Последний заключенный
Итак, относительно книги "Гитлер, Гесс & Партнеры" - как и обещалось, выкладываю выдержки относительно последнего заключенного межсоюзной тюрьмы Шпандау, Рудольфа Гесса.
Как известно, с 1939 г. Гесс был в заключении в Англии, куда он попал, перелетев на самолете, в надежде заключить мир с британским правительством. В отчаянии Гитлер признал его сумасшедшим - и это явно было недалеко от истины: в заключении у Гесса на почве пережитого шока развилась амнезия. Сюжет, который даже альтернативщикам не пришел бы в голову. На Нюрнбергском процессе он вообще плохо понимал, где он и что происходит. Однако вскоре он совершенно неожиданно заявил, что память к нему вернулась. Проверка показала, что действительно, часть памяти к нему возвращена. Однако это не спасло Гесса от рецидивов: во время процесса он вскоре позабыл большую часть того, что вспомнил и нередко с трудом мог припомнить то, что было только вчера. Был осужден на пожизненное заключение и вместе с Ширахом и Шпеером убрал спортзал, в котором вешали нацистских преступников. Ни о чем не жалел - ни в чем не раскаялся.
17 августа 1987 93-летний Гесс был найден мёртвым в беседке во дворе тюрьмы с проводом на шее. Многие подозревали убийство, но вряд ли кто-то стал бы марать руки так поздно. Сам Ефремов в версию об убийстве тоже не верит. 20 июля 2011 года немецкие власти эксгумировали останки, так как могила стала местом сборов неонацистов. Конечно, это надо было сделать сразу: Ефремов писал, что Гесса планировали кремировать, но потом союзники настояли на похоронах.
Известно, что этот период изучен и историками. Ну, теперь вот слово нашему В.Ефремову.
-------------------------
В годы моей службы в Шпандау слова «одиночество Гесса» были рефреном каждой статьи в западной прессе, а все двадцать лет после того, как вышел на свободу его последний сосед по камерному блоку Ширах, речь уже пошла о «полном одиночестве», как будто важный заключенный был знаменитой Железной маской. Сентиментальные журналисты пафосно хрустели пальцами и заламывали руки над страданиями «одинокого и несчастного узника».
У меня, однако, язык не поворачивается говорить в этом случае о полном одиночестве. Его окружали уважительные директора, весьма доброжелательные, в худшем случае, нейтральные надзиратели, сердобольные пастор и санитар, заглядывавший ему не только в рот, милосердные врачи разных медицинских школ, благодарные зрители в лице часовых на сторожевых / вышках, наконец. Чем не театр одного актера? С ним периодически беседовали умные люди - инспекторы, генералы, надзиратели (кто-то из читателей, видимо, улыбается, но напрасно). Гесс был отрешен от соперничества, борьбы за кусок пайки, избавлен от лиц, осточертевших ему более чем за полвека, последний из которых, к его счастью, хлопнул дверью тюрьмы более семи лет назад. Да, слово «одиночество» предполагает сочувствие и симпатию, но это был не тот случай.
Одиночество на прогулках в саду? А может быть, это великая благодать и редкое удовольствие? Посмотрите на фотографию «старца из Шпандау», где он, умиротворенный, ушедший в свой астрал, задумчиво бредет по романтическому «Гефсиманскому» саду тюрьмы.
Кто-то думает, что одиночество в старости - это наказание за грехи молодости. Такое мнение можно оспорить. Одиночество не просит сочувствия. Для кого-то оно и благо. Психологи подскажут нам, что Гесс - один из представителей отнюдь не редкого психотипа людей -- любителей уединения. Такова была и точка зрения моих коллег, долгие годы наблюдавших за Гессом. Он отказывался от свиданий с близкими родственниками и с трудом находил общий язык с заключенными -- друзьями по несчастью, которые характеризовали его как немногословного и своенравного. Он любил / побыть один, как многие нормальные люди, впрочем. Эта любовь к уединению была одной из главных черт его характера. Он слыл фанатиком одиночества. Конечно, его самолюбие грело сознание того, что даже бывшие враги его родной страны считают за честь пообщаться с ним и добиваются его освобождения. Все это поощряло Гесса держаться до конца, чтобы доказать, что он самый достойный и верный последователь Гитлера в делах их молодости.
Очутившись на нарах, главные военные преступники смирились с неизбежностью судьбы и стали вести себя вполне прилично, как и большинство немцев в покоренной Германии, хотя в душе у них бушевал ураган страстей. Как рассказывали советские солдаты-фронтовики и подтверждали немецкие Frontsoldaten, едва ли не единственным актом сопротивления в первые послевоенные годы было рисование немцами на стенах домов числа «88», поскольку зашифрованная таким образом восьмая буква немецкого алфавита (НН) означала когда-то сакральные для немцев слова «Heil Hitler!». Вот что такое «шифроваться»! Вот что значит потерпеть сокрушительное поражение!
Как здесь не вспомнить о солдате Первой мировой - герое романа немецкого писателя Ремарка, который, стоя во фрунт перед распекавшим его ротным командиром и пожирая его глазами, в знак протеста шевелил пальцами ног в сапогах. Вот это сопротивление! (с.80-81)
***
На многочисленных заседаниях директоров и в кулуарных разговорах представители Запада многократно ставили вопрос об освобождении из «гуманных соображений» престарелого Гесса и закрытии тюрьмы. На самом деле им не терпелось избавиться от этой занозы, ставившей их в интересное положение.
Таким образом, политический вопрос западники ловко передергивали и превращали в гуманитарный, что позволяло им и потом, в эпоху Рейгана, клеймить Советский Союз как империю зла и облачаться в тогу гуманитариев. Этим незамысловатым, давно уже замызганным, но все еще эффективным приемом промывания мозгов, они пользуются и в наше время, когда готовят и проводят «гуманитарные» бомбардировки крылатыми ракетами Югославии, «демократизацию» Ирака, Афганистана, Ливии или других проштрафившихся стран и тупо долбят нас, сирых, требованиями улучшить положение с правами человеков.
На имя Рудольфа Гесса мы получали массу писем. От родственников, сочувствующих, охотников за авто-графами и от многочисленных фашистов в почетной отставке.
Когда мы с британским цензором господином Хартманом систематизировали эту обильную почту, получилась красноречивая карта скоплений недобитых гитлеровских тараканов под плинтусом в различных частях света - Германии, Австрии, Аргентине, Бразилии, Парагвае, а также в других бананово-лимонных местах. Нередко Гессу приходили и далекие от сочувствия рождественские пожелания: «Ну как, мерзавец, живется на нарах, которые ты готовил другим? Желаю подольше подыхать в медленной агонии. Вилли». /
Кроме писем от семьи, было запрещено передавать Гессу другую корреспонденцию, дабы не радовать его обилием ностальгирующих доброжелателей и сочувствующих. Книги и газеты также подвергались цензуре. Недопустимой для чтения заключенными считалась литература, затрагивающая политику, идеологию и практику нацизма. Книги по заявкам зэка мы заказывали в городской библиотеке Западного Берлина и по прочтении периодически сжигали их во дворе. К кремации прибегали в редких случаях, когда тюремная библиотека трещала от накопившихся книг. Возвращать их в городскую библиотеку было нельзя, так как администрацией принимались «все возможные меры» для предотвращения конспиративной переписки между волей и заключенными и ажиотажа любителей сувениров, пытавшихся любыми способами стать обладателями артефактов из тюремной жизни первых лиц Третьего Рейха. Некоторые сотрудники тюрьмы, однако, поступали вопреки этому строгому закону. «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад» -- вековое правило чиновников всех времен и народов.
Таким образом, уничтожение нами книг нельзя считать диким варварством, как это имело место в тридцатые годы в нацистской Германии, а исключительно гигиеническими и профилактическими предосторожностями, как использование противозачаточных средств от беременности фашизмом.
Наиболее желанными для членов этой устойчивой преступной группы были прогулки в тюремном дворе, благо его территория была огромной. Пребывание на свежем воздухе разрешалось продлить на час, если позволяла погода и они изъявляли желание заняться физическим трудом: вскапывать грядки с помидорами, ухаживать за цветами и поливать растения. Зимой, когда в / саду было работать не с руки, заключенные занимались, как шутили надзиратели, «оральным делом» - языком и мохнатой кисточкой клеили конверты или «лузгали семечки», то есть бездельничали. С удовольствием работали все, кроме Гесса, который высокомерно отказывался от «принудительного», как он выражался, труда. Он видел себя не преступником, а жертвой политики, как происходит сплошь и рядом и в нашей стране после воцарения криминальной демократии, когда попавшееся на банальной краже ворьё высокого ранга пытается отмазаться перед общественностью, оправдывая свои уголовные дела происками политических противников.
Зэк №7 Гесс ненавидел огород, особенно грядку помидоров, только потому, что их старательно выращивал зэк №1 фон Ширах, аристократ и поклонник композитора Шуберта и философа Канта. Он стал нерукоподатным для Гесса со времен Нюрнберга, после того, как принялся поносить Гитлера и каяться в ошибках, в заключении бывший аристократ и владыка Австрии фон Ширах вел себя приниженно и сервильно, но окончательным падением коллеги в глазах Гесса стало выращивание им помидоров, за что тот и был презираем заместителем Гитлера.
Наблюдая за суетившимися в огороде подопечными, надзиратели не раз мрачно шутили, что неплохо бы пришпандорить на углу издевательскую вывеску «Arbeit macht frei» - «Работа делает свободным», висевшую на воротах комбината уничтожения людей Аушвиц-Биркенау.
Упрямство Гесса зачастую бесило надзирателей и мешало им относиться к нему беспристрастно. Тем не менее, на него иногда снисходило благодушие, и он вел себя вполне сносно и даже шутил. /
Однажды Гессу предложили помочь своим коллегам полить розы, чтобы тем самым заслужить продление прогулки. Гесс не без остроумия ответил: «Здесь есть два гросс-адмирала, вода - их стихия». (с.98-101).
***
Первая встреча, последняя встреча...
В месяцы несения внешней охраны караулом своей страны каждый директор становился председательствующим, и ему вменялось в обязанность ведение заседаний и решение текущих организационных и хозяйственных вопросов.
Директора имели право в любое время дня и ночи, независимо оттого, кто был тогда председателем, проводить плановые или внезапные проверки режима охраны и входить в камеру заключенного. Этой возможностью я пользовался регулярно, хотя, чтобы не баловать Гесса вниманием, воздерживался от частых посещений и пространных бесед, помня о том, что я являюсь представителем государства, чьи граждане понесли неисчислимые потери по воле этого человека и его сердечного друга.
Помню впечатление от моего первого посещения Гесса. В первый же день пребывания в должности, после знакомства со своими коллегами и многочисленным гражданским персоналом я направился в камерный блок, где в дальнем конце помещения располагался кубрик кандидата в чемпионы мира по отсидке - он к тому моменту куковал в тюрьмах почти тридцать лет.
Французский надзиратель предупредительно раскрыл передо мной дверь камеры и скромно удалился, чтобы не мешать нашему интимному общению. В двух шагах от меня стоял высокий и очень худой опрятный старик с глубоко сидящими в глазницах внимательными глазами, прикрытыми шевелюрой кустистых бровей. / Я отметил про себя, что его некогда темные и волнистые волосы сильно поредели и стали седыми.
Мой первый вопрос: «Как здоровье и есть ли жалобы?» -- стал для него триггером бурной эмоциональной речи, как на приеме у лечащего врача. Видимо, эту жалобу на невыносимые «Krämpfe» (спазмы) и боли в желудке он озвучивал в сто первый раз за время своего тюремного марафона. В ответ я обещал направить к нему советского доктора, который, безусловно, ему поможет, что и случилось на следующий день. Гесс и впредь при моих посещениях жаловался только на свое здоровье.
В этот раз разговор не касался серьезных тем, и Гесс не утолил мою жажду узнать что-либо о его сокровенном. После первого свидания я был доволен собой, так как мне всё же удалось тогда подавить в себе сильное желание, переступив порог камеры, еще раз «обрадовать» его известием, что «Гитлер капут!».
Вопросы о наличии жалоб и о состоянии здоровья были обязательным стандартом беседы. Плакаться на другие обстоятельства тюремной жизни в силу своего многолетнего опыта и гордости он избегал, предусмотрительно облекая недовольство в форму просьбы. Расспросы о самочувствии заключенного были для меня не просто вежливым трёпом двух случайных знакомых, которым не о чем говорить, а имели практический смысл, так как западная сторона и их адвокаты часто манипулировали медицинскими показаниями, чтобы аргументированно настаивать на необходимости отпустить «смертельно больного» Гесса умереть дома. «Смертельно больной» Гесс после нашей первой исторической встречи прожил в комфортном одиночестве еще 15 (пятнадцать) долгих лет, а я в год его смерти - 1987-й, - тоже чуть не умер в Африке от малярии в самом расцвете лет. /
Сердобольные журналисты, поклонники заместителя фюрера, считали, что надежда на освобождение была для Гесса самой изощренной пыткой в его пожизненном наказании. Пользуясь такой логикой, сегодня можно спокойно обвинить журналистское сообщество в постоянных истязаниях осужденных в России олигархов или боевиков белорусской оппозиции, громивших правительственные здания в Минске, тем более, что воры и громилы объявляются узниками совести и сидят якобы безвинно. Нельзя обидеть обиженных богом!
Журналисты, бессчетное количество раз в своих публикациях внушавшие Гессу такие мысли, как раз и повинны в таком садизме. Советская сторона никогда не подавала ему надежды на освобождение, и ее нельзя обвинить в нарушении Женевских соглашений, запрещающих пытки, моральные и физические.
При одном из моих посещений камеры, в марте 1972 года, старец был явно в дурном настроении и «не фильтровал свой базар», хотя я в этом до конца не уверен.
Ниже приводится запись разговора с заключенным. Это свидетельство из первых уст является редким зафиксированным в архивах «интервью» советского должностного лица с Гессом за много лет нахождения его в заточении. Приведу здесь текст моей докладной.
НАЧАЛЬНИКУ
ОТДЕЛА ВНЕШНИХ СНОШЕНИЙ ШТАБА ГСВГ
ПОЛКОВНИКУ ТОВ. ГРЕЧИШКИНУ П.А.
ДОКЛАДЫВАЮ:
9 марта 1972 года в 11.30 я вошел в камеру заключенного №7 (ГЕССА) с целью осмотра тетрадей для / записей. Ниже приводится текст разговора между советским директором майором ЕФРЕМОВЫМ и заключенным.
Майор ЕФРЕМОВ: Как ваше здоровье?
ГЕСС: В последнюю неделю я чувствую себя значительно хуже, чем обычно. Беспокоит сердце, постоянно ощущаю слабость, бросает в пот, дрожат руки.
Майор ЕФРЕМОВ: Вероятно, это остаточные явления болезни, которую вы перенесли в феврале, в субботу вас осмотрит наш врач.
Сейчас я хотел бы посмотреть ваши тетради.
ГЕСС: Вы, вероятно, хотите изъять их?
Майор ЕФРЕМОВ: Это решит директорат. А зачем эти тетради вам, ведь они уже исписаны?
ГЕСС: Это так, но я их перелистываю время от времени и хочу иметь постоянно под рукой.
(Разговор о тетрадях сильно взволновал заключенного, было видно, что он очень дорожит своими записками. Бегло просматривая тетради, я понял, что он фиксирует в них все, что приходит на ум, даже его отношение к текущим политическим событиям).
Майор ЕФРЕМОВ: О чем вы пишите в этих тетрадях?
ГЕСС: Свои впечатления о прочитанных книгах, некоторые мысли...
Майор ЕФРЕМОВ: Даже мысли о своей прежней государственной и партийной деятельности?
ГЕСС: Нет.
Майор ЕФРЕМОВ: Что Вы думаете о ней сейчас?
ГЕСС: Гм... О моей деятельности я думаю точно так же, как и тогда, в момент этой деятельности. /
Майор ЕФРЕМОВ: Даже зная, к чему она привела Германию?
ГЕСС: Так получилось...
Майор ЕФРЕМОВ: А ваша расовая политика, концлагеря?
ГЕСС: При мне этого не было, все осложнения произошли уже после моего отлета в Англию.
Майор ЕФРЕМОВ: Как же так, ведь концлагеря были уже в 1933 году?
ГЕСС: Они были и есть и в других странах, и у вас тоже, а у нас тогда было много людей такого сорта, которые мешали нормальной работе государства.
Майор ЕФРЕМОВ: А ваша расовая политика, политика геноцида?
ГЕСС: В этом мы были абсолютно правы, и это подтверждают расовые беспорядки в США. Мы не хотели, чтобы подобное имело место в Германии. Немцы - нордическая раса, и допускать смешивание немцев и евреев, представителей другой расы, мы не могли.
Майор ЕФРЕМОВ: А поэтому жги и убивай... Железная логика.
ГЕСС: Наша политика была правильной - этих взглядов я придерживаюсь и сейчас.
9 марта 1972 года в 12.00 состоялось очередное, 1274-е заседание директоров Межсоюзной тюрьмы Шпандау. Протокол 1273-го заседания подписан всеми директорами.
На заседании я предложил рассмотреть список вещей в личном пользовании заключенного №7.
10 мая 1972 года Майор Ефремов /
Вот таким макаром. Каким ты был, таким ты и остался... Многолетнее перевоспитание пошло насмарку.
Мой прямой начальник полковник Гречишкин П.А., прочитав докладную записку, пожурил меня за то, что я слишком увлекся беседой с заключенным и без его разрешения немного превысил свои полномочия, в то же время, эта информация будет полезна для истории, сказал он.
Хотелось бы здесь привести и упомянутый ранее перечень вещей заключенного - «список шиндлера» («шиндлер» переводится как «живодер»), который спустя вот уже сорок лет выглядит курьезно. За многие годы заключения у Гесса накопилась избыточная масса ненужных вещей и часть из них, без сомнения, попала к коллекционерам после смерти знаменитого узника и последующей ликвидации тюрьмы.
[Spoiler (click to open)]
«МЕЖСОЮЗНАЯ ТЮРЬМА ШПАНДАУ 29 февраля 1972 года
СПИСОК
Вещей, находящихся в гардеробе заключенного №7 (ГЕССА)
1. 1 зимнее пальто, коричневое
2. 1 плащ (дождевик), 2 дождевика легких
3. 1 куртка с капюшоном (дождевая)
4. 1 брюки (от дождя)
5. 1 куртка, голубая (от дождя)
6. 5 пиджаков
7. 12 брюк
8. 1 спортивная шапочка
9. 5 пар ботинок
10. 2 пары сапог /
11. 2 пары сандалет
12. 1 пара резиновых сапог
13. 47 пар носков
14. 1 пара домашних туфель
15. 6 пар стелек для обуви
16.1 пара рукавиц
17. 6 пар шерстяных перчаток
18. 3 пары подтяжек
19. 2 бандажа для утепления почек (Nierenwaermer)
20. 21 верхняя рубашка
21. 4 нижних рубашки 22.11 кальсон
23. 3 пижамы 24.1 вязаная куртка
25. 3 пуловера
26. 35 носовых платков
27. 3 мочалки
28. 6 полотенец
29. 2 салфетки
30. 1 пара запонок с футляром
31. 2 одеяла
32. 1 простыня, новая
33. 4 подставки для тарелок
34. 3 куска мыла
35. 2 металлических кофейника
36. 1 флакон туалетной воды, для бритья
37. 1 плевательница
38. 1 рулетка измерительная
39. 1 чашка с блюдцем
40. 1 молочник
41. 1 кофейник
42. 1 приспособление для удаления косточек из вишен
43. 1 будильник «ЮНГХАНС»
Вот такое «богатство» хранилось в закромах заключенного № 7, и на очередном заседании вопрос о его «раскулачивании» был поставлен ребром.
Из докладной
«По предложению советского директора принято решение:
- заменить у заключенного стеклянную посуду на пластиковую;
- изъять металлические нож и вилку и заменить на пластиковые;
- изъять у заключенного все таблетки и лекарства и выдавать ему только дневную норму, предписанную врачом,
- вывесить в гардеробе и в комнате старшего надзирателя опись одежды и обуви заключенного, разрешенной директорами;
- поручить председательствующему советскому директору организовать изъятие из гардероба и из камеры лишних вещей;
- изъятые у заключенного вещи могут быть выданы только для замены изношенных после соответствующего решения;
- указать обслуживающему персоналу и американскому директору, ответственному за приобретение вещей, что во исполнение Устава Межсоюзной тюрьмы их приобретение и выдача в личное пользование заключенного должны происходить только после соответствующего решения всех четырех сторон.
Предложение советского директора о нанесении на одежду номера 7 было резко отвергнуто / английским директором господином де Бюрле. Он мотивировал тем, что заключенный в тюрьме остался один и потому исчезла необходимость нумеровать одежду. По его словам, предложение советского директора является скрытой формой моральной пытки. Американский и французский коллеги также высказались против нанесения номеров на одежду.
В «Разном» была рассмотрена просьба заключенного №7 и прошение его жены Ильзы ГЕСС о предоставлении им свидания 24 марта с.г. в 11.00. Директорат разрешил свидание. Оно состоится 24 марта 1972 года в 12.00 и будет засчитано за март месяц.
Далее советский директор поставил в известность английского директора господина де БЮРЛЕ, что английские солдаты, стреляющие в тире напротив нашего поста № 3, для разряжания оружия поворачиваются в сторону вышек, что может стать причиной несчастного случая.
Английский директор обещал передать жалобу командиру соседней части, который примет соответствующие меры.
Майор Ефремов
В ряду рутинных посещений заключенного №7 мне запомнилось одно из последних. Секретарь канцелярии господин Стефанович передал мне просьбу заключенного встретиться с председательствующим советским директором по поводу обустройства его камеры и трансформации ее в более комфортное жилье. Гесс в этот день был в несвойственном ему хорошем расположении духа и стал, иронично улыбаясь, сетовать на то, что ему, уже «не самому молодому», трудно сопро/тивляться силам природы, и он часто простужается от порывов ветра из окна камеры. Зарешеченное оконце размером 60 на 40 см было расположено в его узилище под самым потолком на высоте четырех метров и, во избежание попыток самоубийства осколками стекла, было затянуто бычьим пузырем из целлулоида. Под окном стояла обычная солдатская тумбочка, в метре от нее удобная госпитальная кровать, но не шконка, что я так страстно когда-то надеялся здесь увидеть.
Гесс продолжил свою речь. Он был бы страшно благодарен, если бы здесь поставили перегородку, которая изменит направление ветра от его кровати аккурат в дверь. Пусть это сооружение будет выглядеть не эстетично, что поделаешь, и даже иметь черный траурный цвет, но зато позволит ему избежать простуд.
Я включился в эту игру и сказал, что такая защитная бленда затруднит надзирателям обзор, и они не смогут прийти на помощь, если она ему понадобится, я совершенно не уверен, что мои коллеги согласятся на это, ведь все они тоже радеют о его здоровье и безопасности. Гесс, поняв юмор, с улыбкой и легкой иронией произнес: «Да, они, конечно, не согласятся». Хотя, на самом деле, мои коллеги с энтузиазмом удовлетворили бы его просьбу. (с.142-151)
***
Упал - отжался
Со времен второй молодости заместителя фюpepa, когда не без его участия было создано всегерманское общество «Сила через радость», Гесс не чурался баловства по части спорта. Его полет в Шотландию на свидание с герцогом, по оценке спортивных комментаторов, был спортивно-техническим достижением своего времени, в тюрьме он продолжал умножать свои физкультурные успехи. Каждый день Гесс начинал с гимнастических упражнений и отжиманий на полу по генеральской методе «упал-отжался». Даже в преклонном возрасте, отсидев полжизни в одиночке, он делал все возможное, чтобы сохранить форму, сохранить для тюрьмы, а не для свободы. Вероятно, хотел попасть в книгу рекордов Гиннеса и, наверняка, всё-таки попал.
Он 23 года категорически запрещал своей семье и адвокату предпринимать шаги для его освобождения. Он даже не хотел слышать об этом.
Ежемесячно Гесс имел право написать одно письмо и получить ответ от ближайших родственников. Входящая и исходящая почта подвергались нашей цензуре, и мы следили, чтобы в его тюремных «малявах» не было упоминаний о внутреннем распорядке и рассуждений о текущей политике и прошлой жизни, в случае нарушений инструкции письмо ему возвращалось, что каждый раз вызывало в нем сильный гнев и нервный стресс. Гордыня и тщеславие были его ахиллесовой пятой.
Гордыня Гесса проявлялась и во время свиданий с женой или сыном. Помню, когда я, присутствуя на сви/дании, случайно бросил взгляд на свои наручные часы. Мой жест он расценил как напоминание о том, что время неумолимо капает и приближается к концу. Он изменился в лице, с несвойственной ему резвостью встал со стула, поклонился жене и, высоко подняв голову, вышел из комнаты, хотя оставалось еще более пяти драгоценных минут.
Он очень гордился, что в 1941 году был узником прославленного лондонского Тауэра. После пребывания в замке, где воронов с давних пор считают частью аттракциона для туристов, Гесс и в Шпандау продолжал дружить с этими мрачными птицами, олицетворяющими мистическое мировое зло. Огромные черные птахи слетались к нему со всей округи и брали корм почти из рук. Другим заключенным нравилось кормить только ворон, воробьев, скворцов и синиц. Чем не картина «Всюду жизнь»? Но это был не подходящий жанр для великого, в котором подвизался Гесс. Невинное занятие - кормление воронов, должно было лишний раз напоминать подельникам, кто здесь первый. А им было уже все равно - они один за другим покидали это «гостеприимное» место навсегда.
Ежедневно в определенные часы утром и вечером стая птиц, оставшихся сиротами после ухода из тюрьмы последних соратников Гесса, ждала в прогулочном дворе вознаграждения за свою верность оставшемуся в полном одиночестве другу. Гесс, когда-то ворочавший миллионами марок партийного бюджета и фондов, приносил им в мятом бумажном пакете крошки хлеба и остатки еды из тюремной кухни, а затем наблюдал, как его единственные друзья лакомятся и дерутся между собой. Перед кормлением птицы собирались в пеструю стаю и ждали. Каждый раз появление Гесса в саду было предсказуемо. Если погода была благоприятна для про/гулок, он был тут как тут. Когда шел дождь, он в сердцах ругался: «Опять эта гнилая немецкая погода!» рассказывал сопровождавшему надзирателю о солнце и тепле Александрии, где он родился в семье богатого купца-экспортера. После кормления птиц Гесс вставал на маршрут и шел четким солдатским шагом, ссутулившись под тяжестью лет и преступлений.
Не только птицы, но и солдаты на вышках были вознаграждены появлением во дворе человека, который вошел в историю и прославился необычным подвигом в то время, когда они еще не появились на свет. Под сильным впечатлением от встречи с Гессом один американский часовой так выплеснул свои эмоции журналисту армейской газеты: «Это большой генерал. Он всегда был и останется таким до последнего дня. Крутой мужик».
Птицы напоминали о своем существовании и глухой ночью, когда в поздний час раздавались стоны и уханье сов и филинов. Они жили на последних этажах здания и своими жуткими криками напоминали о том, что сова является не только символом мудрости, но и пророком смерти, преступления и посланцем загробного мира, в прежние десятилетия заключенные постоянно жаловались на то, что совы ночью не дают им спать, травмируют психику и создают атмосферу заколдованного замка. Под присягой свидетельствую, что эти полезные птицы не нанимались дирекцией ни для ночного патрулирования, ни, тем более, в качестве палачей и вестников близкой смерти.
Жена Гесса Ильза производила впечатление неординарной женщины с сильным характером. Еще в молодости, будучи подругой молодого Рудольфа, она слыла активисткой нацистского движения, одной из первых женщин получила нагрудный партийный значок из рук самого Гитлера и даже занималась перепечаткой биб/лии нацизма «Майн кампф», написанной Гитлером в баварской тюрьме Ландсберг при активном участии своего верного оруженосца Гесса. Гитлер, отрываясь от партийных дел, сосватал Рудика и Ильзу и стал инициатором их свадьбы, на которой присутствовал со всей своей коричневой ратью. Супруги родили единственного сына и носились с ним, как курочка, снесшая редкое яичко и не знающая, куда его пристроить.
После войны Ильза жила в баварских Альпах в доме, подаренном в лучшие времена другом семьи авиапромышленником Мессершмиттом, где организовала пансионат для бывших фашистских бонз. Прилетая на свидания с мужем, она держалась подчеркнуто независимо и властно, не забывая о том, что в прежней жизни была чуть ли не второй леди Германии.
Однажды секретарь нашей канцелярии господин Леонофф, эрудит и ветеран русской эмиграции первой волны, в совершенстве владевший многими европейскими языками, впрочем, как все русские пьяницы, неплохой и даже талантливый человек, со слезой во взоре рассказывал мне, что после войны семья Гесса столкнулась с голодом и другими жизненными неурядицами. Он поведал, что Гесс на посту главного партийного босса делал много хорошего для бедных просителей, пришедших к нему на прием.
О напористом и настырном характере Ильзы Гесс давно знали мои умудренные многолетним опытом коллеги-директора, поэтому в день ее приезда они каждый раз куда-то предусмотрительно исчезали, вероятно, чтобы избежать ее разводок. Не зная о ее своеобразном поведении, я, как молодой «лох педальный», спокойно встречал Ильзу Гесс с сыном, кстати, моим ровесником. Она здоровалась, царственно поворачивалась спиной и небрежно бросала мне на руки шубу, / которую я вынужден был пристраивать на вешалку. Не давая опомниться, она принималась бурно рассказывать о полете в Западный Берлин, о своих страхах, что в самолете могут оказаться угонщики и террористы, о впечатлениях от вновь отстроенного после войны Берлина и даже о занятиях в своем огороде, где, с целью экономии, выращивала овощи: «Все в магазинах так дорого, так дорого, а пенсия такая маленькая... к магазину приходится спускаться с гор, а я даже не хожу, а бегаю». И это в семьдесят с большим гаком лет. Возможно, Ильза Гесс, демонстрируя свою «человечность», надеялась, что это положительно повлияет на отношение советско-го персонала к ее супругу.
В поток речи она неожиданно и умело вставляла вопросы касательно здоровья, быта и перспектив освобождения своего мужа. Приходилось вежливо, но уклончиво отвечать - она ведь не была заключенной.
В своих ежемесячных письмах жена неизменно обращалась к нему «Mein Grosser», что в переводе может означать «мой великий» или «дедушка» (Grossvater). Бьюсь об заклад, что она имела в виду слово «великий», замаскировав его под «дедушку».
Как и все немцы, Гесс был сентиментален и даже иногда поплакивал. Такое случалось с ним, по докладам надзирателей, два раза в год -- на Рождество и в день рождения Гитлера. Его день рождения (26 апреля) выпадал на американский месяц, и подполковник Берд, который благоволил к заключенному, всегда преподносил ему торт. Небось, задабривал соавтора мемуаров перед очередной серией бесед. Мне неизвестно, прилагал ли он к торту свечи, и кто платил за десерт.
В этот месяц Гесс получал больше благ, чем разрешалось, начиная с книг, одежды и кончая виски и сигаретами. Берд даже предлагал завести для него собаку, а / сердобольный комендант американского сектора Берлина генерал-майор г. Фергюсон - поставить в камеру цветной телевизор.
Наряду с другими странными привычками, у Гесса было очень своеобразное хобби для заключенного - изучение космонавтики и Луны. Все стены камеры были завешаны картами поверхности спутника Земли и схемами траекторий космических кораблей. За десятилетия углубленного изучения предмета он стал настоящим специалистом в этой области. Он проглатывал любую советскую или американскую публикацию на эту тему. Даже HACA присылало Гессу различные разработки, касающиеся космических полетов и карты спутника Земли.
Полагаю, что увлечение космосом было для него не чем иным, как стремлением сохранить ментальное здоровье и на склоне лет подумать о вечном. Будучи атеистом, он создал себе суррогатного бога - мироздание и... Гитлера. (с.152-157)
***
Английский военный госпиталь был для нас интересен тем, что здесь Гесс проходил лечение при обострении язвы, и следовало ожидать, что в ближайшие годы нам снова предстоит сложная процедура его госпитализации. Когда Гесс серьезно захворал в 1966 году, Западу удалось убедить советскую сторону в целесообразности помещения узника в ближайший английский госпиталь и получить на это согласие Гесса. Как всегда, при возникновении проблем со здоровьем заключенного, с целью оказать на нас давление, англичане подключили прессу. В одной из заказных статей утверждалось, что спецслужбами перехвачена телеграмма советского командования, в которой говорилось, что русские намерены тайно перевести «важного узника» в один из госпиталей Восточного Берлина или куда-то еще. Явная и злонамеренная ложь и тайная дезинформация.
Гесс находился на излечении в английском госпитале четыре месяца, после чего его снова возвратили в тюрьму. В качестве «трофея наших войск» он прихватил / В госпитале просторную медицинскую кровать, на которой возлежал годами вплоть до своего драматического ухода. Находясь на излечении, он наконец согласился видеть свою жену и сына. (с.116-117).
***
После вселения в узилище нацистских главарей, в подвале Межсоюзной тюрьмы хранились предусмотренные регламентом два пустых гроба на случай непредвиденной смерти кого-либо из заключенных. Иногда, когда нами проводилась инспекция помещения, директора останавливались у этих гробов, чтобы цинично и весело, как того и заслуживали их подопечные, поупражняться в черном юморе.
Один из гробов, построенный по американскому дизайну, представлял собой прямоугольный ящик, сколоченный из грубых нетесаных досок. За десятилетия доски усохли и образовались щели шириной в палец. Другая домовина - красивое лакированное изделие «от Безенчука» с кистями, глазетом и бумажными кружевами. Останавливаясь у гробов, кто-либо из директоров вносил дежурное предложение: давайте, наконец-то «порешаем», в какой из них мы положим Гесса после его ухода в мир иной. Я обычно настаивал на выборе в пользу прямоугольного ящика со щелями - легче вести визуальное наблюдение за игрой со смертью усопшего зэка, ведь недаром же говорят, что кто-то «сыграл в ящик». Американец опасался, что сквозь щели будет / улетучиваться дух фашизма, который испортит воздух демократии. Англичанин отдавал предпочтение эстетичному товару «Безенчука»: «Прилетев в Англию, Гесс нам доверился и тем заслужил поощрение лежать в красивом гробу», француз, как обычно, предлагал компромиссный вариант - поставить один гроб в другой и закрыть вопрос... длинными гвоздями.
Впрочем, это был не единственный случай, когда доброй памяти французский директор господин Фарион пытался келейно уладить спор, что можно объяснить, с моей точки зрения, не только почтенным возрастом француза (ему минуло 74 года). Это был всеми уважаемый, много повидавший на своем веку старый и больной отставной офицер. Несомненно, роль играло и то обстоятельство, что господин Фарион находился на должности директора 15 лет без перерыва, считался у нас дуайеном и, если хотите, авторитетом (как и полагается в тюрьмах). Это позволяло ему, накопившему богатый опыт в резидентурах французских спецслужб в дорогой его сердцу африканской франкофонии, разруливать весьма сложные проблемы. Похоже, французам была поставлена задача сглаживать шероховатости в отношениях между коллегами и делать все возможное, дабы ребята жили дружно и тихо (с.104-105).
----------------------------------
Ну, и как напоминание: выдержки из "Нюрнбергского дневника" о соратничках Гесса.
Ответы арестованных на обвинение: http://voencomuezd.livejournal.com/550974.html
Интервью с комендантом Освенцима: http://voencomuezd.livejournal.com/555002.html
Знаток еврейских задниц Штрейхер: http://voencomuezd.livejournal.com/555780.html
Подводная лодка Дёница: http://voencomuezd.livejournal.com/559373.html
Франк и польские мигранты: http://voencomuezd.livejournal.com/564713.html
Как известно, с 1939 г. Гесс был в заключении в Англии, куда он попал, перелетев на самолете, в надежде заключить мир с британским правительством. В отчаянии Гитлер признал его сумасшедшим - и это явно было недалеко от истины: в заключении у Гесса на почве пережитого шока развилась амнезия. Сюжет, который даже альтернативщикам не пришел бы в голову. На Нюрнбергском процессе он вообще плохо понимал, где он и что происходит. Однако вскоре он совершенно неожиданно заявил, что память к нему вернулась. Проверка показала, что действительно, часть памяти к нему возвращена. Однако это не спасло Гесса от рецидивов: во время процесса он вскоре позабыл большую часть того, что вспомнил и нередко с трудом мог припомнить то, что было только вчера. Был осужден на пожизненное заключение и вместе с Ширахом и Шпеером убрал спортзал, в котором вешали нацистских преступников. Ни о чем не жалел - ни в чем не раскаялся.
17 августа 1987 93-летний Гесс был найден мёртвым в беседке во дворе тюрьмы с проводом на шее. Многие подозревали убийство, но вряд ли кто-то стал бы марать руки так поздно. Сам Ефремов в версию об убийстве тоже не верит. 20 июля 2011 года немецкие власти эксгумировали останки, так как могила стала местом сборов неонацистов. Конечно, это надо было сделать сразу: Ефремов писал, что Гесса планировали кремировать, но потом союзники настояли на похоронах.
Известно, что этот период изучен и историками. Ну, теперь вот слово нашему В.Ефремову.
-------------------------
В годы моей службы в Шпандау слова «одиночество Гесса» были рефреном каждой статьи в западной прессе, а все двадцать лет после того, как вышел на свободу его последний сосед по камерному блоку Ширах, речь уже пошла о «полном одиночестве», как будто важный заключенный был знаменитой Железной маской. Сентиментальные журналисты пафосно хрустели пальцами и заламывали руки над страданиями «одинокого и несчастного узника».
У меня, однако, язык не поворачивается говорить в этом случае о полном одиночестве. Его окружали уважительные директора, весьма доброжелательные, в худшем случае, нейтральные надзиратели, сердобольные пастор и санитар, заглядывавший ему не только в рот, милосердные врачи разных медицинских школ, благодарные зрители в лице часовых на сторожевых / вышках, наконец. Чем не театр одного актера? С ним периодически беседовали умные люди - инспекторы, генералы, надзиратели (кто-то из читателей, видимо, улыбается, но напрасно). Гесс был отрешен от соперничества, борьбы за кусок пайки, избавлен от лиц, осточертевших ему более чем за полвека, последний из которых, к его счастью, хлопнул дверью тюрьмы более семи лет назад. Да, слово «одиночество» предполагает сочувствие и симпатию, но это был не тот случай.
Одиночество на прогулках в саду? А может быть, это великая благодать и редкое удовольствие? Посмотрите на фотографию «старца из Шпандау», где он, умиротворенный, ушедший в свой астрал, задумчиво бредет по романтическому «Гефсиманскому» саду тюрьмы.
Кто-то думает, что одиночество в старости - это наказание за грехи молодости. Такое мнение можно оспорить. Одиночество не просит сочувствия. Для кого-то оно и благо. Психологи подскажут нам, что Гесс - один из представителей отнюдь не редкого психотипа людей -- любителей уединения. Такова была и точка зрения моих коллег, долгие годы наблюдавших за Гессом. Он отказывался от свиданий с близкими родственниками и с трудом находил общий язык с заключенными -- друзьями по несчастью, которые характеризовали его как немногословного и своенравного. Он любил / побыть один, как многие нормальные люди, впрочем. Эта любовь к уединению была одной из главных черт его характера. Он слыл фанатиком одиночества. Конечно, его самолюбие грело сознание того, что даже бывшие враги его родной страны считают за честь пообщаться с ним и добиваются его освобождения. Все это поощряло Гесса держаться до конца, чтобы доказать, что он самый достойный и верный последователь Гитлера в делах их молодости.
Очутившись на нарах, главные военные преступники смирились с неизбежностью судьбы и стали вести себя вполне прилично, как и большинство немцев в покоренной Германии, хотя в душе у них бушевал ураган страстей. Как рассказывали советские солдаты-фронтовики и подтверждали немецкие Frontsoldaten, едва ли не единственным актом сопротивления в первые послевоенные годы было рисование немцами на стенах домов числа «88», поскольку зашифрованная таким образом восьмая буква немецкого алфавита (НН) означала когда-то сакральные для немцев слова «Heil Hitler!». Вот что такое «шифроваться»! Вот что значит потерпеть сокрушительное поражение!
Как здесь не вспомнить о солдате Первой мировой - герое романа немецкого писателя Ремарка, который, стоя во фрунт перед распекавшим его ротным командиром и пожирая его глазами, в знак протеста шевелил пальцами ног в сапогах. Вот это сопротивление! (с.80-81)
***
На многочисленных заседаниях директоров и в кулуарных разговорах представители Запада многократно ставили вопрос об освобождении из «гуманных соображений» престарелого Гесса и закрытии тюрьмы. На самом деле им не терпелось избавиться от этой занозы, ставившей их в интересное положение.
Таким образом, политический вопрос западники ловко передергивали и превращали в гуманитарный, что позволяло им и потом, в эпоху Рейгана, клеймить Советский Союз как империю зла и облачаться в тогу гуманитариев. Этим незамысловатым, давно уже замызганным, но все еще эффективным приемом промывания мозгов, они пользуются и в наше время, когда готовят и проводят «гуманитарные» бомбардировки крылатыми ракетами Югославии, «демократизацию» Ирака, Афганистана, Ливии или других проштрафившихся стран и тупо долбят нас, сирых, требованиями улучшить положение с правами человеков.
На имя Рудольфа Гесса мы получали массу писем. От родственников, сочувствующих, охотников за авто-графами и от многочисленных фашистов в почетной отставке.
Когда мы с британским цензором господином Хартманом систематизировали эту обильную почту, получилась красноречивая карта скоплений недобитых гитлеровских тараканов под плинтусом в различных частях света - Германии, Австрии, Аргентине, Бразилии, Парагвае, а также в других бананово-лимонных местах. Нередко Гессу приходили и далекие от сочувствия рождественские пожелания: «Ну как, мерзавец, живется на нарах, которые ты готовил другим? Желаю подольше подыхать в медленной агонии. Вилли». /
Кроме писем от семьи, было запрещено передавать Гессу другую корреспонденцию, дабы не радовать его обилием ностальгирующих доброжелателей и сочувствующих. Книги и газеты также подвергались цензуре. Недопустимой для чтения заключенными считалась литература, затрагивающая политику, идеологию и практику нацизма. Книги по заявкам зэка мы заказывали в городской библиотеке Западного Берлина и по прочтении периодически сжигали их во дворе. К кремации прибегали в редких случаях, когда тюремная библиотека трещала от накопившихся книг. Возвращать их в городскую библиотеку было нельзя, так как администрацией принимались «все возможные меры» для предотвращения конспиративной переписки между волей и заключенными и ажиотажа любителей сувениров, пытавшихся любыми способами стать обладателями артефактов из тюремной жизни первых лиц Третьего Рейха. Некоторые сотрудники тюрьмы, однако, поступали вопреки этому строгому закону. «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад» -- вековое правило чиновников всех времен и народов.
Таким образом, уничтожение нами книг нельзя считать диким варварством, как это имело место в тридцатые годы в нацистской Германии, а исключительно гигиеническими и профилактическими предосторожностями, как использование противозачаточных средств от беременности фашизмом.
Наиболее желанными для членов этой устойчивой преступной группы были прогулки в тюремном дворе, благо его территория была огромной. Пребывание на свежем воздухе разрешалось продлить на час, если позволяла погода и они изъявляли желание заняться физическим трудом: вскапывать грядки с помидорами, ухаживать за цветами и поливать растения. Зимой, когда в / саду было работать не с руки, заключенные занимались, как шутили надзиратели, «оральным делом» - языком и мохнатой кисточкой клеили конверты или «лузгали семечки», то есть бездельничали. С удовольствием работали все, кроме Гесса, который высокомерно отказывался от «принудительного», как он выражался, труда. Он видел себя не преступником, а жертвой политики, как происходит сплошь и рядом и в нашей стране после воцарения криминальной демократии, когда попавшееся на банальной краже ворьё высокого ранга пытается отмазаться перед общественностью, оправдывая свои уголовные дела происками политических противников.
Зэк №7 Гесс ненавидел огород, особенно грядку помидоров, только потому, что их старательно выращивал зэк №1 фон Ширах, аристократ и поклонник композитора Шуберта и философа Канта. Он стал нерукоподатным для Гесса со времен Нюрнберга, после того, как принялся поносить Гитлера и каяться в ошибках, в заключении бывший аристократ и владыка Австрии фон Ширах вел себя приниженно и сервильно, но окончательным падением коллеги в глазах Гесса стало выращивание им помидоров, за что тот и был презираем заместителем Гитлера.
Наблюдая за суетившимися в огороде подопечными, надзиратели не раз мрачно шутили, что неплохо бы пришпандорить на углу издевательскую вывеску «Arbeit macht frei» - «Работа делает свободным», висевшую на воротах комбината уничтожения людей Аушвиц-Биркенау.
Упрямство Гесса зачастую бесило надзирателей и мешало им относиться к нему беспристрастно. Тем не менее, на него иногда снисходило благодушие, и он вел себя вполне сносно и даже шутил. /
Однажды Гессу предложили помочь своим коллегам полить розы, чтобы тем самым заслужить продление прогулки. Гесс не без остроумия ответил: «Здесь есть два гросс-адмирала, вода - их стихия». (с.98-101).
***
Первая встреча, последняя встреча...
В месяцы несения внешней охраны караулом своей страны каждый директор становился председательствующим, и ему вменялось в обязанность ведение заседаний и решение текущих организационных и хозяйственных вопросов.
Директора имели право в любое время дня и ночи, независимо оттого, кто был тогда председателем, проводить плановые или внезапные проверки режима охраны и входить в камеру заключенного. Этой возможностью я пользовался регулярно, хотя, чтобы не баловать Гесса вниманием, воздерживался от частых посещений и пространных бесед, помня о том, что я являюсь представителем государства, чьи граждане понесли неисчислимые потери по воле этого человека и его сердечного друга.
Помню впечатление от моего первого посещения Гесса. В первый же день пребывания в должности, после знакомства со своими коллегами и многочисленным гражданским персоналом я направился в камерный блок, где в дальнем конце помещения располагался кубрик кандидата в чемпионы мира по отсидке - он к тому моменту куковал в тюрьмах почти тридцать лет.
Французский надзиратель предупредительно раскрыл передо мной дверь камеры и скромно удалился, чтобы не мешать нашему интимному общению. В двух шагах от меня стоял высокий и очень худой опрятный старик с глубоко сидящими в глазницах внимательными глазами, прикрытыми шевелюрой кустистых бровей. / Я отметил про себя, что его некогда темные и волнистые волосы сильно поредели и стали седыми.
Мой первый вопрос: «Как здоровье и есть ли жалобы?» -- стал для него триггером бурной эмоциональной речи, как на приеме у лечащего врача. Видимо, эту жалобу на невыносимые «Krämpfe» (спазмы) и боли в желудке он озвучивал в сто первый раз за время своего тюремного марафона. В ответ я обещал направить к нему советского доктора, который, безусловно, ему поможет, что и случилось на следующий день. Гесс и впредь при моих посещениях жаловался только на свое здоровье.
В этот раз разговор не касался серьезных тем, и Гесс не утолил мою жажду узнать что-либо о его сокровенном. После первого свидания я был доволен собой, так как мне всё же удалось тогда подавить в себе сильное желание, переступив порог камеры, еще раз «обрадовать» его известием, что «Гитлер капут!».
Вопросы о наличии жалоб и о состоянии здоровья были обязательным стандартом беседы. Плакаться на другие обстоятельства тюремной жизни в силу своего многолетнего опыта и гордости он избегал, предусмотрительно облекая недовольство в форму просьбы. Расспросы о самочувствии заключенного были для меня не просто вежливым трёпом двух случайных знакомых, которым не о чем говорить, а имели практический смысл, так как западная сторона и их адвокаты часто манипулировали медицинскими показаниями, чтобы аргументированно настаивать на необходимости отпустить «смертельно больного» Гесса умереть дома. «Смертельно больной» Гесс после нашей первой исторической встречи прожил в комфортном одиночестве еще 15 (пятнадцать) долгих лет, а я в год его смерти - 1987-й, - тоже чуть не умер в Африке от малярии в самом расцвете лет. /
Сердобольные журналисты, поклонники заместителя фюрера, считали, что надежда на освобождение была для Гесса самой изощренной пыткой в его пожизненном наказании. Пользуясь такой логикой, сегодня можно спокойно обвинить журналистское сообщество в постоянных истязаниях осужденных в России олигархов или боевиков белорусской оппозиции, громивших правительственные здания в Минске, тем более, что воры и громилы объявляются узниками совести и сидят якобы безвинно. Нельзя обидеть обиженных богом!
Журналисты, бессчетное количество раз в своих публикациях внушавшие Гессу такие мысли, как раз и повинны в таком садизме. Советская сторона никогда не подавала ему надежды на освобождение, и ее нельзя обвинить в нарушении Женевских соглашений, запрещающих пытки, моральные и физические.
При одном из моих посещений камеры, в марте 1972 года, старец был явно в дурном настроении и «не фильтровал свой базар», хотя я в этом до конца не уверен.
Ниже приводится запись разговора с заключенным. Это свидетельство из первых уст является редким зафиксированным в архивах «интервью» советского должностного лица с Гессом за много лет нахождения его в заточении. Приведу здесь текст моей докладной.
НАЧАЛЬНИКУ
ОТДЕЛА ВНЕШНИХ СНОШЕНИЙ ШТАБА ГСВГ
ПОЛКОВНИКУ ТОВ. ГРЕЧИШКИНУ П.А.
ДОКЛАДЫВАЮ:
9 марта 1972 года в 11.30 я вошел в камеру заключенного №7 (ГЕССА) с целью осмотра тетрадей для / записей. Ниже приводится текст разговора между советским директором майором ЕФРЕМОВЫМ и заключенным.
Майор ЕФРЕМОВ: Как ваше здоровье?
ГЕСС: В последнюю неделю я чувствую себя значительно хуже, чем обычно. Беспокоит сердце, постоянно ощущаю слабость, бросает в пот, дрожат руки.
Майор ЕФРЕМОВ: Вероятно, это остаточные явления болезни, которую вы перенесли в феврале, в субботу вас осмотрит наш врач.
Сейчас я хотел бы посмотреть ваши тетради.
ГЕСС: Вы, вероятно, хотите изъять их?
Майор ЕФРЕМОВ: Это решит директорат. А зачем эти тетради вам, ведь они уже исписаны?
ГЕСС: Это так, но я их перелистываю время от времени и хочу иметь постоянно под рукой.
(Разговор о тетрадях сильно взволновал заключенного, было видно, что он очень дорожит своими записками. Бегло просматривая тетради, я понял, что он фиксирует в них все, что приходит на ум, даже его отношение к текущим политическим событиям).
Майор ЕФРЕМОВ: О чем вы пишите в этих тетрадях?
ГЕСС: Свои впечатления о прочитанных книгах, некоторые мысли...
Майор ЕФРЕМОВ: Даже мысли о своей прежней государственной и партийной деятельности?
ГЕСС: Нет.
Майор ЕФРЕМОВ: Что Вы думаете о ней сейчас?
ГЕСС: Гм... О моей деятельности я думаю точно так же, как и тогда, в момент этой деятельности. /
Майор ЕФРЕМОВ: Даже зная, к чему она привела Германию?
ГЕСС: Так получилось...
Майор ЕФРЕМОВ: А ваша расовая политика, концлагеря?
ГЕСС: При мне этого не было, все осложнения произошли уже после моего отлета в Англию.
Майор ЕФРЕМОВ: Как же так, ведь концлагеря были уже в 1933 году?
ГЕСС: Они были и есть и в других странах, и у вас тоже, а у нас тогда было много людей такого сорта, которые мешали нормальной работе государства.
Майор ЕФРЕМОВ: А ваша расовая политика, политика геноцида?
ГЕСС: В этом мы были абсолютно правы, и это подтверждают расовые беспорядки в США. Мы не хотели, чтобы подобное имело место в Германии. Немцы - нордическая раса, и допускать смешивание немцев и евреев, представителей другой расы, мы не могли.
Майор ЕФРЕМОВ: А поэтому жги и убивай... Железная логика.
ГЕСС: Наша политика была правильной - этих взглядов я придерживаюсь и сейчас.
9 марта 1972 года в 12.00 состоялось очередное, 1274-е заседание директоров Межсоюзной тюрьмы Шпандау. Протокол 1273-го заседания подписан всеми директорами.
На заседании я предложил рассмотреть список вещей в личном пользовании заключенного №7.
10 мая 1972 года Майор Ефремов /
Вот таким макаром. Каким ты был, таким ты и остался... Многолетнее перевоспитание пошло насмарку.
Мой прямой начальник полковник Гречишкин П.А., прочитав докладную записку, пожурил меня за то, что я слишком увлекся беседой с заключенным и без его разрешения немного превысил свои полномочия, в то же время, эта информация будет полезна для истории, сказал он.
Хотелось бы здесь привести и упомянутый ранее перечень вещей заключенного - «список шиндлера» («шиндлер» переводится как «живодер»), который спустя вот уже сорок лет выглядит курьезно. За многие годы заключения у Гесса накопилась избыточная масса ненужных вещей и часть из них, без сомнения, попала к коллекционерам после смерти знаменитого узника и последующей ликвидации тюрьмы.
[Spoiler (click to open)]
«МЕЖСОЮЗНАЯ ТЮРЬМА ШПАНДАУ 29 февраля 1972 года
СПИСОК
Вещей, находящихся в гардеробе заключенного №7 (ГЕССА)
1. 1 зимнее пальто, коричневое
2. 1 плащ (дождевик), 2 дождевика легких
3. 1 куртка с капюшоном (дождевая)
4. 1 брюки (от дождя)
5. 1 куртка, голубая (от дождя)
6. 5 пиджаков
7. 12 брюк
8. 1 спортивная шапочка
9. 5 пар ботинок
10. 2 пары сапог /
11. 2 пары сандалет
12. 1 пара резиновых сапог
13. 47 пар носков
14. 1 пара домашних туфель
15. 6 пар стелек для обуви
16.1 пара рукавиц
17. 6 пар шерстяных перчаток
18. 3 пары подтяжек
19. 2 бандажа для утепления почек (Nierenwaermer)
20. 21 верхняя рубашка
21. 4 нижних рубашки 22.11 кальсон
23. 3 пижамы 24.1 вязаная куртка
25. 3 пуловера
26. 35 носовых платков
27. 3 мочалки
28. 6 полотенец
29. 2 салфетки
30. 1 пара запонок с футляром
31. 2 одеяла
32. 1 простыня, новая
33. 4 подставки для тарелок
34. 3 куска мыла
35. 2 металлических кофейника
36. 1 флакон туалетной воды, для бритья
37. 1 плевательница
38. 1 рулетка измерительная
39. 1 чашка с блюдцем
40. 1 молочник
41. 1 кофейник
42. 1 приспособление для удаления косточек из вишен
43. 1 будильник «ЮНГХАНС»
Вот такое «богатство» хранилось в закромах заключенного № 7, и на очередном заседании вопрос о его «раскулачивании» был поставлен ребром.
Из докладной
«По предложению советского директора принято решение:
- заменить у заключенного стеклянную посуду на пластиковую;
- изъять металлические нож и вилку и заменить на пластиковые;
- изъять у заключенного все таблетки и лекарства и выдавать ему только дневную норму, предписанную врачом,
- вывесить в гардеробе и в комнате старшего надзирателя опись одежды и обуви заключенного, разрешенной директорами;
- поручить председательствующему советскому директору организовать изъятие из гардероба и из камеры лишних вещей;
- изъятые у заключенного вещи могут быть выданы только для замены изношенных после соответствующего решения;
- указать обслуживающему персоналу и американскому директору, ответственному за приобретение вещей, что во исполнение Устава Межсоюзной тюрьмы их приобретение и выдача в личное пользование заключенного должны происходить только после соответствующего решения всех четырех сторон.
Предложение советского директора о нанесении на одежду номера 7 было резко отвергнуто / английским директором господином де Бюрле. Он мотивировал тем, что заключенный в тюрьме остался один и потому исчезла необходимость нумеровать одежду. По его словам, предложение советского директора является скрытой формой моральной пытки. Американский и французский коллеги также высказались против нанесения номеров на одежду.
В «Разном» была рассмотрена просьба заключенного №7 и прошение его жены Ильзы ГЕСС о предоставлении им свидания 24 марта с.г. в 11.00. Директорат разрешил свидание. Оно состоится 24 марта 1972 года в 12.00 и будет засчитано за март месяц.
Далее советский директор поставил в известность английского директора господина де БЮРЛЕ, что английские солдаты, стреляющие в тире напротив нашего поста № 3, для разряжания оружия поворачиваются в сторону вышек, что может стать причиной несчастного случая.
Английский директор обещал передать жалобу командиру соседней части, который примет соответствующие меры.
Майор Ефремов
В ряду рутинных посещений заключенного №7 мне запомнилось одно из последних. Секретарь канцелярии господин Стефанович передал мне просьбу заключенного встретиться с председательствующим советским директором по поводу обустройства его камеры и трансформации ее в более комфортное жилье. Гесс в этот день был в несвойственном ему хорошем расположении духа и стал, иронично улыбаясь, сетовать на то, что ему, уже «не самому молодому», трудно сопро/тивляться силам природы, и он часто простужается от порывов ветра из окна камеры. Зарешеченное оконце размером 60 на 40 см было расположено в его узилище под самым потолком на высоте четырех метров и, во избежание попыток самоубийства осколками стекла, было затянуто бычьим пузырем из целлулоида. Под окном стояла обычная солдатская тумбочка, в метре от нее удобная госпитальная кровать, но не шконка, что я так страстно когда-то надеялся здесь увидеть.
Гесс продолжил свою речь. Он был бы страшно благодарен, если бы здесь поставили перегородку, которая изменит направление ветра от его кровати аккурат в дверь. Пусть это сооружение будет выглядеть не эстетично, что поделаешь, и даже иметь черный траурный цвет, но зато позволит ему избежать простуд.
Я включился в эту игру и сказал, что такая защитная бленда затруднит надзирателям обзор, и они не смогут прийти на помощь, если она ему понадобится, я совершенно не уверен, что мои коллеги согласятся на это, ведь все они тоже радеют о его здоровье и безопасности. Гесс, поняв юмор, с улыбкой и легкой иронией произнес: «Да, они, конечно, не согласятся». Хотя, на самом деле, мои коллеги с энтузиазмом удовлетворили бы его просьбу. (с.142-151)
***
Упал - отжался
Со времен второй молодости заместителя фюpepa, когда не без его участия было создано всегерманское общество «Сила через радость», Гесс не чурался баловства по части спорта. Его полет в Шотландию на свидание с герцогом, по оценке спортивных комментаторов, был спортивно-техническим достижением своего времени, в тюрьме он продолжал умножать свои физкультурные успехи. Каждый день Гесс начинал с гимнастических упражнений и отжиманий на полу по генеральской методе «упал-отжался». Даже в преклонном возрасте, отсидев полжизни в одиночке, он делал все возможное, чтобы сохранить форму, сохранить для тюрьмы, а не для свободы. Вероятно, хотел попасть в книгу рекордов Гиннеса и, наверняка, всё-таки попал.
Он 23 года категорически запрещал своей семье и адвокату предпринимать шаги для его освобождения. Он даже не хотел слышать об этом.
Ежемесячно Гесс имел право написать одно письмо и получить ответ от ближайших родственников. Входящая и исходящая почта подвергались нашей цензуре, и мы следили, чтобы в его тюремных «малявах» не было упоминаний о внутреннем распорядке и рассуждений о текущей политике и прошлой жизни, в случае нарушений инструкции письмо ему возвращалось, что каждый раз вызывало в нем сильный гнев и нервный стресс. Гордыня и тщеславие были его ахиллесовой пятой.
Гордыня Гесса проявлялась и во время свиданий с женой или сыном. Помню, когда я, присутствуя на сви/дании, случайно бросил взгляд на свои наручные часы. Мой жест он расценил как напоминание о том, что время неумолимо капает и приближается к концу. Он изменился в лице, с несвойственной ему резвостью встал со стула, поклонился жене и, высоко подняв голову, вышел из комнаты, хотя оставалось еще более пяти драгоценных минут.
Он очень гордился, что в 1941 году был узником прославленного лондонского Тауэра. После пребывания в замке, где воронов с давних пор считают частью аттракциона для туристов, Гесс и в Шпандау продолжал дружить с этими мрачными птицами, олицетворяющими мистическое мировое зло. Огромные черные птахи слетались к нему со всей округи и брали корм почти из рук. Другим заключенным нравилось кормить только ворон, воробьев, скворцов и синиц. Чем не картина «Всюду жизнь»? Но это был не подходящий жанр для великого, в котором подвизался Гесс. Невинное занятие - кормление воронов, должно было лишний раз напоминать подельникам, кто здесь первый. А им было уже все равно - они один за другим покидали это «гостеприимное» место навсегда.
Ежедневно в определенные часы утром и вечером стая птиц, оставшихся сиротами после ухода из тюрьмы последних соратников Гесса, ждала в прогулочном дворе вознаграждения за свою верность оставшемуся в полном одиночестве другу. Гесс, когда-то ворочавший миллионами марок партийного бюджета и фондов, приносил им в мятом бумажном пакете крошки хлеба и остатки еды из тюремной кухни, а затем наблюдал, как его единственные друзья лакомятся и дерутся между собой. Перед кормлением птицы собирались в пеструю стаю и ждали. Каждый раз появление Гесса в саду было предсказуемо. Если погода была благоприятна для про/гулок, он был тут как тут. Когда шел дождь, он в сердцах ругался: «Опять эта гнилая немецкая погода!» рассказывал сопровождавшему надзирателю о солнце и тепле Александрии, где он родился в семье богатого купца-экспортера. После кормления птиц Гесс вставал на маршрут и шел четким солдатским шагом, ссутулившись под тяжестью лет и преступлений.
Не только птицы, но и солдаты на вышках были вознаграждены появлением во дворе человека, который вошел в историю и прославился необычным подвигом в то время, когда они еще не появились на свет. Под сильным впечатлением от встречи с Гессом один американский часовой так выплеснул свои эмоции журналисту армейской газеты: «Это большой генерал. Он всегда был и останется таким до последнего дня. Крутой мужик».
Птицы напоминали о своем существовании и глухой ночью, когда в поздний час раздавались стоны и уханье сов и филинов. Они жили на последних этажах здания и своими жуткими криками напоминали о том, что сова является не только символом мудрости, но и пророком смерти, преступления и посланцем загробного мира, в прежние десятилетия заключенные постоянно жаловались на то, что совы ночью не дают им спать, травмируют психику и создают атмосферу заколдованного замка. Под присягой свидетельствую, что эти полезные птицы не нанимались дирекцией ни для ночного патрулирования, ни, тем более, в качестве палачей и вестников близкой смерти.
Жена Гесса Ильза производила впечатление неординарной женщины с сильным характером. Еще в молодости, будучи подругой молодого Рудольфа, она слыла активисткой нацистского движения, одной из первых женщин получила нагрудный партийный значок из рук самого Гитлера и даже занималась перепечаткой биб/лии нацизма «Майн кампф», написанной Гитлером в баварской тюрьме Ландсберг при активном участии своего верного оруженосца Гесса. Гитлер, отрываясь от партийных дел, сосватал Рудика и Ильзу и стал инициатором их свадьбы, на которой присутствовал со всей своей коричневой ратью. Супруги родили единственного сына и носились с ним, как курочка, снесшая редкое яичко и не знающая, куда его пристроить.
После войны Ильза жила в баварских Альпах в доме, подаренном в лучшие времена другом семьи авиапромышленником Мессершмиттом, где организовала пансионат для бывших фашистских бонз. Прилетая на свидания с мужем, она держалась подчеркнуто независимо и властно, не забывая о том, что в прежней жизни была чуть ли не второй леди Германии.
Однажды секретарь нашей канцелярии господин Леонофф, эрудит и ветеран русской эмиграции первой волны, в совершенстве владевший многими европейскими языками, впрочем, как все русские пьяницы, неплохой и даже талантливый человек, со слезой во взоре рассказывал мне, что после войны семья Гесса столкнулась с голодом и другими жизненными неурядицами. Он поведал, что Гесс на посту главного партийного босса делал много хорошего для бедных просителей, пришедших к нему на прием.
О напористом и настырном характере Ильзы Гесс давно знали мои умудренные многолетним опытом коллеги-директора, поэтому в день ее приезда они каждый раз куда-то предусмотрительно исчезали, вероятно, чтобы избежать ее разводок. Не зная о ее своеобразном поведении, я, как молодой «лох педальный», спокойно встречал Ильзу Гесс с сыном, кстати, моим ровесником. Она здоровалась, царственно поворачивалась спиной и небрежно бросала мне на руки шубу, / которую я вынужден был пристраивать на вешалку. Не давая опомниться, она принималась бурно рассказывать о полете в Западный Берлин, о своих страхах, что в самолете могут оказаться угонщики и террористы, о впечатлениях от вновь отстроенного после войны Берлина и даже о занятиях в своем огороде, где, с целью экономии, выращивала овощи: «Все в магазинах так дорого, так дорого, а пенсия такая маленькая... к магазину приходится спускаться с гор, а я даже не хожу, а бегаю». И это в семьдесят с большим гаком лет. Возможно, Ильза Гесс, демонстрируя свою «человечность», надеялась, что это положительно повлияет на отношение советско-го персонала к ее супругу.
В поток речи она неожиданно и умело вставляла вопросы касательно здоровья, быта и перспектив освобождения своего мужа. Приходилось вежливо, но уклончиво отвечать - она ведь не была заключенной.
В своих ежемесячных письмах жена неизменно обращалась к нему «Mein Grosser», что в переводе может означать «мой великий» или «дедушка» (Grossvater). Бьюсь об заклад, что она имела в виду слово «великий», замаскировав его под «дедушку».
Как и все немцы, Гесс был сентиментален и даже иногда поплакивал. Такое случалось с ним, по докладам надзирателей, два раза в год -- на Рождество и в день рождения Гитлера. Его день рождения (26 апреля) выпадал на американский месяц, и подполковник Берд, который благоволил к заключенному, всегда преподносил ему торт. Небось, задабривал соавтора мемуаров перед очередной серией бесед. Мне неизвестно, прилагал ли он к торту свечи, и кто платил за десерт.
В этот месяц Гесс получал больше благ, чем разрешалось, начиная с книг, одежды и кончая виски и сигаретами. Берд даже предлагал завести для него собаку, а / сердобольный комендант американского сектора Берлина генерал-майор г. Фергюсон - поставить в камеру цветной телевизор.
Наряду с другими странными привычками, у Гесса было очень своеобразное хобби для заключенного - изучение космонавтики и Луны. Все стены камеры были завешаны картами поверхности спутника Земли и схемами траекторий космических кораблей. За десятилетия углубленного изучения предмета он стал настоящим специалистом в этой области. Он проглатывал любую советскую или американскую публикацию на эту тему. Даже HACA присылало Гессу различные разработки, касающиеся космических полетов и карты спутника Земли.
Полагаю, что увлечение космосом было для него не чем иным, как стремлением сохранить ментальное здоровье и на склоне лет подумать о вечном. Будучи атеистом, он создал себе суррогатного бога - мироздание и... Гитлера. (с.152-157)
***
Английский военный госпиталь был для нас интересен тем, что здесь Гесс проходил лечение при обострении язвы, и следовало ожидать, что в ближайшие годы нам снова предстоит сложная процедура его госпитализации. Когда Гесс серьезно захворал в 1966 году, Западу удалось убедить советскую сторону в целесообразности помещения узника в ближайший английский госпиталь и получить на это согласие Гесса. Как всегда, при возникновении проблем со здоровьем заключенного, с целью оказать на нас давление, англичане подключили прессу. В одной из заказных статей утверждалось, что спецслужбами перехвачена телеграмма советского командования, в которой говорилось, что русские намерены тайно перевести «важного узника» в один из госпиталей Восточного Берлина или куда-то еще. Явная и злонамеренная ложь и тайная дезинформация.
Гесс находился на излечении в английском госпитале четыре месяца, после чего его снова возвратили в тюрьму. В качестве «трофея наших войск» он прихватил / В госпитале просторную медицинскую кровать, на которой возлежал годами вплоть до своего драматического ухода. Находясь на излечении, он наконец согласился видеть свою жену и сына. (с.116-117).
***
После вселения в узилище нацистских главарей, в подвале Межсоюзной тюрьмы хранились предусмотренные регламентом два пустых гроба на случай непредвиденной смерти кого-либо из заключенных. Иногда, когда нами проводилась инспекция помещения, директора останавливались у этих гробов, чтобы цинично и весело, как того и заслуживали их подопечные, поупражняться в черном юморе.
Один из гробов, построенный по американскому дизайну, представлял собой прямоугольный ящик, сколоченный из грубых нетесаных досок. За десятилетия доски усохли и образовались щели шириной в палец. Другая домовина - красивое лакированное изделие «от Безенчука» с кистями, глазетом и бумажными кружевами. Останавливаясь у гробов, кто-либо из директоров вносил дежурное предложение: давайте, наконец-то «порешаем», в какой из них мы положим Гесса после его ухода в мир иной. Я обычно настаивал на выборе в пользу прямоугольного ящика со щелями - легче вести визуальное наблюдение за игрой со смертью усопшего зэка, ведь недаром же говорят, что кто-то «сыграл в ящик». Американец опасался, что сквозь щели будет / улетучиваться дух фашизма, который испортит воздух демократии. Англичанин отдавал предпочтение эстетичному товару «Безенчука»: «Прилетев в Англию, Гесс нам доверился и тем заслужил поощрение лежать в красивом гробу», француз, как обычно, предлагал компромиссный вариант - поставить один гроб в другой и закрыть вопрос... длинными гвоздями.
Впрочем, это был не единственный случай, когда доброй памяти французский директор господин Фарион пытался келейно уладить спор, что можно объяснить, с моей точки зрения, не только почтенным возрастом француза (ему минуло 74 года). Это был всеми уважаемый, много повидавший на своем веку старый и больной отставной офицер. Несомненно, роль играло и то обстоятельство, что господин Фарион находился на должности директора 15 лет без перерыва, считался у нас дуайеном и, если хотите, авторитетом (как и полагается в тюрьмах). Это позволяло ему, накопившему богатый опыт в резидентурах французских спецслужб в дорогой его сердцу африканской франкофонии, разруливать весьма сложные проблемы. Похоже, французам была поставлена задача сглаживать шероховатости в отношениях между коллегами и делать все возможное, дабы ребята жили дружно и тихо (с.104-105).
----------------------------------
Ну, и как напоминание: выдержки из "Нюрнбергского дневника" о соратничках Гесса.
Ответы арестованных на обвинение: http://voencomuezd.livejournal.com/550974.html
Интервью с комендантом Освенцима: http://voencomuezd.livejournal.com/555002.html
Знаток еврейских задниц Штрейхер: http://voencomuezd.livejournal.com/555780.html
Подводная лодка Дёница: http://voencomuezd.livejournal.com/559373.html
Франк и польские мигранты: http://voencomuezd.livejournal.com/564713.html