Советская газета об Одессе
Три советские заметки о белой Одессе. Интереснее первая, которая не столько о городе, сколько о живущих там писателях. Весьма ловко поддеты господа Бунин и Шмелев, еще до публикации их навязывших зубы зоологически-антикоммунистических книжек. Надо взять на заметку.
Парнас в Одессе.
Почетный академик Овсянико-Куликовский писал когда-то о стихах почетного академика Ивана Бунина.
— Они холодны и бесстрастны. Бунин не живет, а созерцает жизни. Читаешь его и становится досадно: да что же наконец расшевелит этого парнасца?
Овсянико-Куликовский может быть довольным — парнасец расшевелился, Россия не для холодных людей. Созерцанием теперь в ней не отделаешься, надо работать вместе с другими. Это не понравилось Бунинк. Созерцатель скрылся в Одессу, и созерцая, союзные вымпела, завывает отнюдь не бесстрастно.
— «Убей скота, низвергни демагога»!
Русский писатель, хотя бы и из почетных академиков, хотя бы и парнасского звания, приглашает палачей к насилию над русским народом. «Скотами» и «демагогами» он именует тех людей, которые не задумываясь над жертвами, борются за свободу родины, за освобождение к его рабского мира.
Парнасец разоблачился — и какая подленькая душонка выглянула наружу. Это не писатель, не человек стоящий выше других, а трусливый и скользкий обыватель, подсуживающий и брюзжащий из за угла. Пусть Россия будет залита кровью, пусть превратится она в пепелище, — Бунины огорчаться не станут. Они будут созерцать разрушение со своей почетной академической высоты, и воспевать прелесть его. Ведь ухитрился же тот же самый Иван Бунин написать целый ряд звучных сонетов о красоте «проклятых богом» солончаковых пустынь?
Не время теперь для Парнаса и для парнасцев. Время их никогда не вернется. Холодное созерцание было допустимо тогда, когда нельзя был ни говорить, ни даже думать об окружающем, — и не от Буниных мы ждали призывов к борьбе.
Не созерцание нужно народу, а созидание, нужны вдохновители, помощники, руководители в его творческой работе. Нам нужна красота, необходима художественная литература.
Гае же художники?
О судьбах русских писателей мы узнаем изредка из одесских газет. Они в огромном своем большинстве ударились вслед за Буниным в бегство. В момент величайшего подвига и величайшего мученичества родины они предпочли шмыгнуть в те щели, где тепло и не дует.
Писатели, оказывается, стали помещиками. Крымский берег усеян целой вереницей «литературных» имений.
Есть там поместье Сергеева-Ценского.
Есть именье Шмелева, есть именье Елпатьевского.
И Шмелев, беседуя с шустрым газетчиком из Одессы, жалуется:
— Мой виноградник остается невозделанным. Работать не хотят. Развратились.
Это Шмелев, немало «хороших» слов написавший о меньшем брате, и получивший за эти слова свой тоже весьма недурный виноградник. Одесский репортер шмелевское вино одобряет.
Разговор коснулся советской России и язык писателе окончательно развязался:
— Негодяи большевики! Я знаю, что немецкие деньги, на которые они работают, не были мифом предатели, несчастная Россия.
«И на нервном вице моего собеседника — умиляется одессит, — выразилось страдание.»
Еще бы не страдать. Ведь виноградничек-то останется не возделанным, если только писатель сам не возьмется за заступ.
Ругается и Куприн. Ругается и Андреев — в Гельсингфорсе.
Все дезертировали.
Жалеть ли об этом?
Мы радуемся всему, что выясняет взаимоотношение борющихся сторон. Ничего другого мы от этой литературы, кормившейся около либеральной буржуазии и ждать не могли. Холопская литература сбежала и вернуться мы ей не позволим.
Нам нужна не «красоты» обывательщины, не мутное созерцание и почетные академики, не парнас, а певцы, идущие в наших рядах, слагающие гимны борьбы, увлекающие на подвиг. И слов о «скотах» не будет в этих песнях свободных людей
Такую литературу не могли создать крымские виноделы.
Полозов.
Известия Вологодского исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов. №60. 16 марта 1919 г.
В отрезанном городе.
В городе царит жуткое настроение и со дня на день можно ждать открытого восстания рабочих против добровольческой армии. Почти во всех Одесских газетах открыто обсуждается вопрос о возможном падении города.
Столбцы Одесских газет полны интервью и бесед с генералами союзного командования, в которых хотя и утверждают, что городу не грозит никакой опасности, и что пример Николаева и Херсона ничего не значит, все же между строк можно понять, что положение города крайне тяжело.
В беседе с корреспондентом одной из Одесских газет генерал Бетелл сказал, что кадровые французские части находятся уже 4 года непрерывно на фронте, и желание их вернуться домой вполне законно.
На место их будут присланы из Франции отряды, состоящие из добровольцев и молодых новобранцев последних призывных сроков.
Однако весьма сомнительно, чтобы после пятилетней войны удалось бы завербовать сколько-нибудь внушительную массу людей, и надо предполагать, что величавая задача союзного командования так и не выйдет из области словесных разговоров.
Наиболее надежными и способными к бою из всех войск союзников, собранных в Одессе, являются польские легионеры. Все это фанатики, шовинисты, крайние юдофобы.
После прибытия польских частей в Одессу начались насилия над еврейским населением, которое живет изо дня в день под угрозой погромов и избиения, нелегко живется и русскому коренному населению. Польские патрули обложили поборами торговцев крестьян, приезжающих в город с продуктами, и взимают половину со всех входящих и выходящих из города.
С добровольческой армией союзники в боевом отношении вовсе не считаются и на позициях отрядам добровольцев отводят лишь малоответственные второстепенные задания. С каждым дней все более и более дает себя чувствовать отрезанность города и чем уже сжимается круг, тем населению местностей, заключенных в зоне владычества союзников, становится жить все хуже и хуже. Уже все жители Одессы переведены на скудный ¼ - хлебный паек. Цены растут с каждым днем; многие продукты исчезли с рынка и при крайне скудных жалованьях трудящаяся интеллигенция и рабочие форменно голодают. Городу грозит прекращение электричества и полная остановка трамваев. Чтобы предотвратить это несчастие, главному английскому командованию в Батуме послана делегация с просьбой отвести хотя бы незначительное количество нефти. Прошло уже две недели со времени отъезда делегации, но о результатах, достигнутых ей, не получено пока что никаких известий.
О внешних врагах еще так или иначе разрешается писать местной прессе, о внутреннем же — о все растущем с каждым днем большевизме — военная цензура не пропускает ни одной строчки, и если бы не случайно каким-то чудом проскальзывающие в газеты заметки о том, что в том или ином пригороде найдены трупы расстрелянных рабочих, можно было бы подумать, что город находится в полном спокойствии и благополучии.
Переполнение города бежавшей из Украины буржуазией дает себя чувствовать крайним вздуванием цен и безработицей.
Сейчас в Одессе невозможно для интеллигентного человека найти себе какую-нибудь работу, и целые вереницы бежавших из советской России, впоследствии из Украины представителей буржуазного класса, проевших свои последние деньги, шатается по Дерибасовской улице в бесплодных поисках за какой-нибудь работой.
Известия Вологодского исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов. №75. 4 апреля 1919 г.
ОДЕССА
(Впечатления очевидца)
Это пришло в яркий солнечный весенний день. С утра улицы города приняли совершенно необычайный вид. В воздухе пахло чем-то грозным, неминуемым, как тяжелый удар молота... Надвигалась расплата за месяцы сплошного насилия, бессудных казней и погромов. Паразиты, спекулянты и прочая сволочь заметалась, засуетилась, ища куда можно скрыться от надвигающейся на город лавины наших братьев.
Еще накануне буржуазные газеты пестрели заметками и объявлениями, что мол большевики не придут, фронт непоколебим, победа следует за победой, а тут вдруг сегодня появилось в газетах официальное сообщение генерала Ансельма — по распоряжению из Парижа, город должен быть эвакуирован в двухдневный срок. Всем можно выехать на транспортах.
Это был удар грома в ясный день. Нервный толчок выбросил всех на улицы, зачерневшие от людского потока. Началось повальное бегство буржуев и всяких «деятелей», устремившихся на пристани, под охрану эскадры Антанты.
С утра с, фронта, который почему-то оказался всего в нескольких верстах от Одессы, а не за сотни верст, как уверили печатно, потянулись остатки обозов французов, греков и польских легионеров. В общем была довольно жалкая картина. Куда девался весь этот гордый самоуверенный вид международных мародеров! Понуро плелись мулы, таща арбы с наспех наброшенными на них вещами. Весь этот поток устремился по дорогам на Аккерман, а оттуда в Румынию.
Очень своеобразен был уход добровольцев, метко прозванных в народе «добросволочью». Сплошь антисемиты, погромщики они, потеряв все свои обозы, пешком пробрались в Одессу и на Ришельевской улице, у театра, изгнав штаб студентов-охранников, забаррикадировали себя пулеметами и открыли из них стрельбу по улицам, изранили массу женщин и детей и таким образом, изолировав себя от любопытных, стали готовиться к бегству. Под страхом немедленного расстрела, добровольцы запретили кому бы то ни было показываться у ворот. Горе было извозчику пасться в этот район. Он изгонялся, а иногда и приканчиваются на месте. Дрожки шли под обоз. К полдню началось шествие добровольцев на Аккерманскую дорогу. По пути они разграбили несколько магазинов и убили нескольких евреев. Добровольцы хотели было поживиться в казначействе, но тут им не повезло. Их встретили дружным залпом вооружившиеся рабочие, с утра занявшие казначействе. К вечеру «погонщиков» в городе уже не было.
Под шумок несколько сот греческих солдат и польских легионеров решили, после «побед» на фронте, вознаградить себя погромом. Они ринулись на толкучий рынок и близлежащие еврейские квартиры. Однако, прием, оказанный доблестным воякам, пришелся не по вкусу. Осыпанные с крыш домов градом пуль, «грекосы» успели разбить всего лишь четыре лавки и убить двух евреев. Беспощадно расстреливаемые на месте «вояки» бежали. Это погромное выступление страшно озлобило рабочих против всех греков вообще. Почувствовав, что расплата неминуема, тысячи греческих семейств, бросив все, поспешно стремились в порт на транспорты.
Под грохот орудий, красноармейцы стягивали железным кольцом город все уже и уже. Организовалась в городе новая власть. Последними город оставили французы.
Насколько французские войска оказались деморализованными, показал довольно своеобразный факт. В центральной части города французы открыли несколько крупных магазинов шампанского, шоколада, консервов и проч. исключительно для своих войск. В разгаре бегства французы большими отрядами оцепили свои магазины и, не допуская посторонних, разграбили их дотла. Факт этот довольно показателен для характеристики настроения французских солдат. Грабь все, что можно, — говорили многие из них. Довольно, офицеры, кормя нас тухлятиной, обжирались шоколадом и напивались шампанским. Попьем и мы.
Несколько иная картина наблюдалась у застенков полиции — варты. Здесь с утра собрались рабочие и дружным натиском сорвали ворота, проникли в камеры, где томилось несколько сот большевиков, задержанных только по подозрению. Несчастных неделям лишали пищи, всячески над ними издевались, пытали и многих тут же во дворе расстреливали. Крупные тузы варты успели скрыться. Все же удалось кой-кого поймать. Толпа растерзала их на клочья. То же самое наблюдалось и в тюремном замке.
Паника охватила всех тех паразитов, провокаторов и толстосумов, которые, бежав из Петрограда, Москвы и Киева, укрылись в Одессе. Они народили в Одессе ряд газет, открыли целый ряд банков и породили чудовищную спекуляцию на предметы первой необходимости.
Из этой своры не все успели бежать. Многие попрятались по закоулкам, в надежде тем или иным путем как-нибудь примазаться к новым обстоятельствам.
До прихода красных в Одессе существовала так называемая контрразведка. Это милое учреждение помещалось вблизи бульвара. Сюда при возили и приволакивали полумертвых на истязания. Чего только не было в длинных, полутемных помещениях охранки. Здесь нашли применение все орудия средневековых пыток: щипцы для выдергивания ногтей, куски заостренной проволоки, зажимы для пальцев и плоские молотки для разрывания внутренностей. После бегства палачей, в двух задних комнатах товарищи наткнулись на жуткую картину: на ламповых рамах висели три трупа рабочих порта — Григория Рыльникова, Ивана Соболева и Абурахомана Мазарьянца. У последнего правый глаз был выколот. Полы были усыпаны документами и фотографическими карточками активных деятелей большевиков, с точнейшими приметами. К сожалению, вся свора палачей контрразведки успела скрыться.
На следующее утро город принял праздничный вид. Восторженные толпы народа, при теплых весенних лучах солнца громкими криками и музыкой приветствовали первые эшелоны красных войск, стройными рядами парадировавших по улицам настрадавшегося города.
М. Шварц.
Известия Вологодского исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов. №92. 27 апреля 1919 г.
Парнас в Одессе.
Почетный академик Овсянико-Куликовский писал когда-то о стихах почетного академика Ивана Бунина.
— Они холодны и бесстрастны. Бунин не живет, а созерцает жизни. Читаешь его и становится досадно: да что же наконец расшевелит этого парнасца?
Овсянико-Куликовский может быть довольным — парнасец расшевелился, Россия не для холодных людей. Созерцанием теперь в ней не отделаешься, надо работать вместе с другими. Это не понравилось Бунинк. Созерцатель скрылся в Одессу, и созерцая, союзные вымпела, завывает отнюдь не бесстрастно.
— «Убей скота, низвергни демагога»!
Русский писатель, хотя бы и из почетных академиков, хотя бы и парнасского звания, приглашает палачей к насилию над русским народом. «Скотами» и «демагогами» он именует тех людей, которые не задумываясь над жертвами, борются за свободу родины, за освобождение к его рабского мира.
Парнасец разоблачился — и какая подленькая душонка выглянула наружу. Это не писатель, не человек стоящий выше других, а трусливый и скользкий обыватель, подсуживающий и брюзжащий из за угла. Пусть Россия будет залита кровью, пусть превратится она в пепелище, — Бунины огорчаться не станут. Они будут созерцать разрушение со своей почетной академической высоты, и воспевать прелесть его. Ведь ухитрился же тот же самый Иван Бунин написать целый ряд звучных сонетов о красоте «проклятых богом» солончаковых пустынь?
Не время теперь для Парнаса и для парнасцев. Время их никогда не вернется. Холодное созерцание было допустимо тогда, когда нельзя был ни говорить, ни даже думать об окружающем, — и не от Буниных мы ждали призывов к борьбе.
Не созерцание нужно народу, а созидание, нужны вдохновители, помощники, руководители в его творческой работе. Нам нужна красота, необходима художественная литература.
Гае же художники?
О судьбах русских писателей мы узнаем изредка из одесских газет. Они в огромном своем большинстве ударились вслед за Буниным в бегство. В момент величайшего подвига и величайшего мученичества родины они предпочли шмыгнуть в те щели, где тепло и не дует.
Писатели, оказывается, стали помещиками. Крымский берег усеян целой вереницей «литературных» имений.
Есть там поместье Сергеева-Ценского.
Есть именье Шмелева, есть именье Елпатьевского.
И Шмелев, беседуя с шустрым газетчиком из Одессы, жалуется:
— Мой виноградник остается невозделанным. Работать не хотят. Развратились.
Это Шмелев, немало «хороших» слов написавший о меньшем брате, и получивший за эти слова свой тоже весьма недурный виноградник. Одесский репортер шмелевское вино одобряет.
Разговор коснулся советской России и язык писателе окончательно развязался:
— Негодяи большевики! Я знаю, что немецкие деньги, на которые они работают, не были мифом предатели, несчастная Россия.
«И на нервном вице моего собеседника — умиляется одессит, — выразилось страдание.»
Еще бы не страдать. Ведь виноградничек-то останется не возделанным, если только писатель сам не возьмется за заступ.
Ругается и Куприн. Ругается и Андреев — в Гельсингфорсе.
Все дезертировали.
Жалеть ли об этом?
Мы радуемся всему, что выясняет взаимоотношение борющихся сторон. Ничего другого мы от этой литературы, кормившейся около либеральной буржуазии и ждать не могли. Холопская литература сбежала и вернуться мы ей не позволим.
Нам нужна не «красоты» обывательщины, не мутное созерцание и почетные академики, не парнас, а певцы, идущие в наших рядах, слагающие гимны борьбы, увлекающие на подвиг. И слов о «скотах» не будет в этих песнях свободных людей
Такую литературу не могли создать крымские виноделы.
Полозов.
Известия Вологодского исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов. №60. 16 марта 1919 г.
В отрезанном городе.
В городе царит жуткое настроение и со дня на день можно ждать открытого восстания рабочих против добровольческой армии. Почти во всех Одесских газетах открыто обсуждается вопрос о возможном падении города.
Столбцы Одесских газет полны интервью и бесед с генералами союзного командования, в которых хотя и утверждают, что городу не грозит никакой опасности, и что пример Николаева и Херсона ничего не значит, все же между строк можно понять, что положение города крайне тяжело.
В беседе с корреспондентом одной из Одесских газет генерал Бетелл сказал, что кадровые французские части находятся уже 4 года непрерывно на фронте, и желание их вернуться домой вполне законно.
На место их будут присланы из Франции отряды, состоящие из добровольцев и молодых новобранцев последних призывных сроков.
Однако весьма сомнительно, чтобы после пятилетней войны удалось бы завербовать сколько-нибудь внушительную массу людей, и надо предполагать, что величавая задача союзного командования так и не выйдет из области словесных разговоров.
Наиболее надежными и способными к бою из всех войск союзников, собранных в Одессе, являются польские легионеры. Все это фанатики, шовинисты, крайние юдофобы.
После прибытия польских частей в Одессу начались насилия над еврейским населением, которое живет изо дня в день под угрозой погромов и избиения, нелегко живется и русскому коренному населению. Польские патрули обложили поборами торговцев крестьян, приезжающих в город с продуктами, и взимают половину со всех входящих и выходящих из города.
С добровольческой армией союзники в боевом отношении вовсе не считаются и на позициях отрядам добровольцев отводят лишь малоответственные второстепенные задания. С каждым дней все более и более дает себя чувствовать отрезанность города и чем уже сжимается круг, тем населению местностей, заключенных в зоне владычества союзников, становится жить все хуже и хуже. Уже все жители Одессы переведены на скудный ¼ - хлебный паек. Цены растут с каждым днем; многие продукты исчезли с рынка и при крайне скудных жалованьях трудящаяся интеллигенция и рабочие форменно голодают. Городу грозит прекращение электричества и полная остановка трамваев. Чтобы предотвратить это несчастие, главному английскому командованию в Батуме послана делегация с просьбой отвести хотя бы незначительное количество нефти. Прошло уже две недели со времени отъезда делегации, но о результатах, достигнутых ей, не получено пока что никаких известий.
О внешних врагах еще так или иначе разрешается писать местной прессе, о внутреннем же — о все растущем с каждым днем большевизме — военная цензура не пропускает ни одной строчки, и если бы не случайно каким-то чудом проскальзывающие в газеты заметки о том, что в том или ином пригороде найдены трупы расстрелянных рабочих, можно было бы подумать, что город находится в полном спокойствии и благополучии.
Переполнение города бежавшей из Украины буржуазией дает себя чувствовать крайним вздуванием цен и безработицей.
Сейчас в Одессе невозможно для интеллигентного человека найти себе какую-нибудь работу, и целые вереницы бежавших из советской России, впоследствии из Украины представителей буржуазного класса, проевших свои последние деньги, шатается по Дерибасовской улице в бесплодных поисках за какой-нибудь работой.
Известия Вологодского исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов. №75. 4 апреля 1919 г.
ОДЕССА
(Впечатления очевидца)
Это пришло в яркий солнечный весенний день. С утра улицы города приняли совершенно необычайный вид. В воздухе пахло чем-то грозным, неминуемым, как тяжелый удар молота... Надвигалась расплата за месяцы сплошного насилия, бессудных казней и погромов. Паразиты, спекулянты и прочая сволочь заметалась, засуетилась, ища куда можно скрыться от надвигающейся на город лавины наших братьев.
Еще накануне буржуазные газеты пестрели заметками и объявлениями, что мол большевики не придут, фронт непоколебим, победа следует за победой, а тут вдруг сегодня появилось в газетах официальное сообщение генерала Ансельма — по распоряжению из Парижа, город должен быть эвакуирован в двухдневный срок. Всем можно выехать на транспортах.
Это был удар грома в ясный день. Нервный толчок выбросил всех на улицы, зачерневшие от людского потока. Началось повальное бегство буржуев и всяких «деятелей», устремившихся на пристани, под охрану эскадры Антанты.
С утра с, фронта, который почему-то оказался всего в нескольких верстах от Одессы, а не за сотни верст, как уверили печатно, потянулись остатки обозов французов, греков и польских легионеров. В общем была довольно жалкая картина. Куда девался весь этот гордый самоуверенный вид международных мародеров! Понуро плелись мулы, таща арбы с наспех наброшенными на них вещами. Весь этот поток устремился по дорогам на Аккерман, а оттуда в Румынию.
Очень своеобразен был уход добровольцев, метко прозванных в народе «добросволочью». Сплошь антисемиты, погромщики они, потеряв все свои обозы, пешком пробрались в Одессу и на Ришельевской улице, у театра, изгнав штаб студентов-охранников, забаррикадировали себя пулеметами и открыли из них стрельбу по улицам, изранили массу женщин и детей и таким образом, изолировав себя от любопытных, стали готовиться к бегству. Под страхом немедленного расстрела, добровольцы запретили кому бы то ни было показываться у ворот. Горе было извозчику пасться в этот район. Он изгонялся, а иногда и приканчиваются на месте. Дрожки шли под обоз. К полдню началось шествие добровольцев на Аккерманскую дорогу. По пути они разграбили несколько магазинов и убили нескольких евреев. Добровольцы хотели было поживиться в казначействе, но тут им не повезло. Их встретили дружным залпом вооружившиеся рабочие, с утра занявшие казначействе. К вечеру «погонщиков» в городе уже не было.
Под шумок несколько сот греческих солдат и польских легионеров решили, после «побед» на фронте, вознаградить себя погромом. Они ринулись на толкучий рынок и близлежащие еврейские квартиры. Однако, прием, оказанный доблестным воякам, пришелся не по вкусу. Осыпанные с крыш домов градом пуль, «грекосы» успели разбить всего лишь четыре лавки и убить двух евреев. Беспощадно расстреливаемые на месте «вояки» бежали. Это погромное выступление страшно озлобило рабочих против всех греков вообще. Почувствовав, что расплата неминуема, тысячи греческих семейств, бросив все, поспешно стремились в порт на транспорты.
Под грохот орудий, красноармейцы стягивали железным кольцом город все уже и уже. Организовалась в городе новая власть. Последними город оставили французы.
Насколько французские войска оказались деморализованными, показал довольно своеобразный факт. В центральной части города французы открыли несколько крупных магазинов шампанского, шоколада, консервов и проч. исключительно для своих войск. В разгаре бегства французы большими отрядами оцепили свои магазины и, не допуская посторонних, разграбили их дотла. Факт этот довольно показателен для характеристики настроения французских солдат. Грабь все, что можно, — говорили многие из них. Довольно, офицеры, кормя нас тухлятиной, обжирались шоколадом и напивались шампанским. Попьем и мы.
Несколько иная картина наблюдалась у застенков полиции — варты. Здесь с утра собрались рабочие и дружным натиском сорвали ворота, проникли в камеры, где томилось несколько сот большевиков, задержанных только по подозрению. Несчастных неделям лишали пищи, всячески над ними издевались, пытали и многих тут же во дворе расстреливали. Крупные тузы варты успели скрыться. Все же удалось кой-кого поймать. Толпа растерзала их на клочья. То же самое наблюдалось и в тюремном замке.
Паника охватила всех тех паразитов, провокаторов и толстосумов, которые, бежав из Петрограда, Москвы и Киева, укрылись в Одессе. Они народили в Одессе ряд газет, открыли целый ряд банков и породили чудовищную спекуляцию на предметы первой необходимости.
Из этой своры не все успели бежать. Многие попрятались по закоулкам, в надежде тем или иным путем как-нибудь примазаться к новым обстоятельствам.
До прихода красных в Одессе существовала так называемая контрразведка. Это милое учреждение помещалось вблизи бульвара. Сюда при возили и приволакивали полумертвых на истязания. Чего только не было в длинных, полутемных помещениях охранки. Здесь нашли применение все орудия средневековых пыток: щипцы для выдергивания ногтей, куски заостренной проволоки, зажимы для пальцев и плоские молотки для разрывания внутренностей. После бегства палачей, в двух задних комнатах товарищи наткнулись на жуткую картину: на ламповых рамах висели три трупа рабочих порта — Григория Рыльникова, Ивана Соболева и Абурахомана Мазарьянца. У последнего правый глаз был выколот. Полы были усыпаны документами и фотографическими карточками активных деятелей большевиков, с точнейшими приметами. К сожалению, вся свора палачей контрразведки успела скрыться.
На следующее утро город принял праздничный вид. Восторженные толпы народа, при теплых весенних лучах солнца громкими криками и музыкой приветствовали первые эшелоны красных войск, стройными рядами парадировавших по улицам настрадавшегося города.
М. Шварц.
Известия Вологодского исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов. №92. 27 апреля 1919 г.