"Стало массовым явлением, стало злом, страшным губительным злом..."

Все-таки от скуки отсканил одно письмишко белого офицера из "Родины", авось пригодится.

Омский вокзал

19—25 апреля 1919 года

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ!

Я возвращаюсь с фронта в отпуск и мне пришло в голову поделиться с Вами некоторыми фактами из фронтовой жизни, фактами, о которых Вы должны знать. Собственно, должны знать прежде всего наши высшие военные власти, но мне там не к кому обратиться, и потому обращаюсь к Вам.

Вы знаете, что в этой войне белых с красными мы, белые, имеем одно преимущество — на нашей стороне сочувствие подавляющего большинства населения и, в частности, всего или почти всего крестьянства. В этом нет никакого преувеличения и это сочувствие настолько могущественный наш союзник, что без него мы давно были бы разбиты. Я сам свидетель, как наш Барнаульский полк превратился из большевистски настроенного в ярого врага красных; это превращение происходило на моих глазах, когда полк пошел походным порядком по деревням.

Вы, может быть, знаете, что в первом бою наш полк потерял 130 человек пленными. Они сдались, или, пожалуй, вернее будет сказать, что они не постарались избежать плена. А теперь, если случается, то каждый стрелок делает невероятные вещи, чтобы избежать плена. И все это сделано бесконечно льющимися на нашу армию рассказами о беззакониях, грабежах и т. п. безобразиях, творимых Красной Армией. Наши полки в начале своих походов были по отношению своему к мирному населению почти идеальным войском: они чрезвычайно бережно относились ко всем болям и нуждам крестьян, никогда ничего не брали даром и, действительно, являлись для крестьян настоящими избавителями. Войска как будто подчеркивали противоположность свою красноармейской разнузданной банде.

Но с течением времени мы стали терять все эти спасительные качества. Здесь действовало много причин — и возросшая уверенность офицерства в надежности войск, а также уверенность в том, что для населения мы нужны как избавители, главное — полное невнимание командного состава к этому важнейшему из всех вопросов настоящего момента.   Стали  брать  бесплатно

сено крестьянское, задерживать крестьянских лошадей в подводах по 1,5—2 месяца, вопреки приказу не держать более двух недель, приказу, которого, кажется, никто и не знает, стали практиковаться все те мелкие безобразия, которые крестьяне терпели от красных, вроде того, что заберут яйца на гнездах, подоят корову и т. д. и т. п. К этому нужно прибавить, что выпороть крестьянина стало обычным явлением и по самому ничтожному поводу за какую-нибудь неладно сказанную фразу и т. п. Большей частью это делается просто по шалости какого-нибудь юнца офицера, особенно если он командир роты. Ведь никто из них за подобные вещи никому не дает отчета, наоборот, этим щеголяют. Я не собирал факты, так как не думал когда-либо говорить об этом, но их так много, что они превратились в сплошной факт. Вот Вам в моей роте — выпорют крестьянина за то, что он посоветовал фельдфебелю перейти с солдатами одного взвода к соседу, по той причине, что у него печка дымит. Выпорота женщина-возчица за то, что поамурничала с одним из наших солдат, не принявши любви фельдфебеля.

А отношение к пленным. Их, сдающихся добровольно к нам в плен, часто претерпевающих большие опасности при переходе через фронт к нам, их отдают толпе наших солдат, которые их обирают, оскорбляют, бьют.

Если бы Вы знали, как все эти мобилизованные крестьяне Красной Армии мечтают о переходе к нам и как в то же время они боятся, что попадут из огня да в полымя. А между тем стоило бы нашей армии проявить хотя бы половину той мудрости, какой требует этот государственной важности вопрос, и к нам потекли бы толпы пленных, и Красная Армия бы растаяла в один месяц. Известно ли все это высшему командному составу, или он представляет себе положение вещей в свете розовых приукрашенных донесений — не знаю, но творится что-то ужасное. Мы роем себе могилу, настроение крестьян и отношение к нам меняется. И в тот момент, когда они скажут: «все равно, что красные, что белые» — мы погибнем. Я не помню ни одного приказа, ни одного напоминания о том, как наши войска должны вести себя в отношении населения и пленных. Может быть, об этом некогда подумать из-за массы вопросов, но факт тот, что все это предоставлено естественному течению. Я совсем не представляю себе такого огромного явления, как война, с общением войск с населением по одному какому-нибудь /16/ шаблону. Я вполне понимаю, что в таком море фактов, какое несет с собой война, неизбежно имеют место всякие вещи, но я говорю, что все то, что сказано мною выше, стало массовым явлением, стало злом, страшным губительным злом, с которым нужно бороться всеми силами, но на которые не удосуживаются посмотреть. Я уже сказал, что настроение крестьян меняется, по этому поводу мог бы передать Вам несколько фактов, но я уже и без того затянул свое письмо. Красные до сих пор не без успеха пользуются тем оружием, которое у нас в полном пренебрежении — словом, пропагандой. А мы как будто поставили себе целью сломить силою исключительно. Между тем в этой гражданской войне вопросу политическому должно быть уделено не меньше внимания, чем военному, и тогда победа достанется нам легко.

Знаете ли Вы, Леонид Иванович, наши потери? Когда мы выехали из Барнаула, в ротах было по 18—20 офицеров, а теперь осталось по два, по три и через месяц-два не останется ни одного офицера в строю из тех, что выехали на фронт. То же самое и со стрелками. В некоторых ротах сибиряков осталось 10—15 человек. Ну, довольно.

Найдете ли Вы достойным то, что я Вам сообщил, не знаю, но я лично чувствую, что нужно спасать положение, чувствую до боли, до ужаса, как человек, перед которым разверзается пропасть, где он должен погибнуть. Я вел недавно роту пополнения в полк. Это была банда деморализованная, зараженная большевизмом еще старого времени. Стоило больших трудов довести ее, они не скрывали даже своего некоторого сочувствия красным. И если вот эти новые войска не встретят на фронте в крестьянах наших союзников, тогда нужно бросать войну и идти на растерзание большевиков.

О себе лично сообщу, что был один раз ранен в руку, кость не была задета, и рана скоро зажила. После ранения был в полку. Кадет Федоров, что ушел со мной в наш полк из Вашей квартиры, жив и еще не ранен ни разу. Доволен своим положением, рвется в бой и вообще воин на редкость. Служит в команде конных разведчиков. Представлен в прапорщики.

Всего хорошего.

Г. ЛИТВИНЕНКО

Публикация и предисловие Николая Дмитриева, доцента Уральского политехнического института имени С. М. Кирова

Свердловск

Родина. №10.1990. С.16-17