Реки крови
Как это замечательно, когда либеральный писателишка, целый год изображавший "оппозицию" власти начал плакаться на тему кровавой большевицкой Французской революции.
Еще замечательней то, что истый демократ и либерал анально огородил жж. Только для френдов!
http://borisakunin.livejournal.com/91231.html
Конечно, ничего там особенного нет. Обычные эмоциональные и тщательно избегающие фактологии рассуждения про "реки крови", "ужасы террора" и прочие страшилки. Жертвами революции изображаются исключительно несчастные аристократишки (те самые, которые в разгар голода муку на пудру пускали, ага), интеллигенция и соратники Шалвовича по духу - либералы 18 века. Да еще несчастная Австриячка, которую вся Франция "любила". Шалвович тщательно умолчал, что террор французской революции во многом был борьбой внутри противостоящих политических кланов. Он ни слезинки не пролил об атеисте Эберте, предводителя партии "бешеных", прокурора Парижской коммуны, казненного сторонником Верховного существа Робеспьером, ни о Бабефе, ни даже о Дантоне и прочих революционерах, которых прирезали другие революционеры. Чего их жалеть, вот какой-нибудь Кретьен-Гийом де Мальзерб, бывший либерал, перекинувшийся после революции в монархисты...
Ладно, не будем касаться того, что в ходе революции Франция превратилась в великую державу, завоевавшую половину света и могущество ее стало таким, что даже королю не снилось. И даже потом, после реставрации пришлось сделать еще три революции и порубать бошки тысячам "лучших людей", чтобы выстроить работоспособную систему государства. И никто ни у кого разрешения не спрашивал, да это было и не нужно было спрашивать разрешение на социальный переворот: в свободных странах революции не происходят.
Лучше спросим по существу у Шалвовича: а какие-такие реки крови были пролиты кровавыми ублюдками рода человеческого - французскими революционерами? А то аж нацисты бледнеют в гладком и красивом изложении нашего литературного публициста.
А вот какие.
http://www.diary.ru/~vive-liberta/p47292701.htm?oam#more1
с начала 1793 года (т.е. прибавляя минимум полгода до установления якобинской диктатуры) приблизительно 16000-17000 человек были гильотинированы (по Д.Гриру), 25000 погибли в результате эксцессов (это и самосуды, и вооруженные столкновения, видимо), приблизительно 500000 были заключены в тюрьму (это по словарю Франсуа Фюре и Моны Озуф, Dictionnaire critique de la Révolution française).
В среднем 4 осуждения из 5 инкриминировали мятеж или измену, экономические преступления составляли 1% (в основном незаконные операции со старыми деньгами и ассигнатами; и тоже остается непонятным, сюда же относилась спекуляция и нарушение закона о максимуме, или нет?).
По регионам: 52% осужденных приходится на Запад Франции (Вандея, Бретань).
И, наконец, социальный состав: по Тюлару и Альберу Собулю, до 80% осужденных принадлежали к Третьему сословию, около 30% - крестьяне, столько же примерно – мелкие ремесленники и лавочники. (Да, как видно, миф о планомерном истреблении дворянства не выдерживает проверки цифрами.)
http://saint-juste.narod.ru/rob.htm
Когда в начале XX века наряду с антиякобинской историографией Великой французской революции появилась и проякобинская, число жертв якобинского террора стало объектом тщательных подсчетов. И оказалось, что за 17 месяцев якобинской диктатуры на гильотину было отправлено 2600 человек, в то время как с момента термидорианского переворота и до падения республики - 16 тысяч. При этом надо иметь в виду, что 70% гильотинированных якобинцами взошли на эшафот после принятия прериальского закона [32], когда заговорщики - будущие термидорианцы - уже повели дело к дискредитации и свержению Робеспьера путем "коррумпирования гильотины".
Кроме того, основные жертвы были принесены не на гильотине и не по приговору Революционного трибунала. В стране шла гражданская война, и убитых при подавлении контрреволюционных мятежей было куда больше, чем гильотинированных. Один лишь Лион якобинцы штурмовали два месяца, а затем Колло д'Эрбуа расстрелял там (в том числе из пушек) свыше 1600 мятежников, мстя за 800 якобинцев, убитых в городе в день жирондистского мятежа [33]. В Нанте Каррье утопил в Луаре свыше 2 тысяч вандейцев. Но в то же время в Нормандии после провала жирондистского восстания ни один человек не был осужден на казнь, а в Кальвадосе за все время якобинской диктатуры не было ни одного смертного приговора, и самой серьезной репрессией тех лет было решение о сносе дома жирондистского депутата Бюзо и установлении на этом месте столба с надписью: "Здесь было убежище злодея Бюзо, который, будучи народным представителем, замышлял гибель республики".
Если не считать войну в Вандее, которая под "просто террор" плохо подпадает - это была именно локальная гражданская война - то всего получаем, таким образом, от 40 до 50.000 человек убитых. Цифры вполне сопоставимые с нашей революцией, если не забывать, что у нас шла жестокая война, а население России было тогда в несколько раз больше. Причем у нас большая цифра - это все-таки "официальные" казни, а не самосуды. Так что претензии в первую очередь к тем, кто их осуществлял: к массам.
Но главное, конечно, не в этом. Главное в том, что Шалвович пытается изобразить, что когда революционеры расстреливают жирондистов (тоже, между прочим, революционеров) из пушек, выжигают мятежные села, топят людей, а подозреваемых гильотинируют, то вся эта истерия - только потому, что революционеры сами по себе жестокие люди и им нравится убивать. Интересно, откуда тогда столько садистов взялось? На самом деле "просто" убивать даже не всем фашистам нравится, так что причины революционного террора совсем иные. Террор - это неизбежное следствие попыток установить порядок в форме революционной диктатуры, превратить стран в осажденный военный лагерь, чтобы выжить.
Перечень непосредственных задач, которые были решены якобинским террором, привел А. Собуль: "Террор был в основном орудием национальной и революционной защиты, орудием против мятежников и предателей. Как и гражданская война, одним из аспектов которой был террор, он изымал из нации социально неприемлемые элементы, будь то аристократы либо лица, связавшие свою судьбу с аристократией. Он придал правительственным комитетам силу принуждения, которая позволила им укрепить власть государства и навязать всем порядок общественного спасения. Он способствовал… развитию чувства национальной солидарности, заставив на время умолкнуть классовый эгоизм. Террор помог, в частности, ввести управляемую экономику, необходимую для нужд войны и спасения нации" [42]. Исторический же смысл якобинского террора давно раскрыл Карл Маркс: "Господство террора во Франции могло … послужить лишь к тому, чтобы ударами своего страшного молота стереть сразу, как по волшебству, все феодальные руины с лица Франции. Буржуазия с ее трусливой осмотрительностью не справилась бы с такой работой в течение десятилетий. Кровавые действия народа, следовательно, лишь расчистили … путь" [43].
И да. Террор, который подорвал симпатии к якобинцам, впервые был принят именно под давлением народных масс: начало ему положили народные выступления 4 и 5 сентября 1793 года, прошедшие под лозунгом "Хлеба и Террора!" После них Конвент принял Закон о подозрительных, который и стал юридическим обоснованием для массовых казней "подозреваемых" и "заговорщиков", то есть, безудержной шпиономании, вызванной тяжелым положением страны. Вот так, Александр Шалвович, поганая чернь мстила вашему сословию. И вы можете сколько угодно распинаться, но если завтра на Красной площади прилюдно водопроводным ключом начнут пробивать головы вам, а также всяким Макаревичам или Михалковым, я думаю, на это придут посмотреть и зрелище будет не хуже гильотины.
Подробная библиография французского революционного террора: здесь.
P.S. У коммари попалось:
«Террор был роковой необходимостью переживаемого момента, и сами роялисты установили бы его против республиканцев, если бы оказались сильнее, как это и было на 3-й год республики и в 1815 г. Переписка эмигрантов не оставляет в этом отношении никакого сомнения. „Я считаю необходимым подвергнуть Париж террору“,— писал 13 июля 1792 г. бывший министр, наперсник королевы, Монморен графу де ла Марш. „Чем больше пощады, тем больше полумер,— восклицает герцог де Кастри в своих мемуарах в апреле 1793 г.— Необходимо, чтобы разбойники, опустошившие Францию; мятежники, возмутившие Европу; чудовища, убившие короля,— были стёрты с лица земли“. Граф де Фланшланден добавляет: „Я держусь того мнения, что пока Конвент не будет истреблён, сопротивление не прекратится“. Таково было общее мнение эмигрантов. „Их намерения ужасны,— говорил секретарь прусского короля Ломбар, сопровождавший эмигрантов во время аргоннской кампании.— Если бы их соотечественники были преданы их мести, Франция превратилась бы вскоре в чудовищное кладбище“ (23 июля 1792 г.). Революционеры, следовательно, убивали, чтобы не быть убитыми самим. Даже во Франции, всюду, где революционеры были недостаточно сильны, в Вандее, Марселе, Лионе, Тулоне,— их беспощадно истребляли. Они действовали в условиях самообороны. Но они защищали не только свои идеи, свою личную неприкосновенность и свои имущества. Они защищали вместе с тем отечество. Жозеф де Местр произнёс следующий безапелляционный приговор: „Чего хотели роялисты, когда они добивались внезапной, насильственной контрреволюции? Они хотели завоевания Франции, её разделения, уничтожения её влияния и уничтожения её короля“. А между тем Жозеф де Местр руководил в 1793 г. шпионами сардинского короля, своего господина».
Отсюда: Матьез А. Французская революция // Пер. с фр. К. И. Цидербаума.— Т. III.— Ростов н/Д.: Феникс, 1995.
P.S. Твою мать, я уже не говорю, что это был террор эпохи строительства капитализма, от которого Акунин, как подозреваю, отказываться не собирается. Уж извините, Григорий Шалвович, что буржуазия именно так свою страну строила, негуманно.
Еще замечательней то, что истый демократ и либерал анально огородил жж. Только для френдов!
http://borisakunin.livejournal.com/91231.html
Конечно, ничего там особенного нет. Обычные эмоциональные и тщательно избегающие фактологии рассуждения про "реки крови", "ужасы террора" и прочие страшилки. Жертвами революции изображаются исключительно несчастные аристократишки (те самые, которые в разгар голода муку на пудру пускали, ага), интеллигенция и соратники Шалвовича по духу - либералы 18 века. Да еще несчастная Австриячка, которую вся Франция "любила". Шалвович тщательно умолчал, что террор французской революции во многом был борьбой внутри противостоящих политических кланов. Он ни слезинки не пролил об атеисте Эберте, предводителя партии "бешеных", прокурора Парижской коммуны, казненного сторонником Верховного существа Робеспьером, ни о Бабефе, ни даже о Дантоне и прочих революционерах, которых прирезали другие революционеры. Чего их жалеть, вот какой-нибудь Кретьен-Гийом де Мальзерб, бывший либерал, перекинувшийся после революции в монархисты...
Ладно, не будем касаться того, что в ходе революции Франция превратилась в великую державу, завоевавшую половину света и могущество ее стало таким, что даже королю не снилось. И даже потом, после реставрации пришлось сделать еще три революции и порубать бошки тысячам "лучших людей", чтобы выстроить работоспособную систему государства. И никто ни у кого разрешения не спрашивал, да это было и не нужно было спрашивать разрешение на социальный переворот: в свободных странах революции не происходят.
Лучше спросим по существу у Шалвовича: а какие-такие реки крови были пролиты кровавыми ублюдками рода человеческого - французскими революционерами? А то аж нацисты бледнеют в гладком и красивом изложении нашего литературного публициста.
А вот какие.
http://www.diary.ru/~vive-liberta/p47292701.htm?oam#more1
с начала 1793 года (т.е. прибавляя минимум полгода до установления якобинской диктатуры) приблизительно 16000-17000 человек были гильотинированы (по Д.Гриру), 25000 погибли в результате эксцессов (это и самосуды, и вооруженные столкновения, видимо), приблизительно 500000 были заключены в тюрьму (это по словарю Франсуа Фюре и Моны Озуф, Dictionnaire critique de la Révolution française).
В среднем 4 осуждения из 5 инкриминировали мятеж или измену, экономические преступления составляли 1% (в основном незаконные операции со старыми деньгами и ассигнатами; и тоже остается непонятным, сюда же относилась спекуляция и нарушение закона о максимуме, или нет?).
По регионам: 52% осужденных приходится на Запад Франции (Вандея, Бретань).
И, наконец, социальный состав: по Тюлару и Альберу Собулю, до 80% осужденных принадлежали к Третьему сословию, около 30% - крестьяне, столько же примерно – мелкие ремесленники и лавочники. (Да, как видно, миф о планомерном истреблении дворянства не выдерживает проверки цифрами.)
http://saint-juste.narod.ru/rob.htm
Когда в начале XX века наряду с антиякобинской историографией Великой французской революции появилась и проякобинская, число жертв якобинского террора стало объектом тщательных подсчетов. И оказалось, что за 17 месяцев якобинской диктатуры на гильотину было отправлено 2600 человек, в то время как с момента термидорианского переворота и до падения республики - 16 тысяч. При этом надо иметь в виду, что 70% гильотинированных якобинцами взошли на эшафот после принятия прериальского закона [32], когда заговорщики - будущие термидорианцы - уже повели дело к дискредитации и свержению Робеспьера путем "коррумпирования гильотины".
Кроме того, основные жертвы были принесены не на гильотине и не по приговору Революционного трибунала. В стране шла гражданская война, и убитых при подавлении контрреволюционных мятежей было куда больше, чем гильотинированных. Один лишь Лион якобинцы штурмовали два месяца, а затем Колло д'Эрбуа расстрелял там (в том числе из пушек) свыше 1600 мятежников, мстя за 800 якобинцев, убитых в городе в день жирондистского мятежа [33]. В Нанте Каррье утопил в Луаре свыше 2 тысяч вандейцев. Но в то же время в Нормандии после провала жирондистского восстания ни один человек не был осужден на казнь, а в Кальвадосе за все время якобинской диктатуры не было ни одного смертного приговора, и самой серьезной репрессией тех лет было решение о сносе дома жирондистского депутата Бюзо и установлении на этом месте столба с надписью: "Здесь было убежище злодея Бюзо, который, будучи народным представителем, замышлял гибель республики".
Если не считать войну в Вандее, которая под "просто террор" плохо подпадает - это была именно локальная гражданская война - то всего получаем, таким образом, от 40 до 50.000 человек убитых. Цифры вполне сопоставимые с нашей революцией, если не забывать, что у нас шла жестокая война, а население России было тогда в несколько раз больше. Причем у нас большая цифра - это все-таки "официальные" казни, а не самосуды. Так что претензии в первую очередь к тем, кто их осуществлял: к массам.
Но главное, конечно, не в этом. Главное в том, что Шалвович пытается изобразить, что когда революционеры расстреливают жирондистов (тоже, между прочим, революционеров) из пушек, выжигают мятежные села, топят людей, а подозреваемых гильотинируют, то вся эта истерия - только потому, что революционеры сами по себе жестокие люди и им нравится убивать. Интересно, откуда тогда столько садистов взялось? На самом деле "просто" убивать даже не всем фашистам нравится, так что причины революционного террора совсем иные. Террор - это неизбежное следствие попыток установить порядок в форме революционной диктатуры, превратить стран в осажденный военный лагерь, чтобы выжить.
Перечень непосредственных задач, которые были решены якобинским террором, привел А. Собуль: "Террор был в основном орудием национальной и революционной защиты, орудием против мятежников и предателей. Как и гражданская война, одним из аспектов которой был террор, он изымал из нации социально неприемлемые элементы, будь то аристократы либо лица, связавшие свою судьбу с аристократией. Он придал правительственным комитетам силу принуждения, которая позволила им укрепить власть государства и навязать всем порядок общественного спасения. Он способствовал… развитию чувства национальной солидарности, заставив на время умолкнуть классовый эгоизм. Террор помог, в частности, ввести управляемую экономику, необходимую для нужд войны и спасения нации" [42]. Исторический же смысл якобинского террора давно раскрыл Карл Маркс: "Господство террора во Франции могло … послужить лишь к тому, чтобы ударами своего страшного молота стереть сразу, как по волшебству, все феодальные руины с лица Франции. Буржуазия с ее трусливой осмотрительностью не справилась бы с такой работой в течение десятилетий. Кровавые действия народа, следовательно, лишь расчистили … путь" [43].
И да. Террор, который подорвал симпатии к якобинцам, впервые был принят именно под давлением народных масс: начало ему положили народные выступления 4 и 5 сентября 1793 года, прошедшие под лозунгом "Хлеба и Террора!" После них Конвент принял Закон о подозрительных, который и стал юридическим обоснованием для массовых казней "подозреваемых" и "заговорщиков", то есть, безудержной шпиономании, вызванной тяжелым положением страны. Вот так, Александр Шалвович, поганая чернь мстила вашему сословию. И вы можете сколько угодно распинаться, но если завтра на Красной площади прилюдно водопроводным ключом начнут пробивать головы вам, а также всяким Макаревичам или Михалковым, я думаю, на это придут посмотреть и зрелище будет не хуже гильотины.
Подробная библиография французского революционного террора: здесь.
P.S. У коммари попалось:
«Террор был роковой необходимостью переживаемого момента, и сами роялисты установили бы его против республиканцев, если бы оказались сильнее, как это и было на 3-й год республики и в 1815 г. Переписка эмигрантов не оставляет в этом отношении никакого сомнения. „Я считаю необходимым подвергнуть Париж террору“,— писал 13 июля 1792 г. бывший министр, наперсник королевы, Монморен графу де ла Марш. „Чем больше пощады, тем больше полумер,— восклицает герцог де Кастри в своих мемуарах в апреле 1793 г.— Необходимо, чтобы разбойники, опустошившие Францию; мятежники, возмутившие Европу; чудовища, убившие короля,— были стёрты с лица земли“. Граф де Фланшланден добавляет: „Я держусь того мнения, что пока Конвент не будет истреблён, сопротивление не прекратится“. Таково было общее мнение эмигрантов. „Их намерения ужасны,— говорил секретарь прусского короля Ломбар, сопровождавший эмигрантов во время аргоннской кампании.— Если бы их соотечественники были преданы их мести, Франция превратилась бы вскоре в чудовищное кладбище“ (23 июля 1792 г.). Революционеры, следовательно, убивали, чтобы не быть убитыми самим. Даже во Франции, всюду, где революционеры были недостаточно сильны, в Вандее, Марселе, Лионе, Тулоне,— их беспощадно истребляли. Они действовали в условиях самообороны. Но они защищали не только свои идеи, свою личную неприкосновенность и свои имущества. Они защищали вместе с тем отечество. Жозеф де Местр произнёс следующий безапелляционный приговор: „Чего хотели роялисты, когда они добивались внезапной, насильственной контрреволюции? Они хотели завоевания Франции, её разделения, уничтожения её влияния и уничтожения её короля“. А между тем Жозеф де Местр руководил в 1793 г. шпионами сардинского короля, своего господина».
Отсюда: Матьез А. Французская революция // Пер. с фр. К. И. Цидербаума.— Т. III.— Ростов н/Д.: Феникс, 1995.
P.S. Твою мать, я уже не говорю, что это был террор эпохи строительства капитализма, от которого Акунин, как подозреваю, отказываться не собирается. Уж извините, Григорий Шалвович, что буржуазия именно так свою страну строила, негуманно.