Орловский лагерь пленных офицеров. 1920-1922. Часть 1
Как и обещал, выкладываю работу Абинякина. Вкратце - тепличными условия пленных не назовешь, но обращались с ними вполне нормально, без лишней суровости. Собственно, все, ничего особенно в истории нет. Между тем, бьюсь об заклад, что если бы слово в слово такая же статья была бы о сибирском лагере, то и Хандорин и кто угодно могли бы это выставить как пример демократизма колчаковского режима по отношению к своим противникам.
И да, попутно там глупости Волкова развенчиваются - а мне только вчера у corporatelie один... малосведущий человек пел ему дифирамбы.
Бывшие офицеры — заключенные Орловского концентрационного лагеря. 1920-1922 гг.
P.M. Абинякин
Положение бывших офицеров в Советской России является до сих пор малоизученной проблемой, несмотря на активизацию исследований в конце 1980-х годов. Особенно это касается участников Белого движения, в отношении лишь единиц из которых имеются отдельные биографические статьи (1). Фундаментальные работы А. Г. Кавтарадзе и С.Т. Минакова (2) посвящены высшему начсоставу Красной армии. Историк Белого движения С.В. Волков (3) свел вопрос о судьбе бывших офицеров исключительно к репрессиям против них, почти не фундируя источниками ряд априорных и идейно ангажированных утверждений, что предвзято схематизирует и даже искажает многие факты. Я.Ю. Тинченко (4) тоже акцентирует антиофицерские репрессии, хотя и приводит ценнейшие документальные приложения, выходящие далеко за пределы его авторской концепции. Прочие авторы, даже базируясь на солидном фактическом материале, придают своим работам ярко выраженный публицистический характер (например Н.С. Черушев) (5). Историографически бывшим белым, оставшимся на родной земле, повезло гораздо меньше, чем их сослуживцам-эмигрантам.
Единственной работой, посвященной лагерям принудительных работ в Орловской губернии, является небольшая обзорная статья А.Ю. Сарана, в которой пленные и перебежчики Белых армий лишь упоминаются наряду с другими категориями заключенных. Данная публикация содержит ряд заметных фактических неточностей (6).
Совершенно хаотичное и огульное изолирование офицерства обусловливает произвольность исследуемого социального материала и тем самым обеспечивает относительную объективность данной выборки, а значит, и свою репрезентативность.
В 1920 г. в Орловской губернии действовало три лагеря для пленных чинов Белой армии. О Мценском лагере имеются крайне скупые сведения. Он был организован для срочного размещения 2000 пленных врангелевцев, функционировал в ноябре 1920 — мае 1921 г., и пребывание в нем пленных сочетало трудовую деятельность и активную пропаганду. Например, прово/80/дился День красной казармы, что больше напоминало агитационные занятия с допризывниками, чем строгую изоляцию, и в результате были неоднократные побеги. Мценский лагерь военнопленных можно смело назвать солдатским, так как даже среди 401 заключенного на срок до конца гражданской войны не было ни одного офицера (7).
Елецкий лагерь был организован в октябре 1920 г. для разгрузки Орловского лагеря, численность контингента в котором в это время более чем вдвое превышала штатную (844 человек против 400 мест). В Елец было переведено 120 заключенных из Орла и поступали «небольшие партии военнопленных с Врангелевского фронта», исключительно рядовых, причем единичные случайно попавшие офицеры сразу переправлялись в Орел (8).
Орловский же концентрационный лагерь принудительных работ (также именовавшийся концлагерем № 1, так как в губернском центре имелся и лагерь № 2 — специально для пленных поляков) был средоточием офицеров и военных чиновников, хотя большинство среди общего контингента заключенных составляли штатские. В этом присутствует логика всей системы изоляции бывших белых, когда офицеры и чиновники содержались отдельно от солдат.
Однако Орловский концлагерь никоим образом не был «лагерем смерти», подобно архангельским и холмогорским, так как расстрелы в нем вообще не производились. Главными в его деятельности были не только изоляция белых офицеров и военных чиновников, но и повторная, более тщательная их фильтрация. Для этого проводилось подробное анкетирование и сравнение с прежними сведениями. Практически все заключенные благополучно прошли первичную, самую жесткую проверку в фильтрационных комиссиях армейских Особых отделов и по их решениям в Орел были направлены до окончания гражданской войны. Вторым этапом была губернская комиссия по разбору дел военнопленных офицеров в составе: от Особого отдела губЧК — А. Терехов (председатель), от окружного военного комиссариата — Мещевцев и от подотдела принудительных работ губисполкома — Зобков (9).
Именно анкеты являются основным источником при исследовании социальных и мировоззренческих особенностей бывших офицеров, оставшихся в Советской России и оказавшихся в концлагере. Прежде всего, они содержат обширную информацию о сословном, служебно-профессиональном, семейном положении заключенных. Но не менее важно наличие оценок Красной и Белой армий, которые требовались при заполнении бланков и которые позволяют судить о психологической специфике и социально-политических настроениях этой категории бывшего офицерства. В то же время о полной адекватности анкетирования не может быть и речи, так как сам насильственный его характер провоцировал сокрытие и искажение ряда сведений. В отношении фактов это касается, прежде всего, сословной принадлежности, службы в старой армии и у белых, путей попадания в плен и родственных связей. В мировоззренческом плане — вполне объяснимые конформизм, лакировка оценок большевистского режима и политическая наивность.
Однако объективный анализ столь субъективных источников вполне возможен благодаря критическому сопоставлению анкетных материалов и информации чекистов, которые почти всегда выявляли ложные и — реже — сокрытые сведения и подробно излагали их в резолюции. Следует подчеркнуть, что для этого нередко даже не требовалось производить сложную проверку (опрос сослуживцев, изучение личных документов), так как очевидные противоречия содержались порой в самих анкетах.
В ходе длительного поиска поименно выявлено 743 заключенных — бывших офицеров и 43 — бывших военных чиновников. Анкеты и прочие /81/ персонально-биографические документы имеются на 282 офицеров, а оставшийся 461 известен лишь по спискам, причем в отношении 365 нет указания ни прежнего чина, ни региона участия в Белом движении. Поэтому даже самый общий анализ возможен в отношении лишь 378 офицеров. Количество офицеров в разных тематических срезах неизбежно разнится, что обусловлено неравномерностью информации.
Подавляющее большинство заключенных попало в плен еще весной 1920 г., после поражения Вооруженных сил на Юге России и печально знаменитой Новороссийской эвакуации. «Деникинцами» названы как минимум 280 офицеров (96,3%). «Колчаковцами» были всего 14 (3,7%) (10). Только один чиновник военного времени, Н.А. Лисовский, отличался совершенно особым служебным прошлым — в годы первой мировой войны был рядовым, попал в плен, бежал, служил казначеем тылового управления русских войск во Франции (г. Ренн), а в 1919 г. оказался в Северной армии генерала Е.К. Миллера и после ухода белых остался в Архангельске (11).
В Орловский концлагерь пленные белые офицеры стали прибывать в июне 1920 года. Одновременная численность не превышала 287 человек (на 1 октября 1920 г.) (12), а зачастую не достигала и сотни. Необходимо учитывать и удивительную для столь важного дела небрежность лагерной документации по учету заключенных.
При этом состав заключенных не был постоянным — часть перемещалась в другие места изоляции. Данная ротация была вызвана тремя причинами. Во-первых, белых офицеров изолировали строго вне мест прежнего жительства — в Орловском концлагере практически нет местных уроженцев, зато много казаков. Единственным исключением стал подпоручик Е.А. Стюарт, который, родившись в Орле, в анкете ловко скрыл это — указав, что происходит из дворян Риги (13). Во-вторых, шло постепенное расформирование крупных офицерских лагерей во избежание излишней и опасной концентрации заключенных в центре России — по некоторым сведениям, именно в июле началась до сих пор не замеченная исследователями частичная разгрузка Кожуховского лагеря под Москвой (14). Третья причина взаимосвязана со второй и заключается в привлечении части пленных офицеров на службу.
Бывшие белые офицеры попадали в руки противника разными путями. Сведения об этом имеются лишь в анкетах, то есть у 249 офицеров, тогда как на остальных отсутствуют. Львиную долю — 58,2% — составляли добровольно сдавшиеся одиночно (101 человек) и участники массовых сдач (44 человека). Особенно это касалось казачьих полков, брошенных Добровольческим корпусом генерал-лейтенанта А.П. Кутепова в Новороссийске без средств к эвакуации, а также капитулировавших по Сочинскому договору войск генерал-майора Н.А. Морозова, которые вначале отступали походным порядком. Другие попросту дезертировали от белых еще в период боев — 13 человек, или 5,2% — причем четверо сначала перешли к «зеленым». Третьи были брошены при отступлении в лазаретах — 25 человек (10,1%). Четвертые остались в родной местности ввиду невозможности эвакуации и не считали себя пленными, так как не сдавались Красной армии — 18 человек (7,2%). Девять человек (3,6%) были арестованы лишь после явки на офицерские регистрации, еще четверо (1,6%) были ранее уволены белыми из армии, а пятеро (2,0%) вообще отрицали участие в Белом движении. Всего трех офицеров (1,2%) взяли в плен в бою. Немалое число не указало способ пленения (27 человек, или 10,9%).
Следовательно, добровольно ушли от белых (индивидуально сдавшиеся, дезертиры и оставшиеся дома) 132 офицера (53,0%), по независящим от них обстоятельствам (участники массовых сдач и уволенные) — 48 (19,3%), а /82/ против своей воли (плененные в боевой обстановке и брошенные ранеными) — всего 28 (11,3%). В результате можно отчасти согласиться с белыми мемуаристами и следующими за ними исследователями, которые констатировали отсев наиболее нестойкого элемента при поражении. Очевидно, что ничтожная доля взятых в плен в боевой обстановке обусловлена не столько стойкостью (опровергаемой многочисленностью перебежчиков), сколько малыми шансами избежать расправы и попасть в лагерь. Вместе с тем уход от обреченной борьбы свидетельствовал не только о деморализации и самосохранении, но и о несомненном мужестве (учитывая полную неопределенность будущего), а также о мировоззренческом переломе.
Весьма любопытны и показательны ответы заключенных на последний вопрос анкеты: «Какое Ваше мнение о Красной и Белой армиях?». Казалось бы, это лишь элементарная проверка степени враждебности. Но сотрудники комиссии по разбору дел военнопленных офицеров не могли не учитывать субъективизм заключенных, которые даже чисто психологически старались демонстрировать лояльность. Надо помнить и о том, что вопрос адресовался военным, позволяя косвенно оценить их профессионализм.
Как правило, большинство офицеров отвечало кратко, в плакатном стиле, да иначе и быть не могло — о красных они просто не могли иметь объективного мнения, либо высказывать его было недальновидно и опасно. Некоторые ограничивались общими фразами, которые вслух явно цедили бы сквозь зубы: «О Красной положительное, о Белой — отрицательное». Но многие анкеты пестрят многословными, хотя и однообразными вплоть до буквального повторения фразами, цитировать которые из-за их предсказуемости попросту скучно. «Красная армия победительница белых и освободительница трудящихся», «Красная армия опирается на идею большинства трудящихся, а потому она сильнее, чем Белая, которая опирается на меньшинство капиталистов», «По своему духу и по идее Красная армия обязательно должна победить Белую армию», «Долой Белую армию, да здравствует Красная армия как выразительница интересов трудового народа!», «Белая армия — армия негодяев» (15). Как видим, ответы декларативны и не содержат ни осознания «идеи», ни понимания «духа» большевизма. Многие откровенно перебарщивали, утверждая, например, что «Белая стремится только к монархии», «Красная армия ведет войну за освобождение трудового народа от царизма, Белая — к буржуазному привилегию» (16). Даже учитывая политическую неопытность офицерства, подобные ответы надуманны и противоречивы: монархия пала без участия большевиков, а приписанная белым защита «буржуазии» плохо вяжется с «царизмом». Стремясь ритуально обругать Белое движение, деморализованные офицеры не задумывались о том, как в этом случае выглядит их собственное участие в нем. Поэтому особого доверия такие заявления у проверяющих не встречали.
Некоторые стремились отвечать максимально обтекаемо, в основном исходя из своей версии о непричастности к белым: «Ни в той, ни в другой армии я не служил и по одному определению высказать ничего не могу», «О Белой армии у меня мнение отрицательное, почему я и не принимал активного участия в ней. О Красной армии я еще не составил себе мнение, так как я ее не знаю и не имел возможности познакомиться с ней. Впечатление от последнего прихода ее самое хорошее», а кто-то и вовсе ограничивался прочерком (17). Ответ, приведенный во второй цитате, составлен весьма неглупо — косвенно мотивируются причины уклонения от службы не только у белых, но и у красных.
Однако часть офицеров высказывалась гораздо откровеннее и конкретнее. Оценивая Белую армию тоже отрицательно, они четко указывают ее не политические, а организационные недостатки, причем нередко контрастно /83/ противопоставляют с Красной армией: «Белой армии сейчас не существует в силу ее разложения. Красная армия вполне организованна и дисциплинированна», «В Красной армии был поражен порядком и дисциплиной», «Белая армия, в которой отсутствовала всякая дисциплина и были главным образом грабежи, насилия, оттолкнула от себя весь трудовой народ и пришла к тому, что одна часть ее стала дезертировать или устраиваться в тылу, а другая стала массами переходить на строну красных войск, отчего окончательно развалилась», «...видел среди начальствующих лиц прежнее казнокрадство, пьянство, зависть к чужим успехам, зверские отношения к младшей братии» (18). При этом часто проскальзывает личное недовольство, столь характерное для масс рядового офицерства: «Белая развалилась благодаря внутренним интригам», «В Белой армии был хаос, отсутствие дисциплины, спекуляции и взяточничество среди командного состава», «Белая армия разложилась благодаря грабежу и тому, что руководители мало заботились о ней, и таким образом она погибла естественной смертью», «В данное время больше Красную армию уважаю. О Белой [мнение] самое плохое, ибо она ограбила дом у меня» (19). Напомним, что 25 анкетированных офицеров было брошено ранеными и больными. И разочарование в Белом движении порой становилось сильнее антипатии к большевизму.
Наконец, трое прямо заявили о желании служить в Красной армии, хотя руководствовались не «идеями», а субъективно-карьерными соображениями: «Мне надоело быть работником, как я был всю жизнь... так жить, как жили — лучше умереть за правду труда!» (20). Совершенно очевидно и понятно это страстное,желание бывшего прапорщика из унтер-офицеров М.И. Бондарева сохранить свой новый социальный статус, чтобы избежать возврата в прежнее крестьянское состояние. Кадровый же офицер полковник В.К. Буш, вступивший в РККА «добровольно в первый же день регистрации», тонко подводил к мысли о необходимости вернуть его в войска: «После побед, одержанных над Колчаком, Деникиным и Донской армией, победа над польской армией представляется мне задачей, которую Красная армия решит одним ударом» (21). Однако, будучи интендантом, он явно не рвался в бой и подразумевал возвращение на недавнее «теплое» местечко — в отдел снабжения 21-й советской стрелковой дивизии.
Показательно, что отдельные офицеры высказывались о Белом движении без уничижительности: «Белая армия была сильна духом тогда, когда была не армией, а отрядом в самом начале ее, когда ею руководил Корнилов, а потом боевые ее качества стали падать все ниже и ниже, и чем больше была она численностью, тем хуже она становилась как боевая сила», «Белая армия была до тех пор, пока в ней преобладали добровольцы», «Белая армия, провозгласившая вначале лозунги народоправства и равенства классов, в связи с успехами на фронтах (июль 1919 г.) стала "столпом" реакции», «И та, и другая армии стремятся к благу государства и народа, но согласно своих воззрений» (22). Для таких ответов требовалось не только мужество, но и определенные убеждения, свидетельствующие о наличии нравственного стержня и твердого характера. Это демонстрирует самостоятельность мнений, то есть состояние, далекое от запуганного конформизма.
Из 282 офицеров шестеро (2,1%) указали членство или сочувствие социалистическим партиям. К большевистской партии принадлежал один и назвались сочувствующими двое, причем с упоминанием конкретных партийных организаций. Еще один оказался меньшевиком-интернационалистом и двое сочувствующими левым эсерам. Но, предполагая вызвать симпатии своими левыми убеждениями, в условиях однопартийной диктатуры они, напротив, могли только ухудшить впечатление о себе. /84/
Результаты, полученные на основании систематизации персонально-биографических данных, которые выявлены во всех использованных источниках, заслуживают пристального анализа.
Вопрос о чинах бывших белых офицеров выходит за рамки простого статистического обзора и может анализироваться двояко.
С одной стороны, это общие тенденции чинопроизводства, довольно четко разграничивавшие кадровых и офицеров военного времени. Известно, что к 1917 г. «потолком» для офицера военного времени считался чин штабс-капитана, тогда как оставшиеся в живых кадровые офицеры, как правило, дослужились как минимум до чина капитана. Среди 378 заключенных Орловского концлагеря было два полковника (0,5%), четыре подполковника (1,1%), 16 капитанов (4,2%) и еше пять офицеров (1,3%), не указавшие чин, но отнесенные к кадровым. Однако к ним следует добавить еще трех кадровых офицеров, имевших более низкие чины — штабс-капитана А.А. Самохина и поручиков Л.Ф. Кузнецова и В.А. Карпицкого (23). Казалось бы, это повышает их удельный вес среди заключенных до 7,9%. Симптоматично, что оба полковника высказали в анкетах оценки Красной армии, близкие к восхищению и, похоже, вполне искренние. Они были очарованы дисциплиной войск победителей и, несмотря на возраст (53 и 54 года), явно не возражали бы продолжить военную службу; кроме того, обремененные семьями и детьми полковники были кровно заинтересованы в стабильности.
Однако при идентификации офицеров и особые отделы, и местные комиссии по разбору дел военнопленных руководствовались, прежде всего, образовательным критерием, то есть главное внимание уделялось профессиональному уровне и качеству подготовки. Власть интересовали военные профессионалы, а не социальная прослойка бывших кадровых офицеров вообще. Среди вышеупомянутых лиц учтен один офицер, окончивший кадетский корпус и военное училище, но принадлежащий к возрастной группе офицеров военного времени (24 года). Шестеро обладателей «кадровых» чинов — есаулы А.М. Баранов, А.Ф. Ежов, П.В. Пешиков, И.П. Свинарев и капитаны П.Н. Коростелев и Э.Ф. Меднис — были офицерами военного времени (24). Это вызвано дальнейшим продвижением в чинах в годы гражданской войны, при котором имели место случаи производства в полковники и даже генерал-майоры бывших офицеров военного времени, а то и лиц без военного образования. Заслуживает упоминания и единственная ошибка расследования, когда пытавшегося выдать себя за военного чиновника Л.И. Матушевского признали кадровым капитаном, несмотря на явно несоответствующий двадцатидвухлетний возраст (25). В результате кадровых офицеров в Орловском концлагере насчитывалось 23 человека. Следует иметь в виду, что чин подполковника во ВСЮР был упразднен, и его указание в анкете либо означало намеренное занижение, либо могло означать отправку в лагерь отставного офицера, который у белых не служил.
С другой стороны, чинопроизводство в Добровольческой армии имело произвольно-хаотический характер и первое время в основном индивидуально-наградной смысл. Затем во ВСЮР возникла практика, которую условно можно назвать «всеобщим производством». В сентябре 1919 г. приказом Главнокомандующего генерал-лейтенанта А.И. Деникина все прапорщики были переименованы в подпоручики, с упразднением чина прапорщика; других чинов производство не затронуло (26). В июне 1920 г. Врангель издал приказ «о производстве всех офицеров до штабс-капитана включительно» в следующий чин(27).
Вполне понятно, что больше всего среди заключенных подпоручиков — 113 человек (29,9%), затем идут поручики — 80 человек (21,2%) и штабс-капитаны — 35 человек (9,3%). Относительно же 72 человек (19,0%), которые /85/ числились прапорщиками, возникают некоторые сомнения в свете отмены данного чина Деникиным. Правда, 34 человека из них носили казачий чин хорунжего, который не упразднялся. Из оставшихся же 38 человек 32 (8,5%) попросту указали лишь первый офицерский чин и скрыли последующие (исключение составляют шесть прапорщиков-колчаковцев, так как на Востоке отмены этого чина не было). Так поступали даже выпускники ускоренных курсов военных училищ и школ прапорщиков 1915—1916 гг. (28), что выглядело совершенно неправдоподобно. Учитывая огромные потери (как писал выслужившийся из прапорщиков М.М. Зощенко, обладатель этого чина на фронте первой мировой войны жил в среднем 12 дней (29)), выжившие к 1917 г. стали уже поручиками, а то и штабс-капитанами. Вместе с тем, путаницу усиливало и само расследование, оперировавшее вначале понятием «последний чин старой армии», а не у белых.
Оговоримся, что при анализе занижения чинов может присутствовать незначительная погрешность. Она связана с возможным присутствием среди арестованных лиц, не служивших у белых и потому сообщавших чины по состоянию на 1917 год. Но фактически она представляется мизерной, так как уклониться от мобилизации бывшему офицеру даже у белых было крайне проблематично. И даже те, кому, проживая на белой территории, это могло удаться, в глазах большевиков не имел никакого доверия. Характерно, что такое отношение сохранялось и через семнадцать лет, что предельно четко выразил комдив И.Р. Апанасенко (кстати, бывший прапорщик): «Какой ротмистр может сидеть дома в это время! [...] Я в это время дрался, а тут вдруг ротмистр и сидит дома. Пусть меня зарежут, чтобы я поверил» (30).
Характерно, что чины 14 офицеров (3,7%) установлены при расследовании и указаны лишь в резолюциях анкет. Наконец, 22 человека (5,8%), будучи офицерами, свои чины не указали вообще, а 29 (7,7%) ограничились указанием должности младшего офицера, и установить их не удалось даже чекистам. Вместе с лже-прапорщиками получается внушительный результат — 25,7%. Это отчасти объясняет превентивные мотивы заключения в концлагерь ряда офицеров: в резолюциях нередко приводились следующие основания для заключения в концлагерь — «Как не дающий о себе точных показаний», «Как ненадежный элемент», «Лицо подозрительное» и т. п. (31).
Еще больше, чем чины, заключенные офицеры пытались скрыть подробности участия в Белом движении. Среди 282 офицеров вообще отрицали службу у белых 14 человек, или 5,0%. Другие всячески подчеркивали ее тыловой или нестроевой характер — 28 и 26 человек соответственно, что в сумме составляет 19,2%. Третьи не указывали название воинской части — 89 человек (31,6%). Сокрытие места службы было самым эффективным способом, так как при расследовании выяснить его удалось только у 13 офицеров. Но в то же время такое поведение вызывало наибольшее недоверие большевиков.
Вместе с тем анкетные данные заключенных серьезно корректируют — если не опровергают — категорическое утверждение того же С.В. Волкова, будто все офицеры, военные чиновники и солдаты «цветных» полков подлежали поголовному расстрелу (32). Так, в Орловском концлагере содержалось 27 офицеров именных частей — 2 корниловца, 5 марковцев, 10 дроздовцев и 10 алексеевцев, что составляло 9,6% анкетированных заключенных. Более того, выявлено пять офицеров-первопоходников — участников 1-го Кубанского (Ледяного) похода — или, во всяком случае, вступивших в Добровольческую армию еще в 1917 году. Это поручик-марковец А.Д. Лускино, штабс-капитан 2-го Донского конно-артиллерийского дивизиона С.Н. Корабликов, подъесаул В.П. Буданов, сотник С.Б. Мелихов и назвавшийся прапорщиком Е.А. Са/86/мохин (33). Попутно заметим, что четверо из них, кроме Лускино, прежде отсутствовали даже в самых подробных списках первых добровольцев. Учитывая, что время вступления в Добровольческую армию эти офицеры указали в анкетах собственноручно, а удлинять белогвардейский стаж было не в их интересах, можно констатировать, что они установлены нами впервые.
В действительности первопоходников в Орловском концлагере было больше, ибо некоторым удалось скрыть это. Трое — полковник (назвавшийся подполковником) В.А. Вельяшев, подпоручики Г.И. Козлов и М.В. Малиновкин — сомнений не вызывают (34). Кроме того, еще семерых офицеров можно достаточно уверенно идентифицировать как первопоходников — подъесаула Н. Брызгалина, подпоручика А.Ф. Мащенко, поручиков Н.Е. Петрова и Ф.А. Чурбакова, штабс-капитанов В.В. Долгова и И.А. Шурупова и не указавшего в анкете чин штабс-капитана А.В. Владимирова (35). Это повышает их долю среди заключенных до 15 человек, или 5,3%. Один заключенный, хорунжий П.П. Павлов, туманно указал, что, будучи юнкером, отбыл «в октябре 1917 г. на Дон в отпуск» (36). Известно, что Алексеевская организация использовала отпуска как один из способов легендирования переброски своих кадров на Юг, поэтому можно предположить и его принадлежность к первым добровольцам. Еще трое — поручик В.Д. Березин, прапорщик А.Ф. Веремский и подпоручик Н.Д. Перепелкин — обнаружили симпатию и большую осведомленность о «сильном духе» «отряда» Л.Г. Корнилова, что также могло быть вызвано личными впечатлениями.
Поразительно, что некоторые допускали в анкетах вопиющие, сразу бросающиеся в глаза противоречия. Например, подпоручик В.М. Чижский сообщил, что окончил военное училище 1 мая 1915 г. и уже 31 мая попал в плен (где был до 1918 г.), но за этот месяц успел прибыть на фронт и сменить две должности — командира роты и начальника пулеметной команды, хотя новоиспеченного прапорщика, да еще в 1915 г., назначали обычно лишь младшим офицером. Кадровый офицер Д.А. Свириденко ответил, что в старой армии «никаких должностей не занимал». Назвавшийся хорунжим С.И. Письменский указал, что до революции имел чин сотника. Один из первых добровольцев 1917 г., когда еще и речи не было о мобилизации, штабс-капитан А.В.Владимиров писал, что «был мобилизован Покровским под угрозой расстрела». Якобы мобилизованный поручик А.Ф. Соханев тут же сообщил, что служил на 1-м вольнонаемном транспорте (37). При наличии же в лагере нескольких сослуживцев вообще не было надежды скрыть что-либо. Например, из десяти дроздовцев четверо служили в 3-м Дроздовском полку, но лишь один указал это в анкете, а трое установлены в ходе расследования — и выявить источник информации в лице офицеров-однополчан, учитывая отсутствие в концлагере солдат, труда не составляет. Все это можно расценить и как потрясающую растерянность, и как полное отчуждение друг от друга, и как органическую неспособность к логическому мышлению, и как отсутствие практического самосохранения.
Совершенно особого упоминания заслуживает служба заключенных офицеров большевикам. Согласно анкетам, 24 из них (8,5%) служили в Красной армии еще в 1918—1919 гг., а к белым попали как захваченные в плен, так и добровольно. Еще 28 (9,9%) работали в различных властных структурах — ревкомах, Советах, всяческих комитетах, причем имеются даже сотрудники милиции, комбеда и народный судья. Один из офицеров, М.Н. Армейсков, в 1918 г. служил при Ф.Г. Подтелкове. Правда, истинность анкет несколько сомнительна, так как под судом у белых за сотрудничество с большевиками побывало всего пятеро и еще один за сокрытие офицерского чина при мобилизации — 2,1%. /87/
И да, попутно там глупости Волкова развенчиваются - а мне только вчера у corporatelie один... малосведущий человек пел ему дифирамбы.
Бывшие офицеры — заключенные Орловского концентрационного лагеря. 1920-1922 гг.
P.M. Абинякин
Положение бывших офицеров в Советской России является до сих пор малоизученной проблемой, несмотря на активизацию исследований в конце 1980-х годов. Особенно это касается участников Белого движения, в отношении лишь единиц из которых имеются отдельные биографические статьи (1). Фундаментальные работы А. Г. Кавтарадзе и С.Т. Минакова (2) посвящены высшему начсоставу Красной армии. Историк Белого движения С.В. Волков (3) свел вопрос о судьбе бывших офицеров исключительно к репрессиям против них, почти не фундируя источниками ряд априорных и идейно ангажированных утверждений, что предвзято схематизирует и даже искажает многие факты. Я.Ю. Тинченко (4) тоже акцентирует антиофицерские репрессии, хотя и приводит ценнейшие документальные приложения, выходящие далеко за пределы его авторской концепции. Прочие авторы, даже базируясь на солидном фактическом материале, придают своим работам ярко выраженный публицистический характер (например Н.С. Черушев) (5). Историографически бывшим белым, оставшимся на родной земле, повезло гораздо меньше, чем их сослуживцам-эмигрантам.
Единственной работой, посвященной лагерям принудительных работ в Орловской губернии, является небольшая обзорная статья А.Ю. Сарана, в которой пленные и перебежчики Белых армий лишь упоминаются наряду с другими категориями заключенных. Данная публикация содержит ряд заметных фактических неточностей (6).
Совершенно хаотичное и огульное изолирование офицерства обусловливает произвольность исследуемого социального материала и тем самым обеспечивает относительную объективность данной выборки, а значит, и свою репрезентативность.
В 1920 г. в Орловской губернии действовало три лагеря для пленных чинов Белой армии. О Мценском лагере имеются крайне скупые сведения. Он был организован для срочного размещения 2000 пленных врангелевцев, функционировал в ноябре 1920 — мае 1921 г., и пребывание в нем пленных сочетало трудовую деятельность и активную пропаганду. Например, прово/80/дился День красной казармы, что больше напоминало агитационные занятия с допризывниками, чем строгую изоляцию, и в результате были неоднократные побеги. Мценский лагерь военнопленных можно смело назвать солдатским, так как даже среди 401 заключенного на срок до конца гражданской войны не было ни одного офицера (7).
Елецкий лагерь был организован в октябре 1920 г. для разгрузки Орловского лагеря, численность контингента в котором в это время более чем вдвое превышала штатную (844 человек против 400 мест). В Елец было переведено 120 заключенных из Орла и поступали «небольшие партии военнопленных с Врангелевского фронта», исключительно рядовых, причем единичные случайно попавшие офицеры сразу переправлялись в Орел (8).
Орловский же концентрационный лагерь принудительных работ (также именовавшийся концлагерем № 1, так как в губернском центре имелся и лагерь № 2 — специально для пленных поляков) был средоточием офицеров и военных чиновников, хотя большинство среди общего контингента заключенных составляли штатские. В этом присутствует логика всей системы изоляции бывших белых, когда офицеры и чиновники содержались отдельно от солдат.
Однако Орловский концлагерь никоим образом не был «лагерем смерти», подобно архангельским и холмогорским, так как расстрелы в нем вообще не производились. Главными в его деятельности были не только изоляция белых офицеров и военных чиновников, но и повторная, более тщательная их фильтрация. Для этого проводилось подробное анкетирование и сравнение с прежними сведениями. Практически все заключенные благополучно прошли первичную, самую жесткую проверку в фильтрационных комиссиях армейских Особых отделов и по их решениям в Орел были направлены до окончания гражданской войны. Вторым этапом была губернская комиссия по разбору дел военнопленных офицеров в составе: от Особого отдела губЧК — А. Терехов (председатель), от окружного военного комиссариата — Мещевцев и от подотдела принудительных работ губисполкома — Зобков (9).
Именно анкеты являются основным источником при исследовании социальных и мировоззренческих особенностей бывших офицеров, оставшихся в Советской России и оказавшихся в концлагере. Прежде всего, они содержат обширную информацию о сословном, служебно-профессиональном, семейном положении заключенных. Но не менее важно наличие оценок Красной и Белой армий, которые требовались при заполнении бланков и которые позволяют судить о психологической специфике и социально-политических настроениях этой категории бывшего офицерства. В то же время о полной адекватности анкетирования не может быть и речи, так как сам насильственный его характер провоцировал сокрытие и искажение ряда сведений. В отношении фактов это касается, прежде всего, сословной принадлежности, службы в старой армии и у белых, путей попадания в плен и родственных связей. В мировоззренческом плане — вполне объяснимые конформизм, лакировка оценок большевистского режима и политическая наивность.
Однако объективный анализ столь субъективных источников вполне возможен благодаря критическому сопоставлению анкетных материалов и информации чекистов, которые почти всегда выявляли ложные и — реже — сокрытые сведения и подробно излагали их в резолюции. Следует подчеркнуть, что для этого нередко даже не требовалось производить сложную проверку (опрос сослуживцев, изучение личных документов), так как очевидные противоречия содержались порой в самих анкетах.
В ходе длительного поиска поименно выявлено 743 заключенных — бывших офицеров и 43 — бывших военных чиновников. Анкеты и прочие /81/ персонально-биографические документы имеются на 282 офицеров, а оставшийся 461 известен лишь по спискам, причем в отношении 365 нет указания ни прежнего чина, ни региона участия в Белом движении. Поэтому даже самый общий анализ возможен в отношении лишь 378 офицеров. Количество офицеров в разных тематических срезах неизбежно разнится, что обусловлено неравномерностью информации.
Подавляющее большинство заключенных попало в плен еще весной 1920 г., после поражения Вооруженных сил на Юге России и печально знаменитой Новороссийской эвакуации. «Деникинцами» названы как минимум 280 офицеров (96,3%). «Колчаковцами» были всего 14 (3,7%) (10). Только один чиновник военного времени, Н.А. Лисовский, отличался совершенно особым служебным прошлым — в годы первой мировой войны был рядовым, попал в плен, бежал, служил казначеем тылового управления русских войск во Франции (г. Ренн), а в 1919 г. оказался в Северной армии генерала Е.К. Миллера и после ухода белых остался в Архангельске (11).
В Орловский концлагерь пленные белые офицеры стали прибывать в июне 1920 года. Одновременная численность не превышала 287 человек (на 1 октября 1920 г.) (12), а зачастую не достигала и сотни. Необходимо учитывать и удивительную для столь важного дела небрежность лагерной документации по учету заключенных.
При этом состав заключенных не был постоянным — часть перемещалась в другие места изоляции. Данная ротация была вызвана тремя причинами. Во-первых, белых офицеров изолировали строго вне мест прежнего жительства — в Орловском концлагере практически нет местных уроженцев, зато много казаков. Единственным исключением стал подпоручик Е.А. Стюарт, который, родившись в Орле, в анкете ловко скрыл это — указав, что происходит из дворян Риги (13). Во-вторых, шло постепенное расформирование крупных офицерских лагерей во избежание излишней и опасной концентрации заключенных в центре России — по некоторым сведениям, именно в июле началась до сих пор не замеченная исследователями частичная разгрузка Кожуховского лагеря под Москвой (14). Третья причина взаимосвязана со второй и заключается в привлечении части пленных офицеров на службу.
Бывшие белые офицеры попадали в руки противника разными путями. Сведения об этом имеются лишь в анкетах, то есть у 249 офицеров, тогда как на остальных отсутствуют. Львиную долю — 58,2% — составляли добровольно сдавшиеся одиночно (101 человек) и участники массовых сдач (44 человека). Особенно это касалось казачьих полков, брошенных Добровольческим корпусом генерал-лейтенанта А.П. Кутепова в Новороссийске без средств к эвакуации, а также капитулировавших по Сочинскому договору войск генерал-майора Н.А. Морозова, которые вначале отступали походным порядком. Другие попросту дезертировали от белых еще в период боев — 13 человек, или 5,2% — причем четверо сначала перешли к «зеленым». Третьи были брошены при отступлении в лазаретах — 25 человек (10,1%). Четвертые остались в родной местности ввиду невозможности эвакуации и не считали себя пленными, так как не сдавались Красной армии — 18 человек (7,2%). Девять человек (3,6%) были арестованы лишь после явки на офицерские регистрации, еще четверо (1,6%) были ранее уволены белыми из армии, а пятеро (2,0%) вообще отрицали участие в Белом движении. Всего трех офицеров (1,2%) взяли в плен в бою. Немалое число не указало способ пленения (27 человек, или 10,9%).
Следовательно, добровольно ушли от белых (индивидуально сдавшиеся, дезертиры и оставшиеся дома) 132 офицера (53,0%), по независящим от них обстоятельствам (участники массовых сдач и уволенные) — 48 (19,3%), а /82/ против своей воли (плененные в боевой обстановке и брошенные ранеными) — всего 28 (11,3%). В результате можно отчасти согласиться с белыми мемуаристами и следующими за ними исследователями, которые констатировали отсев наиболее нестойкого элемента при поражении. Очевидно, что ничтожная доля взятых в плен в боевой обстановке обусловлена не столько стойкостью (опровергаемой многочисленностью перебежчиков), сколько малыми шансами избежать расправы и попасть в лагерь. Вместе с тем уход от обреченной борьбы свидетельствовал не только о деморализации и самосохранении, но и о несомненном мужестве (учитывая полную неопределенность будущего), а также о мировоззренческом переломе.
Весьма любопытны и показательны ответы заключенных на последний вопрос анкеты: «Какое Ваше мнение о Красной и Белой армиях?». Казалось бы, это лишь элементарная проверка степени враждебности. Но сотрудники комиссии по разбору дел военнопленных офицеров не могли не учитывать субъективизм заключенных, которые даже чисто психологически старались демонстрировать лояльность. Надо помнить и о том, что вопрос адресовался военным, позволяя косвенно оценить их профессионализм.
Как правило, большинство офицеров отвечало кратко, в плакатном стиле, да иначе и быть не могло — о красных они просто не могли иметь объективного мнения, либо высказывать его было недальновидно и опасно. Некоторые ограничивались общими фразами, которые вслух явно цедили бы сквозь зубы: «О Красной положительное, о Белой — отрицательное». Но многие анкеты пестрят многословными, хотя и однообразными вплоть до буквального повторения фразами, цитировать которые из-за их предсказуемости попросту скучно. «Красная армия победительница белых и освободительница трудящихся», «Красная армия опирается на идею большинства трудящихся, а потому она сильнее, чем Белая, которая опирается на меньшинство капиталистов», «По своему духу и по идее Красная армия обязательно должна победить Белую армию», «Долой Белую армию, да здравствует Красная армия как выразительница интересов трудового народа!», «Белая армия — армия негодяев» (15). Как видим, ответы декларативны и не содержат ни осознания «идеи», ни понимания «духа» большевизма. Многие откровенно перебарщивали, утверждая, например, что «Белая стремится только к монархии», «Красная армия ведет войну за освобождение трудового народа от царизма, Белая — к буржуазному привилегию» (16). Даже учитывая политическую неопытность офицерства, подобные ответы надуманны и противоречивы: монархия пала без участия большевиков, а приписанная белым защита «буржуазии» плохо вяжется с «царизмом». Стремясь ритуально обругать Белое движение, деморализованные офицеры не задумывались о том, как в этом случае выглядит их собственное участие в нем. Поэтому особого доверия такие заявления у проверяющих не встречали.
Некоторые стремились отвечать максимально обтекаемо, в основном исходя из своей версии о непричастности к белым: «Ни в той, ни в другой армии я не служил и по одному определению высказать ничего не могу», «О Белой армии у меня мнение отрицательное, почему я и не принимал активного участия в ней. О Красной армии я еще не составил себе мнение, так как я ее не знаю и не имел возможности познакомиться с ней. Впечатление от последнего прихода ее самое хорошее», а кто-то и вовсе ограничивался прочерком (17). Ответ, приведенный во второй цитате, составлен весьма неглупо — косвенно мотивируются причины уклонения от службы не только у белых, но и у красных.
Однако часть офицеров высказывалась гораздо откровеннее и конкретнее. Оценивая Белую армию тоже отрицательно, они четко указывают ее не политические, а организационные недостатки, причем нередко контрастно /83/ противопоставляют с Красной армией: «Белой армии сейчас не существует в силу ее разложения. Красная армия вполне организованна и дисциплинированна», «В Красной армии был поражен порядком и дисциплиной», «Белая армия, в которой отсутствовала всякая дисциплина и были главным образом грабежи, насилия, оттолкнула от себя весь трудовой народ и пришла к тому, что одна часть ее стала дезертировать или устраиваться в тылу, а другая стала массами переходить на строну красных войск, отчего окончательно развалилась», «...видел среди начальствующих лиц прежнее казнокрадство, пьянство, зависть к чужим успехам, зверские отношения к младшей братии» (18). При этом часто проскальзывает личное недовольство, столь характерное для масс рядового офицерства: «Белая развалилась благодаря внутренним интригам», «В Белой армии был хаос, отсутствие дисциплины, спекуляции и взяточничество среди командного состава», «Белая армия разложилась благодаря грабежу и тому, что руководители мало заботились о ней, и таким образом она погибла естественной смертью», «В данное время больше Красную армию уважаю. О Белой [мнение] самое плохое, ибо она ограбила дом у меня» (19). Напомним, что 25 анкетированных офицеров было брошено ранеными и больными. И разочарование в Белом движении порой становилось сильнее антипатии к большевизму.
Наконец, трое прямо заявили о желании служить в Красной армии, хотя руководствовались не «идеями», а субъективно-карьерными соображениями: «Мне надоело быть работником, как я был всю жизнь... так жить, как жили — лучше умереть за правду труда!» (20). Совершенно очевидно и понятно это страстное,желание бывшего прапорщика из унтер-офицеров М.И. Бондарева сохранить свой новый социальный статус, чтобы избежать возврата в прежнее крестьянское состояние. Кадровый же офицер полковник В.К. Буш, вступивший в РККА «добровольно в первый же день регистрации», тонко подводил к мысли о необходимости вернуть его в войска: «После побед, одержанных над Колчаком, Деникиным и Донской армией, победа над польской армией представляется мне задачей, которую Красная армия решит одним ударом» (21). Однако, будучи интендантом, он явно не рвался в бой и подразумевал возвращение на недавнее «теплое» местечко — в отдел снабжения 21-й советской стрелковой дивизии.
Показательно, что отдельные офицеры высказывались о Белом движении без уничижительности: «Белая армия была сильна духом тогда, когда была не армией, а отрядом в самом начале ее, когда ею руководил Корнилов, а потом боевые ее качества стали падать все ниже и ниже, и чем больше была она численностью, тем хуже она становилась как боевая сила», «Белая армия была до тех пор, пока в ней преобладали добровольцы», «Белая армия, провозгласившая вначале лозунги народоправства и равенства классов, в связи с успехами на фронтах (июль 1919 г.) стала "столпом" реакции», «И та, и другая армии стремятся к благу государства и народа, но согласно своих воззрений» (22). Для таких ответов требовалось не только мужество, но и определенные убеждения, свидетельствующие о наличии нравственного стержня и твердого характера. Это демонстрирует самостоятельность мнений, то есть состояние, далекое от запуганного конформизма.
Из 282 офицеров шестеро (2,1%) указали членство или сочувствие социалистическим партиям. К большевистской партии принадлежал один и назвались сочувствующими двое, причем с упоминанием конкретных партийных организаций. Еще один оказался меньшевиком-интернационалистом и двое сочувствующими левым эсерам. Но, предполагая вызвать симпатии своими левыми убеждениями, в условиях однопартийной диктатуры они, напротив, могли только ухудшить впечатление о себе. /84/
Результаты, полученные на основании систематизации персонально-биографических данных, которые выявлены во всех использованных источниках, заслуживают пристального анализа.
Вопрос о чинах бывших белых офицеров выходит за рамки простого статистического обзора и может анализироваться двояко.
С одной стороны, это общие тенденции чинопроизводства, довольно четко разграничивавшие кадровых и офицеров военного времени. Известно, что к 1917 г. «потолком» для офицера военного времени считался чин штабс-капитана, тогда как оставшиеся в живых кадровые офицеры, как правило, дослужились как минимум до чина капитана. Среди 378 заключенных Орловского концлагеря было два полковника (0,5%), четыре подполковника (1,1%), 16 капитанов (4,2%) и еше пять офицеров (1,3%), не указавшие чин, но отнесенные к кадровым. Однако к ним следует добавить еще трех кадровых офицеров, имевших более низкие чины — штабс-капитана А.А. Самохина и поручиков Л.Ф. Кузнецова и В.А. Карпицкого (23). Казалось бы, это повышает их удельный вес среди заключенных до 7,9%. Симптоматично, что оба полковника высказали в анкетах оценки Красной армии, близкие к восхищению и, похоже, вполне искренние. Они были очарованы дисциплиной войск победителей и, несмотря на возраст (53 и 54 года), явно не возражали бы продолжить военную службу; кроме того, обремененные семьями и детьми полковники были кровно заинтересованы в стабильности.
Однако при идентификации офицеров и особые отделы, и местные комиссии по разбору дел военнопленных руководствовались, прежде всего, образовательным критерием, то есть главное внимание уделялось профессиональному уровне и качеству подготовки. Власть интересовали военные профессионалы, а не социальная прослойка бывших кадровых офицеров вообще. Среди вышеупомянутых лиц учтен один офицер, окончивший кадетский корпус и военное училище, но принадлежащий к возрастной группе офицеров военного времени (24 года). Шестеро обладателей «кадровых» чинов — есаулы А.М. Баранов, А.Ф. Ежов, П.В. Пешиков, И.П. Свинарев и капитаны П.Н. Коростелев и Э.Ф. Меднис — были офицерами военного времени (24). Это вызвано дальнейшим продвижением в чинах в годы гражданской войны, при котором имели место случаи производства в полковники и даже генерал-майоры бывших офицеров военного времени, а то и лиц без военного образования. Заслуживает упоминания и единственная ошибка расследования, когда пытавшегося выдать себя за военного чиновника Л.И. Матушевского признали кадровым капитаном, несмотря на явно несоответствующий двадцатидвухлетний возраст (25). В результате кадровых офицеров в Орловском концлагере насчитывалось 23 человека. Следует иметь в виду, что чин подполковника во ВСЮР был упразднен, и его указание в анкете либо означало намеренное занижение, либо могло означать отправку в лагерь отставного офицера, который у белых не служил.
С другой стороны, чинопроизводство в Добровольческой армии имело произвольно-хаотический характер и первое время в основном индивидуально-наградной смысл. Затем во ВСЮР возникла практика, которую условно можно назвать «всеобщим производством». В сентябре 1919 г. приказом Главнокомандующего генерал-лейтенанта А.И. Деникина все прапорщики были переименованы в подпоручики, с упразднением чина прапорщика; других чинов производство не затронуло (26). В июне 1920 г. Врангель издал приказ «о производстве всех офицеров до штабс-капитана включительно» в следующий чин(27).
Вполне понятно, что больше всего среди заключенных подпоручиков — 113 человек (29,9%), затем идут поручики — 80 человек (21,2%) и штабс-капитаны — 35 человек (9,3%). Относительно же 72 человек (19,0%), которые /85/ числились прапорщиками, возникают некоторые сомнения в свете отмены данного чина Деникиным. Правда, 34 человека из них носили казачий чин хорунжего, который не упразднялся. Из оставшихся же 38 человек 32 (8,5%) попросту указали лишь первый офицерский чин и скрыли последующие (исключение составляют шесть прапорщиков-колчаковцев, так как на Востоке отмены этого чина не было). Так поступали даже выпускники ускоренных курсов военных училищ и школ прапорщиков 1915—1916 гг. (28), что выглядело совершенно неправдоподобно. Учитывая огромные потери (как писал выслужившийся из прапорщиков М.М. Зощенко, обладатель этого чина на фронте первой мировой войны жил в среднем 12 дней (29)), выжившие к 1917 г. стали уже поручиками, а то и штабс-капитанами. Вместе с тем, путаницу усиливало и само расследование, оперировавшее вначале понятием «последний чин старой армии», а не у белых.
Оговоримся, что при анализе занижения чинов может присутствовать незначительная погрешность. Она связана с возможным присутствием среди арестованных лиц, не служивших у белых и потому сообщавших чины по состоянию на 1917 год. Но фактически она представляется мизерной, так как уклониться от мобилизации бывшему офицеру даже у белых было крайне проблематично. И даже те, кому, проживая на белой территории, это могло удаться, в глазах большевиков не имел никакого доверия. Характерно, что такое отношение сохранялось и через семнадцать лет, что предельно четко выразил комдив И.Р. Апанасенко (кстати, бывший прапорщик): «Какой ротмистр может сидеть дома в это время! [...] Я в это время дрался, а тут вдруг ротмистр и сидит дома. Пусть меня зарежут, чтобы я поверил» (30).
Характерно, что чины 14 офицеров (3,7%) установлены при расследовании и указаны лишь в резолюциях анкет. Наконец, 22 человека (5,8%), будучи офицерами, свои чины не указали вообще, а 29 (7,7%) ограничились указанием должности младшего офицера, и установить их не удалось даже чекистам. Вместе с лже-прапорщиками получается внушительный результат — 25,7%. Это отчасти объясняет превентивные мотивы заключения в концлагерь ряда офицеров: в резолюциях нередко приводились следующие основания для заключения в концлагерь — «Как не дающий о себе точных показаний», «Как ненадежный элемент», «Лицо подозрительное» и т. п. (31).
Еще больше, чем чины, заключенные офицеры пытались скрыть подробности участия в Белом движении. Среди 282 офицеров вообще отрицали службу у белых 14 человек, или 5,0%. Другие всячески подчеркивали ее тыловой или нестроевой характер — 28 и 26 человек соответственно, что в сумме составляет 19,2%. Третьи не указывали название воинской части — 89 человек (31,6%). Сокрытие места службы было самым эффективным способом, так как при расследовании выяснить его удалось только у 13 офицеров. Но в то же время такое поведение вызывало наибольшее недоверие большевиков.
Вместе с тем анкетные данные заключенных серьезно корректируют — если не опровергают — категорическое утверждение того же С.В. Волкова, будто все офицеры, военные чиновники и солдаты «цветных» полков подлежали поголовному расстрелу (32). Так, в Орловском концлагере содержалось 27 офицеров именных частей — 2 корниловца, 5 марковцев, 10 дроздовцев и 10 алексеевцев, что составляло 9,6% анкетированных заключенных. Более того, выявлено пять офицеров-первопоходников — участников 1-го Кубанского (Ледяного) похода — или, во всяком случае, вступивших в Добровольческую армию еще в 1917 году. Это поручик-марковец А.Д. Лускино, штабс-капитан 2-го Донского конно-артиллерийского дивизиона С.Н. Корабликов, подъесаул В.П. Буданов, сотник С.Б. Мелихов и назвавшийся прапорщиком Е.А. Са/86/мохин (33). Попутно заметим, что четверо из них, кроме Лускино, прежде отсутствовали даже в самых подробных списках первых добровольцев. Учитывая, что время вступления в Добровольческую армию эти офицеры указали в анкетах собственноручно, а удлинять белогвардейский стаж было не в их интересах, можно констатировать, что они установлены нами впервые.
В действительности первопоходников в Орловском концлагере было больше, ибо некоторым удалось скрыть это. Трое — полковник (назвавшийся подполковником) В.А. Вельяшев, подпоручики Г.И. Козлов и М.В. Малиновкин — сомнений не вызывают (34). Кроме того, еще семерых офицеров можно достаточно уверенно идентифицировать как первопоходников — подъесаула Н. Брызгалина, подпоручика А.Ф. Мащенко, поручиков Н.Е. Петрова и Ф.А. Чурбакова, штабс-капитанов В.В. Долгова и И.А. Шурупова и не указавшего в анкете чин штабс-капитана А.В. Владимирова (35). Это повышает их долю среди заключенных до 15 человек, или 5,3%. Один заключенный, хорунжий П.П. Павлов, туманно указал, что, будучи юнкером, отбыл «в октябре 1917 г. на Дон в отпуск» (36). Известно, что Алексеевская организация использовала отпуска как один из способов легендирования переброски своих кадров на Юг, поэтому можно предположить и его принадлежность к первым добровольцам. Еще трое — поручик В.Д. Березин, прапорщик А.Ф. Веремский и подпоручик Н.Д. Перепелкин — обнаружили симпатию и большую осведомленность о «сильном духе» «отряда» Л.Г. Корнилова, что также могло быть вызвано личными впечатлениями.
Поразительно, что некоторые допускали в анкетах вопиющие, сразу бросающиеся в глаза противоречия. Например, подпоручик В.М. Чижский сообщил, что окончил военное училище 1 мая 1915 г. и уже 31 мая попал в плен (где был до 1918 г.), но за этот месяц успел прибыть на фронт и сменить две должности — командира роты и начальника пулеметной команды, хотя новоиспеченного прапорщика, да еще в 1915 г., назначали обычно лишь младшим офицером. Кадровый офицер Д.А. Свириденко ответил, что в старой армии «никаких должностей не занимал». Назвавшийся хорунжим С.И. Письменский указал, что до революции имел чин сотника. Один из первых добровольцев 1917 г., когда еще и речи не было о мобилизации, штабс-капитан А.В.Владимиров писал, что «был мобилизован Покровским под угрозой расстрела». Якобы мобилизованный поручик А.Ф. Соханев тут же сообщил, что служил на 1-м вольнонаемном транспорте (37). При наличии же в лагере нескольких сослуживцев вообще не было надежды скрыть что-либо. Например, из десяти дроздовцев четверо служили в 3-м Дроздовском полку, но лишь один указал это в анкете, а трое установлены в ходе расследования — и выявить источник информации в лице офицеров-однополчан, учитывая отсутствие в концлагере солдат, труда не составляет. Все это можно расценить и как потрясающую растерянность, и как полное отчуждение друг от друга, и как органическую неспособность к логическому мышлению, и как отсутствие практического самосохранения.
Совершенно особого упоминания заслуживает служба заключенных офицеров большевикам. Согласно анкетам, 24 из них (8,5%) служили в Красной армии еще в 1918—1919 гг., а к белым попали как захваченные в плен, так и добровольно. Еще 28 (9,9%) работали в различных властных структурах — ревкомах, Советах, всяческих комитетах, причем имеются даже сотрудники милиции, комбеда и народный судья. Один из офицеров, М.Н. Армейсков, в 1918 г. служил при Ф.Г. Подтелкове. Правда, истинность анкет несколько сомнительна, так как под судом у белых за сотрудничество с большевиками побывало всего пятеро и еще один за сокрытие офицерского чина при мобилизации — 2,1%. /87/