуса склонялось к мысли о необходимости планомерной организационной работы, но дерзкие и отважные молодые офицеры этим удовлетвориться не могли и практически сразу же начали совершать партизанские набеги на советскую территорию. Самой известной из таких операций стала предпринятая около 21 октября экспедиция Пермикина-Орлова на Талабские острова (Псковское озеро, вблизи его восточного берега), ликвидация местных большевиков и формирование отряда из населявших острова рыбаков (24). На болотистом берегу озера, напротив островов, отделенный от них расстоянием примерно в десять верст по прямой линии, располагался Спасо-Елеазаров монастырь, в котором был размещен 1-й эскадрон Особого конного полка Балаховича. Командовал эскадроном, как мы помним, старший из братьев Пермикиных.
«Связь между братьями была полная, так что в отношении вооруженных действий со стороны красных бояться не приходилось», -свидетельствовал современник со слов Бориса Пермикина (25), который впоследствии вспоминал: «Когда приехали из Петрограда комиссары в один из дивизионов Балаховича и потребовали открыть по островам огонь из орудий, все снаряды перелетали через острова (учитывая дистанцию и дальнобойность русских трехдюймовок, /396/ С.Н. Булак-Балахович и балаховцы в борьбе за Псков осенью 1918 г. правильнее говорить не о перелетах, а о недолетах - А. К.). На островах мы жгли большие костры, изображая пожары. Когда они (комиссары - А. К.) хотели арестовать офицеров, то были сами арестованы, и один дивизион с артиллерией перешел в Псков»; более того, Пермикин-младший утверждал, будто именно Пермикин-старший этим поступком «заставил и Балаховича с другим его дивизионом через несколько дней перейти к белым» (26). На самом же деле история перехода во Псков 1-го эскадрона (а не дивизиона) Особого полка заслуживает более внимательного рассмотрения.
Анонимный автор неоконченного очерка «Формирование Северной Армии», следуя за собранными им показаниями современников и подчеркивая «невыдержанность» B.C. Пермикина, описывал эти события как совершенно спонтанные и даже нарушавшие общий план антисоветского выступления. В монастыре же, согласно этой версии, 26 октября произошло следующее:
«В Елизаров монастырь <...> прибыла проверочная комиссия. Во время выпивки один из комиссаров встал и поднял чарку "за здоровье советской власти". Есаул Пермыкин не выдержал и ответно крикнул:
- За здоровье белых и генерала Ван дама [,] ура! Комиссары заволновались, а Пермыкин, схватив шашку и револьвер, крикнул вестовому и подоспевшим солдатам:
- Тишка, бей их! Меня хотят арестовать. Не выдавай, братцы. Солдаты связали комиссаров, сели по коням и отправились с пленниками в Псков» (27)
В этом случае речь должна была бы идти не о «невыдержанности», а о преступном легкомыслии, ибо последовавший переход совершался в спешке, если не в панике, и уж точно - неорганизованно: забрав с собою два орудия, Пермикин бросил зарядные ящики (их удалось вывезти во Псков Пермикину-младшему, сделавшему набег с островов на берег) (28). Балаховцы еще сумели разоружить роту советского 16-го Гдовского полка, которая могла помешать переходу (29), но и сами были, по-видимому, обескуражены всем происходящим. Современник через несколько лет так описывал их появление в городе: «...Псков вдруг наполнился шумом и гамом. На улицах появились какие-то субъекты, одетые в красноармейскую форму, с развевающимися лохматыми шевелюрами и наглыми манерами»; «по улицам без толку скакали всадники, сидящие на хороших конях, и громко перекликались со своими товарищами, /397/ не обращая ни на кого никакого внимания» (30). А дополнительный свет на историю перехода Пермикина проливает статья тогдашних военкома Я.Ф. Фабрициуса и командира батареи Травинского.
Согласно им, «однажды Перемыкин, будучи пьян, поспорил с коммунистами. Последние заявили ему, что при желании они могут отправить его, Перемыкина, и любого из командиров на Гороховскую (правильно - «на Гороховую»; улица в Петрограде - А. К.) в ВЧК. Перемыкин тут же пристрелил одного из коммунистов. Сознавая, что это убийство будет иметь для него дурные последствия. Перемыкин со спровоцированными им красноармейцами своего отряда переходит в Псков к белым...» (31). Поскольку еще один советский источник, уже современный событиям, также говорит о «празднестве», во время которого вспыхнул конфликт, можно предположить, что командированные в полк коммунисты действительно начали куражиться (и даже намекать, «не является ли командир 1-го эскадрона тем самым Пермикиным, которого искали в Петрограде» (32)). Разговор, вероятно, дошел до той стадии, когда оружие начинает стрелять само, и вопрос лишь - кто первый его вытащит. Первым успел Пермикин, и на следующий день, 27 октября, его конники, слегка ошалевшие, уже въезжали на улицы Пскова.
4. Переход Балаховича. В Северо-Западной Армии поговаривали, что Станислав Балахович «перешел на белую сторону» не столько в результате собственного решения, сколько «под давлением своих офицеров» (33). О колебаниях командира Особого конного полка как будто говорит и заметный интервал между конфликтом в Елеазаровом монастыре (26 октября) и днем, когда остатки полка во главе с братьями Балаховичами также двинулись к демаркационной линии (6 ноября). Что же известно об этом периоде?
Прежде всего, задержка в принятии решения могла быть связана просто с необходимостью менять планы действий, причем кардинально: существует версия, согласно которой первоначально предполагалось не уходить за демаркационную линию (то есть отступать с советской территории), а производить переворот в местах стоянок, расширив плацдарм до линии Гдов - Луга (34) (за чем естественно должно было бы последовать наступление русских войск из Пскова в волости, быть может, уже подготовленные для антибольшевистских выступлений и мобилизации). Теперь же, вследствие выходки старшего Пермикина, силы резко уменьшились, а большевики, напротив, наращивали свои: из Петрограда в Москву /398/ сообщалось, что «образован полевой революционный штаб в Луге с подчинением ему всей 3[-й] Петроградской дивизии, Чудской флотилии и красноармейских частей Гдовского, Лужского и Псковского уездов и пограничной охраны. Указанные уезды и участки железных дорог объявлены на осадном положении. Из Петрограда в распоряжение революционного штаба направлены две роты с пулеметами, полтора эскадрона, артиллерийский взвод, пулеметный броневик» (35). Одновременно от Балаховича требовали клятв в верности Советской власти и перевода ослабленного полка в Петроград.
Другой причиною заминки могло оказаться ожидание достоверных сведений из-за демаркационной линии: доходили слухи, охотно подхватываемые на советской стороне, не только о разоружении во Пскове эскадрона Пермикина, но и о заключении его в тюрьму (36). На самом деле, после кратковременного разоружения и, возможно, первичной фильтрации, эскадрону (как впоследствии и остальным подразделениям балаховцев) помещения каторжной тюрьмы были предоставлены <...> для квартирования (37): место неприветливое, но иного, очевидно, в переполненном штабами и отрядами городе не нашлось.
Собрав тайное совещание с четырьмя наиболее доверенными офицерами, братья Балаховичи решили во исполнение требований советского командования отправить в Петроград солдат, в верности которых они сомневались, «негодные повозки, двуколки и нескольких больных лошадей» (38), самим же прорываться во Псков. О прорыве приходилось говорить, поскольку подтягивавшиеся красные войска начинали занимать полосу между станциями Струги-Белые и Торошино, образуя заслон на кратчайшем пути из Луги, где стоял штаб Балаховича, к демаркационной линии. Присоединившись к собранным остаткам полка, Балахович в ночь на 6 ноября, уклонившись к югу и обойдя заслон, вышел ко Пскову не с северо-востока, а с востока, от станции Карамышево (39).
Красная конница силами свыше эскадрона бросилась в погоню, а тем временем движение балаховцев сильно замедлилось: дорога, «когда-то сделанная из бревен, потонула в болоте, и местные крестьяне с большим трудом перевели Балаховича и его людей, местами в грязи по пояс, на большую проселочную дорогу». Настигая хвост уходящей колонны, красные сделали попытку атаковать, но, увязая в трясине и неся потери от открытого балаховцами огня, вынуждены были прекратить преследование (40). Отряд благополучно добрался до Пскова и составил значительную долю сооравшихся там сил (к 20 ноября по официальной сводке штаба корпуса: 42 офицера, 6 военных чиновников и 398 солдат, большею частью конных, при 10 пулеметах и 2 трехдюймовых орудиях с тремя сотнями снарядов; всего же во Пскове насчитывалось 478 офицеров и 1708 солдат (41)).
5. Псковская смута. Впечатление, произведенное балаховцами на командование корпуса, оказалось двойственным. С одной стороны, после их перехода появилась своя конница, очевидно лихая и, в отличие от большинства остальных частей, до известной степени крепко сколоченная; с другой, - очутившись на свободе после долгих месяцев рискованной «двойной жизни» в РСФСР, многие партизаны не могли сдержать широту своей натуры, а кое-кто, вероятно, и сомневался, правильно ли сделал, уйдя от красных, и был податливым элементом для подпольной советской пропаганды. Всеволод Пермикин, утвержденный в чине подъесаула (Балахович-старший - в чине ротмистра), рассказывал, быть может, бравируя и преувеличивая, о своих методах искоренения недовольства (не очень понятно, правда, до или после перехода): «Построил отряд, вызвал взвод и объявил: если вы недовольны мной, стреляйте в меня, и приказал стрелять, взвод растерялся, тогда он (Пермикин - А. К.) приказал выйти зачинщикам, вышло три красно-индейца (так называли их во Пскове), и подъесаул пристрелил их на глазах у отряда из браунинга» (42). Главная угроза смуты и дезорганизации, однако, исходила не снизу, а сверху, не от балаховской вольницы, а от старшего командования и приближенных к нему офицеров.
Борис Пермикин, чей авторитет во Пскове сразу возрос после захвата Талабских островов, через много лет отмечал в мемуарах: «Только люди исключительно волевые и обладающие максимальным духом предприимчивости были способны вести гражданскую войну», - и вспоминал свое разочарование в 1918 г.: «Вандам оказался нерешительным человеком и не понимающим самого главного: психологии Гражданской войны (подчеркнуто в первоисточнике - А. К.)», в частности, не поддержавшим проектов Пермикина об объявлении мобилизации (43). Так же думали и многие другие офицеры, и недовольство вылилось, по-видимому, в провокацию (поскольку о пристрастии Вандама к спиртному вроде бы ничего не известно): генерал, «возвращаясь 15-го ноября с ужина в отряде /400/ Булак-Балаховича, где его слишком усиленно чествовали, зашел на семейный вечер в «Пушкинский дом» (сноска первоисточника: «"Пушкинским домом" называлось Дворянское собрание в гор[оде] Пскове» - А. К.) и там своим поведением дал повод к разговорам о его несоответствии должности командующего корпусом». Повод годился и для более решительных действий, и на следующий день «два племянника генерала Вандам[а]» - братья Пермикины - доложили ему о фактически выраженном офицерством недоверии (44).
Упоминание «ужина в отряде Булак-Балаховича» настораживает, а другие утверждения, встречающиеся в мемуаристике, и вовсе звучат обвинительным актом: «Все корни заговора вели начало из отряда Балаховича и, по-видимому, единственной целью имели выдвижение его на пост командующего»; «дерзость балаховских офицеров дошла до того, что они нагло требовали назначения на должность командующего армией своего "батьки" Балаховича» (45). Другой современник, однако, свидетельствовал (опираясь, скорее всего, на рассказы или воспоминания такого осведомленного участника событий, как ротмистр Розенберг): «Сам ротмистр Булак-Балахович не принимал [в этом] никакого участия и был против назначения его командующим корпусом, о чем он совершенно открыто и заявил. Старались же провести его в командующие некоторые из офицеров, надеясь, что с этой переменой изменится и их положение к лучшему и им удастся играть руководящую роль» (46).
Последнее очень похоже на правду: ряд офицеров, к которым прочно приклеится кличка «балаховцев» (Видякин, старший Пермикин, сотник Аксаков, штабс-ротмистр Щуровский), вскоре перебегут от «Батьки» к генералу А.П. Родзянко с тою же целью: продвигать его на командные посты и самим оставаться закулисными манипуляторами (47). Следует сказать, что в этом они преуспели - так, поручик Видякин в недалеком будущем окажется полковником, - причем генерал Вандам (с июня 1919 г. - начальник штаба Северо-Западной Армии) не изменил своего благожелательного отношения к тем, кто «свергал» его в ноябре 1918-го, и адмирал В.К. Пилкин (близкий помощник Н.Н. Юденича) писал о нем в дневнике: «И все-таки Вандам не очень хороший человек: провел в дежурные генералы Ведякина (так в первоисточнике - А. К.), не то родного, не то приемного сына, каналью ужасного и всего-то состоящего на службе не то пять, не то шесть лет. Потом покровительствует /401/ Пермикиным, не то племянникам, не то другим каким-то родственникам» (48). Но если мотивы «балаховцев-переворотчиков» в общем понятны, то каковы были мотивы Балаховича, отказавшегося от выдвижения собственной кандидатуры и, вероятно, разочаровавшего своих слишком рьяных сторонников?
Прежде всего, нельзя отвергать самого простого объяснения: заслуженно высоко оценивая себя как партизанского командира, «Батька» в тот период еще не решался брать под начало крупные соединения. Но есть и другая немаловажная составляющая: «свержению» Вандама активно содействовали... представители германского командования, поддерживавшие даже идею о созыве для этого «общего собрания всех [русских] офицеров» (49). Германофоб Балахович, и на советской службе продолжавший поддерживать тайные контакты с военными миссиями Антанты, вполне мог сразу же почувствовать недоверие к действиям «немецкой руки» и отказаться участвовать в инспирируемом ею перевороте.
Мотивы же немцев представляются довольно очевидными: не разрушая полностью русских формирований, внести в их командование смуту; предоставить Псковскому корпусу роль щита, на который обрушились бы большевистские удары, но не давать ему укрепиться и развернуться, поскольку русское командование подняло бы вопрос об использовании в качестве базы Курляндии, которую немцы надеялись оставить за собой. С таким ненадежным «союзником» корпусу и предстояло встретить советское наступление.
6. Бой, поражение, отступление. Ненадежность германского союзника определялась не только двуличием командования, но и тем, что после окончания Мировой войны и начала революции в Германии офицерство оккупационных частей все больше утрачивало контроль над солдатами: «Немецкие солдаты продолжали увозить из Пскова все, до детских кроватей включительно, они теперь продавали пулеметы, винтовки, револьверы и лошадей, <...> алчность и желание вернуться домой, вот что руководило теперь ими» (50). А между тем после аннулирования большевиками Брест-Литовского договора (13 ноября) следовало ожидать уже не переноса демаркационной линии, а наступления советских войск.
По сведениям разведки Псковского корпуса, группировка противника насчитывала «8000 штыков, 300 сабель и 42 орудия, 2 броневых машины и бронированных поезда» (51). Это было преувеличением - по советским данным, здесь сосредотачивалось «5400 штыков /402/ и сабель, 22 орудия, один бронепоезд и броневик» и «местные отряды, сформированные Карамышевским и Торошинским военревкомами» (52) (хотя орудий, установленных на железнодорожных платформах, было, похоже, больше). Но и в этом случае перевес оказывался на стороне частей Красной Армии, тем более, что наступать им следовало вдоль сходящихся железных дорог (Луга - Торошино - Псков и Старая Русса - Карамышево - Псков). Командование Псковского корпуса, который теперь возглавлял полковник Г.Г. фон Неф, приняло решение об активной обороне: «отогнать красных, поднять крестьян <...> и, укрепившись на новой линии, продолжать спешно свое формирование» (53). Почти все наличные силы объединялись под началом подполковника Генерального Штаба Д.Р. Ветренко. Для противодействия еще не разведанной советской группировке его отряд концентрировался у почтовой станции Кресты, причем значительный участок позиций вокруг Пскова оставался прикрытым только «союзными» немецкими войсками.
Именно последние сыграли роковую роль во время начавшегося 25 ноября боя, открыв фронт красным, беспрепятственно проникшим в город. Другим враждебным поступком стало лишение защитников Пскова их единственного бронепоезда, который немцами был тайком «прицеплен к товарному поезду и увезен в Валк». Обвиняли их и в отказе передать на Талабские острова Борису Пермикину приказ высадить десант и действовать в тылу правого фланга красных (54), но, правда, и о самом Пермикине впоследствии говорили, «что он, щадя своих солдат, отходил, не предупреждая соседей», то есть подчас действовал самовольно и в ущерб общей задаче (55); так и отказ от десанта мог стать результатом оценки Пермикиным обстановки (через несколько дней он ушел с отрядом с Талабских островов на кораблях белой Чудской флотилии). «Отошел, не предупреждая», и Всеволод Пермикин, назначенный «военным полицмейстером Пскова» и уведший из города свой отряд в 90 всадников вопреки распоряжениям штаба (56).
Глубокую диверсию предполагалось произвести и за левым флангом красных, для чего от Крестов в обход двинулся конный отряд Балаховича. Позже сам Балахович и служивший в штабе корпуса подпоручик Зацкий (Зацкой?) независимо друг от друга свидетельствовали о захвате станции Карамышево, штаба одного из красных полков, денежного ящика, пленных и обоза (57). Однако продвижение в советский тыл оказалось... слишком глубоким (около 25 /403/ верст) и не успело непосредственно отразиться на ходе боя вблизи Крестов, а быстрое падение города предопределило общее поражение Псковского корпуса. Командующий, штаб, начальник штаба, резервы и отряд полковника Ветренко (вытягивавшийся из боя) отходили порознь, не имея между собою связи и оставив без связи отряд Балаховича, который утром 26 ноября обнаружил, что мимо него, уже без боя, на Псков двигаются советские части (58). Не ввязываясь более в стычки, Балахович скрытно, уклоняясь к югу, перешел шоссе Псков - Остров, а затем - вброд - реку Великую и двинулся на Изборск.
Отступление корпуса было чрезвычайно тяжелым. Местное население, под влиянием просачивавшейся с советской стороны пропаганды, еще не зная об уготованных ему комбедах и продотрядах, готово было выместить на русских войсках все недовольство германской оккупацией. Один из участников отступления вспоминал: «В целом ряде деревень (Дитятино, Гнилище, Дубник) крестьяне цепями залегали вдоль дорог и, науськанные большевистскими агитаторами, встречали «баронские банды» пулеметно-ружейным огнем. <...> В этом растревоженном муравейнике, когда отовсюду был фронт, даже раненые принимали участие в боях, прямо из телег открывая стрельбу по наступающим, сплошь да рядом получая новые раны, ибо и обоз был под обстрелом» (59). Балаховцами, не сразу нагнавшими отряд Ветренко и двигавшимися за ним в некотором отдалении, начинало овладевать ожесточение, вылившееся в убийства захваченных ранее пленных. Один из офицеров балаховского отряда считал, что вид оставленных вдоль дороги тел расстрелянных «надолго отбил охоту у красноармейцев переходить к белым» (60); другой утверждал, что многие пленные были сразу же поставлены в строй и приняли участие в расстрелах тех, кого сами же выдали как активных приверженцев большевизма (61). Как бы то ни было, в дальнейшем военнопленные традиционно являлись одним из главных резервов пополнения балаховских частей, а сам «Батька» хвастался, что, «получая красных, тотчас поворачивал их против красных» (62).
События октября - ноября 1918 г. для отряда Балаховича представляются, в сущности, цепью неудач: плохо организованный и поспешный переход во Псков, интриги и неумное политиканство некоторых офицеров, оказавшийся безрезультатным рейд по красным тылам и тяжелое отступление. Тем не менее, именно в этот /404/ период сплачивается ядро балаховцев и укрепляется авторитет их начальника, складывается своеобразная репутация «Батьки и его сынков», о которой так писал офицер, в их рядах прошедший с боями от Пскова до Гатчины: «Солдаты на первый взгляд, откровенно говоря, производили впечатление весьма темных личностей, но я уверен, что если бы вся армия состояла из таких воинов, Петроград несомненно сменил бы красный флаг на трехцветный» (63).
1. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. Р-6462. Он. 1. Д. 13. Л. 3-4.
2. Там же. Ф. Р-5881. Он. 2. Д. 348. Л. 8.
3. Там же. Д. 426. Л. 8 об.-9.
4. Там же. Л. 12 об.-13 об.
5. Там же. Ф. Р-6462. Он. 1. Д. 24. Л. 13 об.
6. Гершельман А.С. В рядах добровольческой Северо-Западной Армии: Вооруженная борьба с III-им Интернационалом, 1919 год. [Ч.] 1. М., 1997. С. 46.
7. Дом Русского Зарубежья им. А. Солженицына (ДРЗ). Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 13. Л. 4.
8. Российский государственный архив Военно-Морского Флота (РГА ВМФ). Ф. Р-1623. Он. 1. Д. 2. Л. 13.
9. Фабрициус Я.Ф., Травинский. Две измены // Гражданская война, 1918-1921. Т. 1: Боевая жизнь Красной Армии. М., 1928. С. 251.
10. Корпатовский Н.А. Борьба за красный Петроград (1919). Л., 1929. С. 37.
11. РГА ВМФ. Ф. Р-1623. Он. 1. Д. 1. Л. 21.
12. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 13. Л. 2 об.
13. Там же. Л. 4 и об.
14. Гершельман А.С. Указ. соч.[Ч.] 1. С. 46.
15. Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной: Из записок 1912-1959 гг. М., 2011. С. 46.
16. Телеграмма из штаба 4-й Петроградской в штаб 3-й Петроградской дивизии от 15 сентября 1918 г. за № 671. Автор благодарит А.В. Ганина, любезно предоставившего фотокопию телеграммы, хранящейся в частном архиве.
17. Галич Ю. [Гончаренко Г.И.]. Красный Хоровод. Кн. 1. Рига, 1929. С. 138, 142.
18. Дроздов В. Балахович в Пскове // Спутник большевика. Псков, 1926. № 10—11 (62-63). С. 68.
19. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 13. Л. 5 и об.
20. Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 40.
21. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 13. Л. 5 об.
22. Авалов П.М. [Бермондт П.Р.]. В борьбе с большевизмом. Глюкштадт; Гамбург, 1925. С. 75.
23. Пермикин Б.С. Указ. соч. С. 47.
24. Мальцев Ю.П. К истории белого рейда на Талабские острова // Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников: (Материалы 2-й международной конференции]. Псков, 2005. С. 9-16.
25. Гершельман А.С. Указ. соч. [Ч.] 1. С. 46.
26. Пермикин Б.С. Указ. соч. С. 50, 121.
27. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 14. Л. 7.
28. Там же. Д. 13. Л. 8 об.
29. Директивы командования фронтов Красной Армии (1917-1922 гг.). Т. 1. М., 1971. С. 247.
30. Смирнов К.К. Начало Северо-Западной армии // Белое Дело: Летопись Белой Борьбы. [Кн.] 1. [Берлин], [1926]. С. 129.
31. Фабрициус Я.Ф., Травинский. Указ. соч. С. 253.
32. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 13. Л. 6.
33. Гершельман А.С. Указ. соч. [Ч.] 1. С. 27.
34. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 14. Л. 7; ср.: Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 40.
35. Директивы командования фронтов... Т. 1. С. 248.
36. Фабрициус Я.Ф., Травинский. Указ. соч. С. 253.
37. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 13. Л. 8.
38. Там же. Л. 6 об.-7.
39. Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 48-49.
40. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 13. Л. 7 об.-8.
41. ГА РФ. Ф. Р-6462. Оп. 1. Д. 24. Л. 14.
42. Там же. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 348. Л. 9.
43. Пермикин Б.С. Указ. соч. С. 51, 162.
44. Авалов П.М. Указ. соч. С. 80, 81.
45. Смирнов К.К. Указ. соч. С. 134.
46. Авалов П.М. Указ. соч. С. 81.
47. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 22. Л. 2 и об.
48. Пилкин В.К. В Белой борьбе на Северо-Западе России: Дневник, 1918-1920. М., 2005. С. 224.
49. Авалов П.М. Указ. соч. С. 80.
50. ГА РФ. Ф. Р-5881. Он. 2. Д. 348. Л. 19-20.
51. Там же. Л. 17.
52. Интервенция на Северо-Западе России, 1917-1920 гг. СПб., 1995. С. 133, 134.
53. ГА РФ. Ф. Р-6462. Он. 1. Д. 24. Л. 4 об.
54. Там же. Лл. 4 и об., 5 об.
55. Гершельман А.С. Указ. соч. |Ч.| 1. С. 47.
56. Авалов П.М. Указ. соч. С. 89.
57. ГА РФ. Ф. Р-5881. Он. 2. Д. 348. Л. 21; Розенталь Р. Северо-Западная армия: Хроника побед и поражений / Пер. с эстонского. [Таллин]. [2012]. С. 32.
58. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 11. Л. 2.
59. ГА РФ. Ф. Р-6462. Оп. 1. Д. 15. Л. 4 об.
60. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 11. Л. 4.
61. Розенталь Р. Указ. соч. С. 33.
62. Иванов Н.Н. О событиях под Петроградом в 1919 году // Архив Гражданской войны. Вып. 1. Берлин, [б. г.]. С. 155 (приложения).
63. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 11. Л. 1.
Война и оружие. Труды IV-й Международной научно-практической конференции. 15-17 мая 2013 года. Часть II. Спб, 2013. С.393-406
Предыдущие ссылки по теме.
1. http://ru-history.livejournal.com/3498117.html
2. http://ru-history.livejournal.com/3551597.html
3. http://ru-history.livejournal.com/3552661.html
4. http://voencomuezd.livejournal.com/456193.html
5. http://voencomuezd.livejournal.com/590403.html
6. http://voencomuezd.livejournal.com/590403.html
7. http://voencomuezd.livejournal.com/613041.html
8. http://voencomuezd.livejournal.com/614803.html
9. http://voencomuezd.livejournal.com/621427.html
10. http://voencomuezd.livejournal.com/629361.html
11. http://voencomuezd.livejournal.com/744543.html
Кое-что новое есть, конечно, хотя я ждал чего-то большего. Как всегда, картина на основе уже известных мемуар из Дома Солженицина, кое-что из ГА РФ.
А.С. Кручинин (Москва)
С.Н. БУЛАК-БАЛАХОВИЧ И БАЛАХОВЦЫ В БОРЬБЕ ЗА ПСКОВ ОСЕНЬЮ 1918 ГОДА
1. Псков при немцах. Для разворачивания Белого движения на Северо-Западе России, колыбелью которого стала Псковская губерния, крайне существенным и во многом даже определяющим фактором было присутствие в этом регионе германских оккупационных войск, после своего наступления в феврале - марте 1918 г. установивших демаркационную линию с РСФСР сразу же за восточной окраиной Пскова. Вокруг города германцы соорудили внушительные заграждения, так описанные очевидцем: «У рогатки на заставе стоит немецкий пост. В обе стороны от него бегут три ряда колючей проволоки. В среднем ряду на кольях белеют фарфоровые чашки: здесь пущен электрический ток. Пугают грозные черные доски, развешанные по проволоке, с начертанными на них белыми черепами, костями, красными стрелами и надписями на русско-немецком языке (так в первоисточнике - А. К.), так широко вещающими: «прикосновение смертельно!» Это заграждение и эти немецкие посты кольцом охватывают Псков <...>. Всех постов - 8» (1).
Однако угрожающие черепа и надписи не препятствовали проникновению во Псков советской агентуры: на всех постах «немецкие солдаты пропускали, с платою от 2 до 5 рублей, любого из граждан. У немцев и во взятках была система» (2). Такой порядок стал следствием разложения оккупантов, быстро почувствовавших себя «на мирном положении» (несмотря на продолжавшуюся на Западном фронте войну) и начавших «заниматься товарообменом и торговлей»: «Они продавали шнапс, электрические фонарики и батарейки, бритвы и т. п. чепуху, а покупали мыло, муку и вообще продукты первой необходимости. <...> С особенной жадностью немцы набрасывались на мануфактуру...» (3). Будучи заинтересованным в поддержании притока отовсюду продавцов на псковский рынок, столь волновавший их солдат, германское командование наряду с этим крайне подозрительно относилось к русским офицерам, обращавшимся с просьбами разрешить формирование хотя бы местной самообороны.
Помимо общей враждебности немцев к русским национальным силам (в отличие от готовой на любые уступки РСФСР), существуют и другие причины этого. Наименее обеспеченная, наиболее активная, ненавидящая большевиков и в определенной степени авантюристично настроенная часть офицерства, устремившаяся бы в такие формирования, конечно, не усидела бы за германскою проволокой и партизанскими действиями против красных не только сорвала бы процветавшую во Пскове торговлю, но, вероятно, и вызвала бы дипломатические осложнения между союзниками - Германией и РСФСР. Примером является краткая история «небольшого отрядика, человек 20-25» с одним пулеметом, сформированного предположительно в конце лета 1918 г. «Немцы всячески укрощали военный пыл этого отряда, - вспоминал один из офицеров. - Так, например, капитан Клеван, начальник и организатор этого отряда, предложил - взять станцию Торошино <...>. Ввиду того, что торошинцы могли знать всех участников отряда (а у большевиков вследствие этого появилось бы основание обвинить немцев в нарушении мирных договоренностей - А. К.), решено было идти наступать в масках. Псковские гимназистки принялись шить маски, и вскоре весь отряд мог щеголять в изящных черных масках, в которых можно было показаться на любом костюмированном вечере или бал-маскараде»; однако немцы запретили эту авантюрную диверсию на советской территории и рекомендовали Клевану и его подчиненным отправиться на Дон, где формировалась монархическая «Южная Армия» (4) (Клеван впоследствии вернулся во Псков). Настроения германского командования принципиально изменились лишь к октябрю, по причинам, изложенным в первом приказе «Отдельному Псковскому Добровольческому Корпусу».
«Ввиду крайне тяжелого положения частей Псковской и Витебской губерний, которые по очищении их, согласно дополнительного договора к Брест-Литовскому мирному договору, германскими войсками подвергнутся вторжению большевистских банд, - писал 12 октября в этом приказе генерал А.Е. Вандам, - я, по приглашению /393/ представителей Псковской и Витебской губерний, решил встать во главе предположенных к формированию вооруженных сил и временно на правах диктатора вступить в управление частями Псковского, Островского, Люцинского, Режицкого и Двинского уездов по очищении таковых германскими войсками» (5). У этого решения, впрочем, была своя предыстория...
2. Белый Псков и «красные» конники. В приглашении Вандама на пост командующего формируемыми добровольческими частями немалую роль сыграл человек, пришедший во Псков из-за демаркационной линии, с советской стороны, - штабс-ротмистр Борис Сергеевич Пермикин (распространены ошибочные варианты написания его фамилии: «Пермыкин», «Перемыкин» и др.). Ранее он состоял в тайной антибольшевистской организации, связываемой в исторической и мемуарной литературе с именем генерала А.В. фон Шварца, «пытавшегося под лозунгом "Армия вне политики" воссоздать Русскую Армию для борьбы с немцами, занявшими в то время Прибалтику. При приближении белых эти полки должны были перейти на их сторону» (6). Однако планы заговорщиков сорвались, на организацию обрушились удары, а ее членам пришлось спасаться. Шварцу удалось выехать на Украину, а Б.С. Пермикин со старшим братом Всеволодом и поручиком Владимиром Видякиным, скрываясь от преследований, бежали в Лугу, где штабс-ротмистр Станислав Никодимович Булак-Балахович формировал красноармейский конный полк (7).
Эта часть (в источниках и литературе встречаются названия «Отряд имени атамана Пунина» (8), «1-й Лужский партизанский конный полк» (9), «3-й Петроградский кавалерийский полк» (10), «Особый конный дивизион» (11), «Особый конный полк» (12), - по-видимому, речь идет об одном и том же) вообще была прибежищем офицеров, враждебно относившихся к Советской власти и исподволь готовившихся к борьбе против нее. Видякин, скрывавшийся под фамилией «Ревдинский», был зачислен во «взвод особого назначения» (разведывательный), а старший Пермикин, под своей собственной фамилией, принял командование этим взводом (13). Место, занимаемое в полку Пермикиным-младшим (возможно, он уже тогда пользовался псевдонимом «Орлов», под которым работал позже (14)), неизвестно, сам же он через много лет в мемуарах приписывал себе едва ли не определяющее влияние на Балаховича, якобы и приведшее командира полка в лагерь контрреволюции: «Я /394/ убедил Балаховича, что он только "калиф на час". Балахович согласился принять в его дивизионы несколько моих знакомых офицеров, а также пропускать их в Псков. Я стал посылать офицеров - все бывшие студенты - и в деревни за Псков для работы среди крестьян» (15) (впрочем, это заявление кажется нам преувеличением).
К осени тучи начали сгущаться и над Особым полком: дозорную службу у демаркационной линии (с возможностью подпольной работы) грозило сменить вынужденное участие в междоусобной войне. 14 сентября начальник Полевого штаба РВСР Н.И. Раттэль отдал распоряжение: «конный полк со взводом артиллерии, конной пулеметной командой и саперной командой» направить «[через] Москву в Козлов для дальнейшего направления в пункт по указанию военрук[а] Южного участка Чернавина»; как поясняли при передаче телеграммы в штаб 3-й Петроградской дивизии, куда входил Особый полк, «речь идет о конном полке, формируемом Балаховичем, который и надлежит вам немедленно отправить» (16). Балаховича такая перспектива сильно беспокоила, и он жаловался генералу Г.И. Гончаренко на положение, в котором очутился: «Усмиряй мужичье, не то на Волгу пошлем против чехов!.. Или на Дон, против деникинских белогвардейцев!..» - «а главное, малейшая пустяковина, - "к стенке!"» (17).
Подозрения у властей вызывал и состав Особого полка, однако, по утверждению советского автора, Балаховичу удалось установить «тесную связь с контрразведкой штаба 4-й [Петроградской] дивизии» (18), а в результате - получить возможность хорошо ориентироваться во внутренней обстановке (один из ближайших соратников Балаховича, полковник-артиллерист Д. Смирнов, свидетельствует, что разведка в полку была поручена младшему брату командира, штабс-капитану Иосифу Балаховичу (19); он же впоследствии вел переговоры с представителями Псковского корпуса (20)). Вероятно, в конце сентября - начале октября, с получением из-за демаркационной линии сведений о разворачивающейся во Пскове работе по формированию русских частей, было принято решение наладить с ними контакт.
Во Псков были тайно переправлены Видякин-Ревдинский и Пермикин-Орлов, а возможно, и ряд других офицеров из взвода особого назначения, который после этого пришлось расформировать (Всеволод Пермикин принял 1-й эскадрон) (21). Явившись к организаторам будущего Псковского корпуса (ротмистры /395/ Лейб-Гвардии Кирасирского Ее Величества полка В.Г. фон Розенерг и Г.А. Гоштовт, полковник Лейб-Гвардии Финляндского полка барон Н.Е. Людинкгаузен-Вольф и др.), Видякин подробно рассказал о составе и истории балаховского полка и сообщил о готовности его присоединиться к русским добровольческим формированиям (22). Пермикин же, быстро оценивший ситуацию («псковичам нужен был генерал» для возглавления нового корпуса), очевидно, строил далеко идущие планы.
«Взяв представителей от города Пскова, - вспоминал он, - я их повез в будущую Эстонию в имение моего двоюродного брата, генерала графа Петра Стенбока, <...> чтобы этот боевой офицер возглавил наши формирования. У него жил Генерального штаба генерал Вандам, женатый на его сестре. К сожалению, Стенбок решил, что Вандам, занимавшийся до Первой мировой войны политикой и написавший книгу о союзе России с Германией (за что он ушел в отставку), будет лучше него. Долгие колебания генерала Вандама заставили меня вернуться в Псков без него, но представители Пскова все же его уговорили и привезли» (23).
3. Переход Пермикина. Командование Псковского корпуса склонялось к мысли о необходимости планомерной организационной работы, но дерзкие и отважные молодые офицеры этим удовлетвориться не могли и практически сразу же начали совершать партизанские набеги на советскую территорию. Самой известной из таких операций стала предпринятая около 21 октября экспедиция Пермикина-Орлова на Талабские острова (Псковское озеро, вблизи его восточного берега), ликвидация местных большевиков и формирование отряда из населявших острова рыбаков (24). На болотистом берегу озера, напротив островов, отделенный от них расстоянием примерно в десять верст по прямой линии, располагался Спасо-Елеазаров монастырь, в котором был размещен 1-й эскадрон Особого конного полка Балаховича. Командовал эскадроном, как мы помним, старший из братьев Пермикиных.
«Связь между братьями была полная, так что в отношении вооруженных действий со стороны красных бояться не приходилось», -свидетельствовал современник со слов Бориса Пермикина (25), который впоследствии вспоминал: «Когда приехали из Петрограда комиссары в один из дивизионов Балаховича и потребовали открыть по островам огонь из орудий, все снаряды перелетали через острова (учитывая дистанцию и дальнобойность русских трехдюймовок, /396/ С.Н. Булак-Балахович и балаховцы в борьбе за Псков осенью 1918 г. правильнее говорить не о перелетах, а о недолетах - А. К.). На островах мы жгли большие костры, изображая пожары. Когда они (комиссары - А. К.) хотели арестовать офицеров, то были сами арестованы, и один дивизион с артиллерией перешел в Псков»; более того, Пермикин-младший утверждал, будто именно Пермикин-старший этим поступком «заставил и Балаховича с другим его дивизионом через несколько дней перейти к белым» (26). На самом же деле история перехода во Псков 1-го эскадрона (а не дивизиона) Особого полка заслуживает более внимательного рассмотрения.
Анонимный автор неоконченного очерка «Формирование Северной Армии», следуя за собранными им показаниями современников и подчеркивая «невыдержанность» B.C. Пермикина, описывал эти события как совершенно спонтанные и даже нарушавшие общий план антисоветского выступления. В монастыре же, согласно этой версии, 26 октября произошло следующее:
«В Елизаров монастырь <...> прибыла проверочная комиссия. Во время выпивки один из комиссаров встал и поднял чарку "за здоровье советской власти". Есаул Пермыкин не выдержал и ответно крикнул:
- За здоровье белых и генерала Ван дама [,] ура! Комиссары заволновались, а Пермыкин, схватив шашку и револьвер, крикнул вестовому и подоспевшим солдатам:
- Тишка, бей их! Меня хотят арестовать. Не выдавай, братцы. Солдаты связали комиссаров, сели по коням и отправились с пленниками в Псков» (27)
В этом случае речь должна была бы идти не о «невыдержанности», а о преступном легкомыслии, ибо последовавший переход совершался в спешке, если не в панике, и уж точно - неорганизованно: забрав с собою два орудия, Пермикин бросил зарядные ящики (их удалось вывезти во Псков Пермикину-младшему, сделавшему набег с островов на берег) (28). Балаховцы еще сумели разоружить роту советского 16-го Гдовского полка, которая могла помешать переходу (29), но и сами были, по-видимому, обескуражены всем происходящим. Современник через несколько лет так описывал их появление в городе: «...Псков вдруг наполнился шумом и гамом. На улицах появились какие-то субъекты, одетые в красноармейскую форму, с развевающимися лохматыми шевелюрами и наглыми манерами»; «по улицам без толку скакали всадники, сидящие на хороших конях, и громко перекликались со своими товарищами, /397/ не обращая ни на кого никакого внимания» (30). А дополнительный свет на историю перехода Пермикина проливает статья тогдашних военкома Я.Ф. Фабрициуса и командира батареи Травинского.
Согласно им, «однажды Перемыкин, будучи пьян, поспорил с коммунистами. Последние заявили ему, что при желании они могут отправить его, Перемыкина, и любого из командиров на Гороховскую (правильно - «на Гороховую»; улица в Петрограде - А. К.) в ВЧК. Перемыкин тут же пристрелил одного из коммунистов. Сознавая, что это убийство будет иметь для него дурные последствия. Перемыкин со спровоцированными им красноармейцами своего отряда переходит в Псков к белым...» (31). Поскольку еще один советский источник, уже современный событиям, также говорит о «празднестве», во время которого вспыхнул конфликт, можно предположить, что командированные в полк коммунисты действительно начали куражиться (и даже намекать, «не является ли командир 1-го эскадрона тем самым Пермикиным, которого искали в Петрограде» (32)). Разговор, вероятно, дошел до той стадии, когда оружие начинает стрелять само, и вопрос лишь - кто первый его вытащит. Первым успел Пермикин, и на следующий день, 27 октября, его конники, слегка ошалевшие, уже въезжали на улицы Пскова.
4. Переход Балаховича. В Северо-Западной Армии поговаривали, что Станислав Балахович «перешел на белую сторону» не столько в результате собственного решения, сколько «под давлением своих офицеров» (33). О колебаниях командира Особого конного полка как будто говорит и заметный интервал между конфликтом в Елеазаровом монастыре (26 октября) и днем, когда остатки полка во главе с братьями Балаховичами также двинулись к демаркационной линии (6 ноября). Что же известно об этом периоде?
Прежде всего, задержка в принятии решения могла быть связана просто с необходимостью менять планы действий, причем кардинально: существует версия, согласно которой первоначально предполагалось не уходить за демаркационную линию (то есть отступать с советской территории), а производить переворот в местах стоянок, расширив плацдарм до линии Гдов - Луга (34) (за чем естественно должно было бы последовать наступление русских войск из Пскова в волости, быть может, уже подготовленные для антибольшевистских выступлений и мобилизации). Теперь же, вследствие выходки старшего Пермикина, силы резко уменьшились, а большевики, напротив, наращивали свои: из Петрограда в Москву /398/ сообщалось, что «образован полевой революционный штаб в Луге с подчинением ему всей 3[-й] Петроградской дивизии, Чудской флотилии и красноармейских частей Гдовского, Лужского и Псковского уездов и пограничной охраны. Указанные уезды и участки железных дорог объявлены на осадном положении. Из Петрограда в распоряжение революционного штаба направлены две роты с пулеметами, полтора эскадрона, артиллерийский взвод, пулеметный броневик» (35). Одновременно от Балаховича требовали клятв в верности Советской власти и перевода ослабленного полка в Петроград.
Другой причиною заминки могло оказаться ожидание достоверных сведений из-за демаркационной линии: доходили слухи, охотно подхватываемые на советской стороне, не только о разоружении во Пскове эскадрона Пермикина, но и о заключении его в тюрьму (36). На самом деле, после кратковременного разоружения и, возможно, первичной фильтрации, эскадрону (как впоследствии и остальным подразделениям балаховцев) помещения каторжной тюрьмы были предоставлены <...> для квартирования (37): место неприветливое, но иного, очевидно, в переполненном штабами и отрядами городе не нашлось.
Собрав тайное совещание с четырьмя наиболее доверенными офицерами, братья Балаховичи решили во исполнение требований советского командования отправить в Петроград солдат, в верности которых они сомневались, «негодные повозки, двуколки и нескольких больных лошадей» (38), самим же прорываться во Псков. О прорыве приходилось говорить, поскольку подтягивавшиеся красные войска начинали занимать полосу между станциями Струги-Белые и Торошино, образуя заслон на кратчайшем пути из Луги, где стоял штаб Балаховича, к демаркационной линии. Присоединившись к собранным остаткам полка, Балахович в ночь на 6 ноября, уклонившись к югу и обойдя заслон, вышел ко Пскову не с северо-востока, а с востока, от станции Карамышево (39).
Красная конница силами свыше эскадрона бросилась в погоню, а тем временем движение балаховцев сильно замедлилось: дорога, «когда-то сделанная из бревен, потонула в болоте, и местные крестьяне с большим трудом перевели Балаховича и его людей, местами в грязи по пояс, на большую проселочную дорогу». Настигая хвост уходящей колонны, красные сделали попытку атаковать, но, увязая в трясине и неся потери от открытого балаховцами огня, вынуждены были прекратить преследование (40). Отряд благополучно добрался до Пскова и составил значительную долю сооравшихся там сил (к 20 ноября по официальной сводке штаба корпуса: 42 офицера, 6 военных чиновников и 398 солдат, большею частью конных, при 10 пулеметах и 2 трехдюймовых орудиях с тремя сотнями снарядов; всего же во Пскове насчитывалось 478 офицеров и 1708 солдат (41)).
5. Псковская смута. Впечатление, произведенное балаховцами на командование корпуса, оказалось двойственным. С одной стороны, после их перехода появилась своя конница, очевидно лихая и, в отличие от большинства остальных частей, до известной степени крепко сколоченная; с другой, - очутившись на свободе после долгих месяцев рискованной «двойной жизни» в РСФСР, многие партизаны не могли сдержать широту своей натуры, а кое-кто, вероятно, и сомневался, правильно ли сделал, уйдя от красных, и был податливым элементом для подпольной советской пропаганды. Всеволод Пермикин, утвержденный в чине подъесаула (Балахович-старший - в чине ротмистра), рассказывал, быть может, бравируя и преувеличивая, о своих методах искоренения недовольства (не очень понятно, правда, до или после перехода): «Построил отряд, вызвал взвод и объявил: если вы недовольны мной, стреляйте в меня, и приказал стрелять, взвод растерялся, тогда он (Пермикин - А. К.) приказал выйти зачинщикам, вышло три красно-индейца (так называли их во Пскове), и подъесаул пристрелил их на глазах у отряда из браунинга» (42). Главная угроза смуты и дезорганизации, однако, исходила не снизу, а сверху, не от балаховской вольницы, а от старшего командования и приближенных к нему офицеров.
Борис Пермикин, чей авторитет во Пскове сразу возрос после захвата Талабских островов, через много лет отмечал в мемуарах: «Только люди исключительно волевые и обладающие максимальным духом предприимчивости были способны вести гражданскую войну», - и вспоминал свое разочарование в 1918 г.: «Вандам оказался нерешительным человеком и не понимающим самого главного: психологии Гражданской войны (подчеркнуто в первоисточнике - А. К.)», в частности, не поддержавшим проектов Пермикина об объявлении мобилизации (43). Так же думали и многие другие офицеры, и недовольство вылилось, по-видимому, в провокацию (поскольку о пристрастии Вандама к спиртному вроде бы ничего не известно): генерал, «возвращаясь 15-го ноября с ужина в отряде /400/ Булак-Балаховича, где его слишком усиленно чествовали, зашел на семейный вечер в «Пушкинский дом» (сноска первоисточника: «"Пушкинским домом" называлось Дворянское собрание в гор[оде] Пскове» - А. К.) и там своим поведением дал повод к разговорам о его несоответствии должности командующего корпусом». Повод годился и для более решительных действий, и на следующий день «два племянника генерала Вандам[а]» - братья Пермикины - доложили ему о фактически выраженном офицерством недоверии (44).
Упоминание «ужина в отряде Булак-Балаховича» настораживает, а другие утверждения, встречающиеся в мемуаристике, и вовсе звучат обвинительным актом: «Все корни заговора вели начало из отряда Балаховича и, по-видимому, единственной целью имели выдвижение его на пост командующего»; «дерзость балаховских офицеров дошла до того, что они нагло требовали назначения на должность командующего армией своего "батьки" Балаховича» (45). Другой современник, однако, свидетельствовал (опираясь, скорее всего, на рассказы или воспоминания такого осведомленного участника событий, как ротмистр Розенберг): «Сам ротмистр Булак-Балахович не принимал [в этом] никакого участия и был против назначения его командующим корпусом, о чем он совершенно открыто и заявил. Старались же провести его в командующие некоторые из офицеров, надеясь, что с этой переменой изменится и их положение к лучшему и им удастся играть руководящую роль» (46).
Последнее очень похоже на правду: ряд офицеров, к которым прочно приклеится кличка «балаховцев» (Видякин, старший Пермикин, сотник Аксаков, штабс-ротмистр Щуровский), вскоре перебегут от «Батьки» к генералу А.П. Родзянко с тою же целью: продвигать его на командные посты и самим оставаться закулисными манипуляторами (47). Следует сказать, что в этом они преуспели - так, поручик Видякин в недалеком будущем окажется полковником, - причем генерал Вандам (с июня 1919 г. - начальник штаба Северо-Западной Армии) не изменил своего благожелательного отношения к тем, кто «свергал» его в ноябре 1918-го, и адмирал В.К. Пилкин (близкий помощник Н.Н. Юденича) писал о нем в дневнике: «И все-таки Вандам не очень хороший человек: провел в дежурные генералы Ведякина (так в первоисточнике - А. К.), не то родного, не то приемного сына, каналью ужасного и всего-то состоящего на службе не то пять, не то шесть лет. Потом покровительствует /401/ Пермикиным, не то племянникам, не то другим каким-то родственникам» (48). Но если мотивы «балаховцев-переворотчиков» в общем понятны, то каковы были мотивы Балаховича, отказавшегося от выдвижения собственной кандидатуры и, вероятно, разочаровавшего своих слишком рьяных сторонников?
Прежде всего, нельзя отвергать самого простого объяснения: заслуженно высоко оценивая себя как партизанского командира, «Батька» в тот период еще не решался брать под начало крупные соединения. Но есть и другая немаловажная составляющая: «свержению» Вандама активно содействовали... представители германского командования, поддерживавшие даже идею о созыве для этого «общего собрания всех [русских] офицеров» (49). Германофоб Балахович, и на советской службе продолжавший поддерживать тайные контакты с военными миссиями Антанты, вполне мог сразу же почувствовать недоверие к действиям «немецкой руки» и отказаться участвовать в инспирируемом ею перевороте.
Мотивы же немцев представляются довольно очевидными: не разрушая полностью русских формирований, внести в их командование смуту; предоставить Псковскому корпусу роль щита, на который обрушились бы большевистские удары, но не давать ему укрепиться и развернуться, поскольку русское командование подняло бы вопрос об использовании в качестве базы Курляндии, которую немцы надеялись оставить за собой. С таким ненадежным «союзником» корпусу и предстояло встретить советское наступление.
6. Бой, поражение, отступление. Ненадежность германского союзника определялась не только двуличием командования, но и тем, что после окончания Мировой войны и начала революции в Германии офицерство оккупационных частей все больше утрачивало контроль над солдатами: «Немецкие солдаты продолжали увозить из Пскова все, до детских кроватей включительно, они теперь продавали пулеметы, винтовки, револьверы и лошадей, <...> алчность и желание вернуться домой, вот что руководило теперь ими» (50). А между тем после аннулирования большевиками Брест-Литовского договора (13 ноября) следовало ожидать уже не переноса демаркационной линии, а наступления советских войск.
По сведениям разведки Псковского корпуса, группировка противника насчитывала «8000 штыков, 300 сабель и 42 орудия, 2 броневых машины и бронированных поезда» (51). Это было преувеличением - по советским данным, здесь сосредотачивалось «5400 штыков /402/ и сабель, 22 орудия, один бронепоезд и броневик» и «местные отряды, сформированные Карамышевским и Торошинским военревкомами» (52) (хотя орудий, установленных на железнодорожных платформах, было, похоже, больше). Но и в этом случае перевес оказывался на стороне частей Красной Армии, тем более, что наступать им следовало вдоль сходящихся железных дорог (Луга - Торошино - Псков и Старая Русса - Карамышево - Псков). Командование Псковского корпуса, который теперь возглавлял полковник Г.Г. фон Неф, приняло решение об активной обороне: «отогнать красных, поднять крестьян <...> и, укрепившись на новой линии, продолжать спешно свое формирование» (53). Почти все наличные силы объединялись под началом подполковника Генерального Штаба Д.Р. Ветренко. Для противодействия еще не разведанной советской группировке его отряд концентрировался у почтовой станции Кресты, причем значительный участок позиций вокруг Пскова оставался прикрытым только «союзными» немецкими войсками.
Именно последние сыграли роковую роль во время начавшегося 25 ноября боя, открыв фронт красным, беспрепятственно проникшим в город. Другим враждебным поступком стало лишение защитников Пскова их единственного бронепоезда, который немцами был тайком «прицеплен к товарному поезду и увезен в Валк». Обвиняли их и в отказе передать на Талабские острова Борису Пермикину приказ высадить десант и действовать в тылу правого фланга красных (54), но, правда, и о самом Пермикине впоследствии говорили, «что он, щадя своих солдат, отходил, не предупреждая соседей», то есть подчас действовал самовольно и в ущерб общей задаче (55); так и отказ от десанта мог стать результатом оценки Пермикиным обстановки (через несколько дней он ушел с отрядом с Талабских островов на кораблях белой Чудской флотилии). «Отошел, не предупреждая», и Всеволод Пермикин, назначенный «военным полицмейстером Пскова» и уведший из города свой отряд в 90 всадников вопреки распоряжениям штаба (56).
Глубокую диверсию предполагалось произвести и за левым флангом красных, для чего от Крестов в обход двинулся конный отряд Балаховича. Позже сам Балахович и служивший в штабе корпуса подпоручик Зацкий (Зацкой?) независимо друг от друга свидетельствовали о захвате станции Карамышево, штаба одного из красных полков, денежного ящика, пленных и обоза (57). Однако продвижение в советский тыл оказалось... слишком глубоким (около 25 /403/ верст) и не успело непосредственно отразиться на ходе боя вблизи Крестов, а быстрое падение города предопределило общее поражение Псковского корпуса. Командующий, штаб, начальник штаба, резервы и отряд полковника Ветренко (вытягивавшийся из боя) отходили порознь, не имея между собою связи и оставив без связи отряд Балаховича, который утром 26 ноября обнаружил, что мимо него, уже без боя, на Псков двигаются советские части (58). Не ввязываясь более в стычки, Балахович скрытно, уклоняясь к югу, перешел шоссе Псков - Остров, а затем - вброд - реку Великую и двинулся на Изборск.
Отступление корпуса было чрезвычайно тяжелым. Местное население, под влиянием просачивавшейся с советской стороны пропаганды, еще не зная об уготованных ему комбедах и продотрядах, готово было выместить на русских войсках все недовольство германской оккупацией. Один из участников отступления вспоминал: «В целом ряде деревень (Дитятино, Гнилище, Дубник) крестьяне цепями залегали вдоль дорог и, науськанные большевистскими агитаторами, встречали «баронские банды» пулеметно-ружейным огнем. <...> В этом растревоженном муравейнике, когда отовсюду был фронт, даже раненые принимали участие в боях, прямо из телег открывая стрельбу по наступающим, сплошь да рядом получая новые раны, ибо и обоз был под обстрелом» (59). Балаховцами, не сразу нагнавшими отряд Ветренко и двигавшимися за ним в некотором отдалении, начинало овладевать ожесточение, вылившееся в убийства захваченных ранее пленных. Один из офицеров балаховского отряда считал, что вид оставленных вдоль дороги тел расстрелянных «надолго отбил охоту у красноармейцев переходить к белым» (60); другой утверждал, что многие пленные были сразу же поставлены в строй и приняли участие в расстрелах тех, кого сами же выдали как активных приверженцев большевизма (61). Как бы то ни было, в дальнейшем военнопленные традиционно являлись одним из главных резервов пополнения балаховских частей, а сам «Батька» хвастался, что, «получая красных, тотчас поворачивал их против красных» (62).
События октября - ноября 1918 г. для отряда Балаховича представляются, в сущности, цепью неудач: плохо организованный и поспешный переход во Псков, интриги и неумное политиканство некоторых офицеров, оказавшийся безрезультатным рейд по красным тылам и тяжелое отступление. Тем не менее, именно в этот /404/ период сплачивается ядро балаховцев и укрепляется авторитет их начальника, складывается своеобразная репутация «Батьки и его сынков», о которой так писал офицер, в их рядах прошедший с боями от Пскова до Гатчины: «Солдаты на первый взгляд, откровенно говоря, производили впечатление весьма темных личностей, но я уверен, что если бы вся армия состояла из таких воинов, Петроград несомненно сменил бы красный флаг на трехцветный» (63).
1. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. Р-6462. Он. 1. Д. 13. Л. 3-4.
2. Там же. Ф. Р-5881. Он. 2. Д. 348. Л. 8.
3. Там же. Д. 426. Л. 8 об.-9.
4. Там же. Л. 12 об.-13 об.
5. Там же. Ф. Р-6462. Он. 1. Д. 24. Л. 13 об.
6. Гершельман А.С. В рядах добровольческой Северо-Западной Армии: Вооруженная борьба с III-им Интернационалом, 1919 год. [Ч.] 1. М., 1997. С. 46.
7. Дом Русского Зарубежья им. А. Солженицына (ДРЗ). Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 13. Л. 4.
8. Российский государственный архив Военно-Морского Флота (РГА ВМФ). Ф. Р-1623. Он. 1. Д. 2. Л. 13.
9. Фабрициус Я.Ф., Травинский. Две измены // Гражданская война, 1918-1921. Т. 1: Боевая жизнь Красной Армии. М., 1928. С. 251.
10. Корпатовский Н.А. Борьба за красный Петроград (1919). Л., 1929. С. 37.
11. РГА ВМФ. Ф. Р-1623. Он. 1. Д. 1. Л. 21.
12. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 13. Л. 2 об.
13. Там же. Л. 4 и об.
14. Гершельман А.С. Указ. соч.[Ч.] 1. С. 46.
15. Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной: Из записок 1912-1959 гг. М., 2011. С. 46.
16. Телеграмма из штаба 4-й Петроградской в штаб 3-й Петроградской дивизии от 15 сентября 1918 г. за № 671. Автор благодарит А.В. Ганина, любезно предоставившего фотокопию телеграммы, хранящейся в частном архиве.
17. Галич Ю. [Гончаренко Г.И.]. Красный Хоровод. Кн. 1. Рига, 1929. С. 138, 142.
18. Дроздов В. Балахович в Пскове // Спутник большевика. Псков, 1926. № 10—11 (62-63). С. 68.
19. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 13. Л. 5 и об.
20. Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 40.
21. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 13. Л. 5 об.
22. Авалов П.М. [Бермондт П.Р.]. В борьбе с большевизмом. Глюкштадт; Гамбург, 1925. С. 75.
23. Пермикин Б.С. Указ. соч. С. 47.
24. Мальцев Ю.П. К истории белого рейда на Талабские острова // Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников: (Материалы 2-й международной конференции]. Псков, 2005. С. 9-16.
25. Гершельман А.С. Указ. соч. [Ч.] 1. С. 46.
26. Пермикин Б.С. Указ. соч. С. 50, 121.
27. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 14. Л. 7.
28. Там же. Д. 13. Л. 8 об.
29. Директивы командования фронтов Красной Армии (1917-1922 гг.). Т. 1. М., 1971. С. 247.
30. Смирнов К.К. Начало Северо-Западной армии // Белое Дело: Летопись Белой Борьбы. [Кн.] 1. [Берлин], [1926]. С. 129.
31. Фабрициус Я.Ф., Травинский. Указ. соч. С. 253.
32. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 13. Л. 6.
33. Гершельман А.С. Указ. соч. [Ч.] 1. С. 27.
34. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 14. Л. 7; ср.: Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 40.
35. Директивы командования фронтов... Т. 1. С. 248.
36. Фабрициус Я.Ф., Травинский. Указ. соч. С. 253.
37. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 13. Л. 8.
38. Там же. Л. 6 об.-7.
39. Корнатовский Н.А. Указ. соч. С. 48-49.
40. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 13. Л. 7 об.-8.
41. ГА РФ. Ф. Р-6462. Оп. 1. Д. 24. Л. 14.
42. Там же. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 348. Л. 9.
43. Пермикин Б.С. Указ. соч. С. 51, 162.
44. Авалов П.М. Указ. соч. С. 80, 81.
45. Смирнов К.К. Указ. соч. С. 134.
46. Авалов П.М. Указ. соч. С. 81.
47. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 22. Л. 2 и об.
48. Пилкин В.К. В Белой борьбе на Северо-Западе России: Дневник, 1918-1920. М., 2005. С. 224.
49. Авалов П.М. Указ. соч. С. 80.
50. ГА РФ. Ф. Р-5881. Он. 2. Д. 348. Л. 19-20.
51. Там же. Л. 17.
52. Интервенция на Северо-Западе России, 1917-1920 гг. СПб., 1995. С. 133, 134.
53. ГА РФ. Ф. Р-6462. Он. 1. Д. 24. Л. 4 об.
54. Там же. Лл. 4 и об., 5 об.
55. Гершельман А.С. Указ. соч. |Ч.| 1. С. 47.
56. Авалов П.М. Указ. соч. С. 89.
57. ГА РФ. Ф. Р-5881. Он. 2. Д. 348. Л. 21; Розенталь Р. Северо-Западная армия: Хроника побед и поражений / Пер. с эстонского. [Таллин]. [2012]. С. 32.
58. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Оп. 2. Д. 11. Л. 2.
59. ГА РФ. Ф. Р-6462. Оп. 1. Д. 15. Л. 4 об.
60. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 11. Л. 4.
61. Розенталь Р. Указ. соч. С. 33.
62. Иванов Н.Н. О событиях под Петроградом в 1919 году // Архив Гражданской войны. Вып. 1. Берлин, [б. г.]. С. 155 (приложения).
63. ДРЗ. Архив. Ф. 39. Он. 2. Д. 11. Л. 1.
Война и оружие. Труды IV-й Международной научно-практической конференции. 15-17 мая 2013 года. Часть II. Спб, 2013. С.393-406
Предыдущие ссылки по теме.
1. http://ru-history.livejournal.com/3498117.html
2. http://ru-history.livejournal.com/3551597.html
3. http://ru-history.livejournal.com/3552661.html
4. http://voencomuezd.livejournal.com/456193.html
5. http://voencomuezd.livejournal.com/590403.html
6. http://voencomuezd.livejournal.com/590403.html
7. http://voencomuezd.livejournal.com/613041.html
8. http://voencomuezd.livejournal.com/614803.html
9. http://voencomuezd.livejournal.com/621427.html
10. http://voencomuezd.livejournal.com/629361.html
11. http://voencomuezd.livejournal.com/744543.html