Орловский лагерь пленных офицеров. 1920-1922. Часть 2
Наконец, наибольшее количество приходится на принятых в РККА весной 1920 г. после поражения ВСЮР — 65 человек, или 23,1%. Основным местом их назначений были 15-я Инзенская, 16-я и 21-я советские стрелковые дивизии, а также различные подразделения штаба IX армии — причем не только малозначительные, вроде отдела снабжения, трофейной команды и мелких канцелярий, но и столь деликатные, как артиллерийские склады и учебные команды (38). При этом только двое занимали должности помкомроты и комэска, тогда как комвзвода — восемь, а один — даже командира отделения; это опровергает утверждение С.В. Волкова, будто в Красной армии «должности взводных командиров для бывших офицеров и не предполагались» (39). Штабную должность занимал лишь один — причисленный к Генеральному штабу капитан М.М. Дьяковский, начальник оперативного отделения Кавказского фронта (40). В целом 117 белых офицеров (41,5%) уже служили большевикам до их направления в концлагерь; среди остальных встречались трудоустроившиеся в 1920 г. при новой власти на гражданские должности, в основном учительские. Конечно, придавать чрезмерное значение этому нельзя, так как прошлые связи с большевистским режимом могли рассматриваться этими офицерами при сдаче в плен как некоторая индульгенция и всячески преувеличиваться, что, несомненно, усиливало решение сдаться (для чекистов же они, напротив, могли выглядеть предателями). Однако с точки зрения морально-психологического облика данный социальный материал оказывался не столько конформистски-деморализованным, сколько позитивным для врастания в новый режим. Похоже, некоторые были готовы истово служить новому режиму легко шли на искоренение прежних соратников — заслуживают внимания примеры подъесаула Е.С. Аксенова и хорунжего Н.И. Воробьева, которые начали служить большевикам в весьма специфических воинских частях — в 1-м Ростовском карательном полку и батальоне особого назначения Орловского военного округа соответственно (41).
Надежды подкреплялись тем, что подавляющее большинство офицеров военного времени имели неплохие по тому времени образование и гражданские специальности, позволявшие найти источник существования вне военной службы, тем более — без эмиграции. Такого рода данные имеются по 282 офицерам. Высшее образование, в том числе и незаконченное, получили 60 человек (21,3%). Различные училища — реальные, высшие начальные и специальные — закончили 54 человека (19,2%). Заметна доля получивших педагогическое образование — 42 человека (14,9%). Только военное образование указали 38 человек (13,5%), причем как кадровые офицеры, так и лица без иного образования — в основном из числа окончивших только ускоренные курсы и школы прапорщиков. Напротив, некоторые кадровые офицеры до военных училищ окончили гражданские учебные заведения. Среди них двое окончили ускоренный курс и годичный интендантский курс Академии Генерального штаба. Еще 25 человек (8,9%) обучались в гимназиях и 20 человек (7,1%) прошли через экстернат. Незначительное количество училось в духовных семинариях — 8 человек, или 2,8%. В оставшиеся 10,2% входили лица без образования, с домашним образованием, самоучки и выпускники приходских школ. Только 6 человек (2,1%) сведения об образовании не дали.
Это вполне логично, так как гражданские профессии не только не могли отягчить участь, но рассматривались как подтверждение своей полезности на воле. Лишь единичные офицеры пытались демонстрировать едва ли не малограмотность, коверкая отдельные слова самым диким образом. Так, М.Т. Мордвинцев писал, что был «выякуйрован», И.П. Середа — что Красная армия «воодухотворена», а Д.М. Богачев — о пути к уже упомянутому «буржуазному привилегию» (42). Подобное утрирование простонародности выгля/88/дело неправдоподобно, ибо остальные пункты анкеты заполнены достаточно грамотно, причем двое указали, что имеют педагогическое образование.
Как уже отмечалось, кадровыми военными были 23 человека, что составило 7,6% от 304 офицеров или 8,2% от 282. Остальные по довоенному роду занятий распределялись следующим образом. Самую крупную группу составили учащиеся различных учебных заведений — нередко мобилизованные в ходе обучения и поэтому, даже получив специальность, поработать по ней не успевшие — 109 человек (38,9%). За ними следуют учителя — 54 человека, или 19,2%. Обращает на себя внимание тот факт, что только 42 из них имели специальное педагогическое образование, а прочие обходились общим. В анкетах имеются совсем курьезные ответы некоторых бывших учителей в графе об образовании — «Не учился» (43). Еще 27 человек (9,6%) были мелкими служащими. Земледельцами назвались всего двое (0,7%), а 10 человек (3,5%) отнесены к сборной категории «Прочие», среди которых были, например, один драматический артист, два торговца, один сапожник, один железнодорожный механик и рабочие. При этом 59 офицеров (20,9%) не указало прежних гражданских профессий, что вполне объяснимо в случае их призыва сразу после завершения обучения — они просто не успели трудоустроиться. То есть фактически это еще больше расширяет группу бывших учащихся. Усталость от войн и стремление к мирной жизни на Родине естественным образом толкала их в плен.
Сословный состав заключенных в целом отражал общую тенденцию демократизации офицерского корпуса в начале XX в. и особенно в ходе первой мировой войны. Из 282 человек лишь 12 (4,3%) были потомственными дворянами, и еще 11 (3,9%) — детьми офицеров и чиновников. (Не стоит забывать и о том, что все офицеры до конца 1917 г. получали личное дворянство.) Наиболее крупную сословную группу составляли казаки — 87 человек, или 30,9%. На первый взгляд, это корректирует имеющиеся данные, согласно которым процент казаков среди добровольческого офицерства колебался от 7,8% до 16,1%. Но в действительности противоречия нет, так как заключенные Орловского концлагеря были чинами ВСЮР, «размывая» в них более «российскую», чем «казачью» Добровольческую армию. Кроме того, непропорциональность количества казаков связана с их целенаправленной высылкой за пределы мест проживания. Следующими по численности были крестьяне — 66 человек (23,4%), затем мещане — 41 человек (14,5%) и почетные граждане — как потомственные, так и личные — 17 человек (6,0%). Четверо (1,4%) происходили из духовного звания и один (0,4%) — из купеческого.
Симптоматично и характерно понятное, но наивное стремление части офицеров скрыть свое происхождение — как при наличии «непролетарских» корней, так и в силу нежелания давать подробную информацию о себе вообще. Здесь также наблюдалась несогласованность и противоречивость. Так, подпоручики братья Б.Н. и В.Н. Щекины-Кротовы указали — один происхождение из дворян, а другой — из почетных граждан, а обладатель громкой дворянской фамилии марковец штабс-капитан Н.Н. Шереметев ограничился словами «живу в Белгороде» (44). В результате у 43 офицеров (15,2%) сословная принадлежность не указана, хотя серьезно откорректировать приведенные выше цифры это не может.
Весьма важным представляется вопрос о семейном положении заключенных офицеров, что отражает восприятие своего социального статуса с точки зрения стабильности. Правда, сведения о родственниках имеются лишь У 249 анкетированных офицеров. Итак, среди них преобладали холостяки (137 человек, или 55,0%). а семейными были 99 (39,8%), и 13 (5,2%) сведений о семьях не дали. Следует помнить, что речь идет о пленных из числа в /89/ основном перебежчиков или массово сдавшихся, то есть о тех офицерах, которые добровольно покинули Белое движение и остались в России. Не последним мотивом была надежда вернуться к родным, и поэтому среди пленных процент семейных был наибольшим, особенно при значительной доле среди них традиционно семейных и многодетных казаков.
Если сопоставить эти цифры с аналогичными показателями — например, по бывшим офицерам, служившим в это же время в военных учреждениях Орловской губернии, — то картина станет особенно контрастной. Из 170 человек 51 был холостым, 111 женатыми, а также два вдовца, и о шести сведений нет. Существенное преобладание семейных (65,3%) над холостяками (30,0%) позволяет сделать вывод о восприятии большинством бывших офицеров своего положения на советской службе как достаточно устойчивого. Доля семейных бывших офицеров в орловских органах военного управления почти вдвое превосходит и соответствующий процент у белых.
При этом 19 заключенных офицеров (7,6%) указали родственников, которые служили в Красной армии и в иных учреждениях — безусловно, надеясь на их заступничество. Некоторые занимали заметные должности в руководстве РККА, крупных штабах и даже местных отделах ВЧК, что делало надежды отнюдь не беспочвенными. Например, штабс-капитан В.В. Долгов назвал двоюродного деда Д.М. Бонч-Бруевича и его брата. Видимо, подразумевались М.Д. и В.Д. Бонч-Бруевичи, хотя путаница с инициалами заставляет усомниться в близком общении с ними прежде. Кадровый офицер Н.Б. Тропин сослался на двоюродного брата жены — инспектора пехоты и кавалерии Северо-Кавказского военного округа бывшего офицера Ф. Шляхдина. Сотник С. Б. Мелихов до ареста успел послужить в 21-й советской стрелковой дивизии IX армии, куда его явно пристроил родной дядя, служащий штаба этой армии бывший подполковник И.Н. Варламов (45). Подобные связи создавали определенные перспективы по сравнению с остальными заключенными.
В бытовом отношении пребывание в Орловском концлагере мало отличалось от других мест временной изоляции. Он размещался в трех двухэтажных корпусах бывшей каторжной тюрьмы на ул. Казарменной (ныне Красноармейская). В двух корпусах располагалось 20 общих камер, а в третьем больница и 12 одиночек. Водопровод и канализация, имевшиеся только в 1-м корпусе, не действовали; электроснабжение действовало, но не было лампочек; во всех камерах находились добротные печи, однако ощущался постоянный недостаток дров. Впрочем, это было гораздо лучше, чем в Мценском лагере, расположенном в деревянных бараках. Рацион заключенного состоял из 1 фунта хлеба, 1 фунта картофеля (с возможной заменой капустой или свеклой), 1/4 фунта мяса или рыбы (при отсутствии заменялись 3/4 фунта мясного сбоя или 3 золотниками животного либо растительного масла), 3 золотников соли и 1,44 золотника подболточной муки (для баланды) в сутки, причем горячую пищу выдавали лишь в обед. Это признавал недостаточным даже комендант лагеря, ходатайствовавший об обеспечении заключенных горячим ужином, чаем и сахаром (46).
Времяпровождение заключенных офицеров было заполнено разными работами — от разового физического труда до регулярной службы в советских учреждениях (несмотря на возражения чекистов) — в различных отделах губисполкома, ревтрибунале, губЧК, школах и даже Орловском госуниверситете. В канцелярии самого концлагеря из 10 служащих семеро были заключенными офицерами (и еще двое направлены в канцелярию концлагеря N°2), что для них означало принятие на довольствие как штатных сотрудников 47, то есть заметное улучшение питания. /90/
Свобода передвижения внутри лагеря — по корпусам и двору — в днем ное время не ограничивалась, но после отбоя каралась арестом на трое суток. Особенно слабо было организовано конвоирование заключенных, в резуль тате чего только с 2 по 10 сентября 1920 г. «с внешних работ» бежало 12 офицеров(48). К октябрю 1920 г. в лагерь ежедневно поступало несколько экземпляров газет, имелась библиотека в 1685 томов, хор и драматическая труппа, а также проходили лекции по земледелию, пчеловодству, велась подготовка дорожных десятников 49 — то есть осуществлялась социальная адаптация на случай освобождения.
Позднее была создана Особая комиссия по пересмотру дел военнопленных. По результатам ее работы в Орловском концлагере до конца гражданской войны были оставлены сначала 82 офицера и один военный чиновник(50). (Фактически же эти цифры оказались еще меньше, ибо как минимум 21 офицер из них был намечен к трудоустройству в том же 1920 г.) Остальные выбыли в связи с мобилизацией в Красную армию либо с принудительным трудоустройством, однако полные цифры распределения по этим двум категориям отсутствуют. Установлено, что к 10 июля 1920 г. в запасные части только Орловского гарнизона было передано 57 бывших белых офицеров, а в сентябре 1920 г. — еще 77, преимущественно на должности опять же комвзвода. К 1 октября 1920 г. еще 73 офицера были направлены в Москву для передачи ВЧК в распоряжение Управления по командному составу Всероглавштаба (51).
В отношении сентябрьских назначений имеется следующая разбивка по частям и учреждениям. В штаб округа было направлено девять человек (инженерное управление — трое, ветеринарное управление — двое и по одному в управления артиллерийское, хозяйственное, запасных войск и заготовок) и в штаб 1-й запасной бригады — пятеро. Основная масса пополнений пришлась на 19-й запасный полк — 10, 20-й запасный полк — 17, 21-й запасный полк — девять, 32-й запасный полк — восемь, 4-й запасный кавалерийский дивизион — 17, 2-й запасный артиллерийский дивизион — пятеро и 2-й запасный пулеметный батальон — двое. По одному человеку получили назначения во 2-й запасный кавалерийский полк, 5-й телеграфно-телефонный дивизион, Орловские пехотные курсы и Брянский сухарный завод.
С осени 1920 до марта 1921 г. в Орловский концлагерь продолжали поступать офицеры, осужденные Особыми комиссиями (в основном Орловской ГубЧК, а также Кавказской трудовой армии) преимущественно на 3 года заключения за службу в Белой армии. К началу 1922 г. в Орловском концлагере их содержалось не менее 219. Это составило 29,5% от общего количества белых офицеров, прошедших через него. Подавляющее большинство из них подпало под действие разнообразных постановлений и амнистий — как региональных, так и общих. Например, на основании декрета ЦИК Горской АССР «О льготах по отбытию наказаний» от 16 декабря 1921 г. из лагеря были освобождены четыре офицера — ее уроженца(52). В ходе амнистии к 4-й годовщине Октября по постановлениям Губюста от 11 — 12 февраля 1922 г. получили свободу 105 бывших белых офицеров и от 13-14 февраля 1922 г. — еще 107; по имеющимся сведениям, оставлены в лагере были всего трое заключенных этой категории (53). Таким образом, 212 человек были переданы для трудоустройства в ведение Орловского губисполкома.
Документально установлено, что в 1922—1923 гг. некоторые офицеры - бывшие заключенные Орловского концлагеря из числа досрочно выбывших - не только были свободны, но и служили в РККА. Это поручик Е.Н. Козловцев, сотник Т.В. Боков и хорунжий Г.В. Козлов, причем двое из них были сняты с особого учета бывших белых. (Боков впоследствии работал в Москве /91/ счетоводом Хамовнического общества потребителей и был расстрелян по делу «Весна»; тогда же, в 1930 г., в заключении оказалось еще два бывших белых офицера из Орловского концлагеря — Я.А. Покусаев и Х.А. Усалко)(54). Наконец, в 1937—1938 гг. в Орловской губернии были репрессированы 316 бывших офицеров старой и Белой армий, среди которых из числа бывших белых — заключенных концлагеря № 1 — лишь четверо (из них приговорено к расстрелу трое и к лишению свободы один) (55).
Таким образом, бывшие белые офицеры, изолированные в Орловском концлагере, могут быть условно разделены на три группы. К одной относятся немногие попавшие в плен вопреки желанию, а потому деморализованные, настроенные настороженно и скрывающие свое прошлое и взгляды на настоящее. Именно они были наиболее подозрительны для властей и имели самое туманное будущее. Вторую, более крупную группу составляли добровольно сдавшиеся, которые стремились просто вернуться к мирной жизни. Для них характерен достаточный конформизм в сочетании с относительной откровенностью, ограниченной лишь умалчиванием отдельных эпизодов службы у белых. Наблюдая неприглядную изнанку крушения Белого движения, его разочаровавшиеся участники начинали искать стабильность у победителей. В третьей группе можно объединить наиболее энергичную часть бывших белых офицеров, имевших опыт сотрудничества с большевиками и не только созревших для его продолжения, но и желавших этого. Их активность не могла не вызывать настороженность властей, но в условиях дефицита военных и гражданских специалистов сталкивалась с целесообразностью сохранения и использования.
Оставшись в Советской России, большинство бывших белых офицеров сознательно сделало свой выбор. Родина оказалась для них выше политики.
Примечания
1. См.: Белая армия. Белое дело: Исторический научно-популярный альманах. Екатеринбург, 1996-2009, № 1-17.
2. КАВТАРАДЗЕ А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917—1920 гг. М. 1988; МИНАКОВ С.Т. Советская военная элита 20-х годов. - Орел. 2000; ЕГО ЖЕ. Военная элита 20—30-х годов XX века. М. 2004.
3. ВОЛКОВ С.В. Трагедия русского офицерства. М. 2001.
4. ТИНЧЕНКО Я.Ю. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930—1931 годы. М. 2000.
5. ЧЕРУШЕВ Н.С. «Невиновных не бывает...». Чекисты против военных. 1918—1953. М. 2004. В прочих работах, посвященных репрессиям в РККА, данный автор вообще не рассматривает бывших офицеров.
6. САРАН А.Ю. Лагеря принудительных работ на Орловщине в начале 1920-х годов. В кн.: Реквием. Книга памяти жертв политических репрессий на Орловщине. В 5 т. Т. 2. Орел. 1995, с. 20—27. Основные неточности: упоминание 167 белых офицеров, освобожденных по амнистии в 1922 г., тогда как в цитируемом источнике говорится о 107, а с учетом второго списка их было 212; общее количество всех заключенных, прошедших через лагерь с 16 февраля по 1 июля 1920 г. ошибочно указано в 32 583 чел., хотя в действительности их было всего 2026; неполно приведен рацион заключенного; в документах, указанных в сносках, отсутствуют приводимые сведения (например, о месторасположении концлагеря № 1 и о работе И.С. Костанди в ОГУ).
7. Государственный архив Орловской области (ГАОО), ф. Р-1196, on. 1, д. 2, л. 207.
8. Там же, д. 35, л. 62; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 11, оп. 15, д. 47, л. 1.
9. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 39, л. 33. Инициалы отсутствуют.
10. Там же, л. ЗЗоб.—34.
11. Там же, д. 120, л. 207-207об.
12. Там же, д. 35, л. 51.
13. Там же, д. 120, л. 70; Реквием. Т. 3. Орел. 1996, с. 223.
14. РГВА, ф. 7, оп. 7, д. 97, л. 548-549. /92/
15. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 4об., боб., 7об., 16об., 25об., бОоб.
16. Там же, л. 21 об., 69об.
17. Там же, л. 18об., 22об., 87об.
18. Там же, л. 17об., 20об., б5об., 98об.
19. Там же, л. 8об., 12об., 13об., ЗЗоб.
20. Там же, л. 26об.
21. Там же, л. 20—20об.
22. Там же, л. Збоб., 4боб., 5боб., 1б4об.
23. Там же, л. 156—156об., 238-238об„ 259-259об.
24. Там же, л. 22-22об., 155—155об., 177—177об., 183-183об.; РГВА, ф. 11, оп. 15, д. 47. л. 3-5.
25. Там же, л. 132—132об.; д. 39, л. 33, 101.
26. ВЕНУС Г.Д. Война и люди: Семнадцать месяцев с дроздовцами. В кн.: Я ставлю крест... М. 1995, с. 209.
27. РГВА, ф. 39689, on. 1, д. 7, л. 93.
28. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 39, л. 33.
29. ЗОЩЕНКО М.М. Перед восходом солнца. М. 2004, с. 51.
30. Военный Совет при Народном комиссаре обороны СССР. 1—4 июня 1937 г.: Документы и материалы. М. 2008, с. 147.
31. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 121—121об., 139—139об., 143-143об., 242-242об.
32. ВОЛКОВ С.В. Ук. соч., с. 384
33. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 136—ІЗбоб., 204-204об., 208-208об.; д. 39, л. 33.
34. Там же, с. 59, 145, 192; ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 36-36об., 174-174об., 258-258об.
35. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 25-25об., ЗЗ-ЗЗоб., 133—ІЗЗоб., 1б7-1б7об., 186—186об., 246—246об., 263—263об.; ВОЛКОВ С.В. Первые добровольцы на Юге России. М. 2001, с. 49, 63, 94, 200, 241, 345, 358.
36. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120. л. 161-161об.
37. Там же, л. ЗЗ-ЗЗоб., 68-68об . 72-72об., 176-17Соб., 179—179об.
38. Там же, л. 13—1 Зоб., 47-47об., 5б-56об„ 58-58об, 60-60об., 89-89об., 129-129об., 161-161об., 237—237об.
39. Там же, л. 101—101об., 116—116об., 162—162об., 173—173об., 178-178об., 249-249об., 252-252об., 255—255об., 268-268об., 273-274об.; ВОЛКОВ С.В. Трагедия русского офицерства, с. 464.
40. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 279-279об.
41. Там же, л. 31—31об.
42. Там же, л. 15-15об., 21—21об., 170—170об.
43. Там же, л. 215—215об.
44. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 138, 146, 187.
45. Там же, л. 92об., ІЗбоб., 263об.
46. Там же, д. 35, л. 26, 51—51об.
47. Там же, д. 10, л. 34, 67; д. 35, л. 51об.
48. Там же, д. 10, л. 59, 60об., 62, 74.
49. Там же, д. 35, л. 62об.
50. Там же, д. 39, л. 101-102.
51. Там же, д. 35, л. 26, 51—51об.; РГВА, ф. 11, оп. 6, д. 312, л. 78—78об.; оп. 15, д. 47 л 1-5
52. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 216, л. 2.
53. Там же, л. 46—49, 70.
54. РГВА, ф. 7, оп. 7, д. 97, л. 185; д. 109, л. 1270; оп. 8, д. 312, л. 324; ГАОО, ф. Р-1716. on. 1, д. 120, л. 24—24об., 211— 212об.; Списки генералов и офицеров русской армии, осужденных в 1930-1931 годах. В кн.: ТИНЧЕНКО Я.Ю. Ук. соч., с. 249; Реквием. Т. 3, с. 126 256
55. Реквием. Т. 2, с. 174; т. 3. с. 100, 135, 223.
Вопросы истории. №11, 2010. С.80-93
Надежды подкреплялись тем, что подавляющее большинство офицеров военного времени имели неплохие по тому времени образование и гражданские специальности, позволявшие найти источник существования вне военной службы, тем более — без эмиграции. Такого рода данные имеются по 282 офицерам. Высшее образование, в том числе и незаконченное, получили 60 человек (21,3%). Различные училища — реальные, высшие начальные и специальные — закончили 54 человека (19,2%). Заметна доля получивших педагогическое образование — 42 человека (14,9%). Только военное образование указали 38 человек (13,5%), причем как кадровые офицеры, так и лица без иного образования — в основном из числа окончивших только ускоренные курсы и школы прапорщиков. Напротив, некоторые кадровые офицеры до военных училищ окончили гражданские учебные заведения. Среди них двое окончили ускоренный курс и годичный интендантский курс Академии Генерального штаба. Еще 25 человек (8,9%) обучались в гимназиях и 20 человек (7,1%) прошли через экстернат. Незначительное количество училось в духовных семинариях — 8 человек, или 2,8%. В оставшиеся 10,2% входили лица без образования, с домашним образованием, самоучки и выпускники приходских школ. Только 6 человек (2,1%) сведения об образовании не дали.
Это вполне логично, так как гражданские профессии не только не могли отягчить участь, но рассматривались как подтверждение своей полезности на воле. Лишь единичные офицеры пытались демонстрировать едва ли не малограмотность, коверкая отдельные слова самым диким образом. Так, М.Т. Мордвинцев писал, что был «выякуйрован», И.П. Середа — что Красная армия «воодухотворена», а Д.М. Богачев — о пути к уже упомянутому «буржуазному привилегию» (42). Подобное утрирование простонародности выгля/88/дело неправдоподобно, ибо остальные пункты анкеты заполнены достаточно грамотно, причем двое указали, что имеют педагогическое образование.
Как уже отмечалось, кадровыми военными были 23 человека, что составило 7,6% от 304 офицеров или 8,2% от 282. Остальные по довоенному роду занятий распределялись следующим образом. Самую крупную группу составили учащиеся различных учебных заведений — нередко мобилизованные в ходе обучения и поэтому, даже получив специальность, поработать по ней не успевшие — 109 человек (38,9%). За ними следуют учителя — 54 человека, или 19,2%. Обращает на себя внимание тот факт, что только 42 из них имели специальное педагогическое образование, а прочие обходились общим. В анкетах имеются совсем курьезные ответы некоторых бывших учителей в графе об образовании — «Не учился» (43). Еще 27 человек (9,6%) были мелкими служащими. Земледельцами назвались всего двое (0,7%), а 10 человек (3,5%) отнесены к сборной категории «Прочие», среди которых были, например, один драматический артист, два торговца, один сапожник, один железнодорожный механик и рабочие. При этом 59 офицеров (20,9%) не указало прежних гражданских профессий, что вполне объяснимо в случае их призыва сразу после завершения обучения — они просто не успели трудоустроиться. То есть фактически это еще больше расширяет группу бывших учащихся. Усталость от войн и стремление к мирной жизни на Родине естественным образом толкала их в плен.
Сословный состав заключенных в целом отражал общую тенденцию демократизации офицерского корпуса в начале XX в. и особенно в ходе первой мировой войны. Из 282 человек лишь 12 (4,3%) были потомственными дворянами, и еще 11 (3,9%) — детьми офицеров и чиновников. (Не стоит забывать и о том, что все офицеры до конца 1917 г. получали личное дворянство.) Наиболее крупную сословную группу составляли казаки — 87 человек, или 30,9%. На первый взгляд, это корректирует имеющиеся данные, согласно которым процент казаков среди добровольческого офицерства колебался от 7,8% до 16,1%. Но в действительности противоречия нет, так как заключенные Орловского концлагеря были чинами ВСЮР, «размывая» в них более «российскую», чем «казачью» Добровольческую армию. Кроме того, непропорциональность количества казаков связана с их целенаправленной высылкой за пределы мест проживания. Следующими по численности были крестьяне — 66 человек (23,4%), затем мещане — 41 человек (14,5%) и почетные граждане — как потомственные, так и личные — 17 человек (6,0%). Четверо (1,4%) происходили из духовного звания и один (0,4%) — из купеческого.
Симптоматично и характерно понятное, но наивное стремление части офицеров скрыть свое происхождение — как при наличии «непролетарских» корней, так и в силу нежелания давать подробную информацию о себе вообще. Здесь также наблюдалась несогласованность и противоречивость. Так, подпоручики братья Б.Н. и В.Н. Щекины-Кротовы указали — один происхождение из дворян, а другой — из почетных граждан, а обладатель громкой дворянской фамилии марковец штабс-капитан Н.Н. Шереметев ограничился словами «живу в Белгороде» (44). В результате у 43 офицеров (15,2%) сословная принадлежность не указана, хотя серьезно откорректировать приведенные выше цифры это не может.
Весьма важным представляется вопрос о семейном положении заключенных офицеров, что отражает восприятие своего социального статуса с точки зрения стабильности. Правда, сведения о родственниках имеются лишь У 249 анкетированных офицеров. Итак, среди них преобладали холостяки (137 человек, или 55,0%). а семейными были 99 (39,8%), и 13 (5,2%) сведений о семьях не дали. Следует помнить, что речь идет о пленных из числа в /89/ основном перебежчиков или массово сдавшихся, то есть о тех офицерах, которые добровольно покинули Белое движение и остались в России. Не последним мотивом была надежда вернуться к родным, и поэтому среди пленных процент семейных был наибольшим, особенно при значительной доле среди них традиционно семейных и многодетных казаков.
Если сопоставить эти цифры с аналогичными показателями — например, по бывшим офицерам, служившим в это же время в военных учреждениях Орловской губернии, — то картина станет особенно контрастной. Из 170 человек 51 был холостым, 111 женатыми, а также два вдовца, и о шести сведений нет. Существенное преобладание семейных (65,3%) над холостяками (30,0%) позволяет сделать вывод о восприятии большинством бывших офицеров своего положения на советской службе как достаточно устойчивого. Доля семейных бывших офицеров в орловских органах военного управления почти вдвое превосходит и соответствующий процент у белых.
При этом 19 заключенных офицеров (7,6%) указали родственников, которые служили в Красной армии и в иных учреждениях — безусловно, надеясь на их заступничество. Некоторые занимали заметные должности в руководстве РККА, крупных штабах и даже местных отделах ВЧК, что делало надежды отнюдь не беспочвенными. Например, штабс-капитан В.В. Долгов назвал двоюродного деда Д.М. Бонч-Бруевича и его брата. Видимо, подразумевались М.Д. и В.Д. Бонч-Бруевичи, хотя путаница с инициалами заставляет усомниться в близком общении с ними прежде. Кадровый офицер Н.Б. Тропин сослался на двоюродного брата жены — инспектора пехоты и кавалерии Северо-Кавказского военного округа бывшего офицера Ф. Шляхдина. Сотник С. Б. Мелихов до ареста успел послужить в 21-й советской стрелковой дивизии IX армии, куда его явно пристроил родной дядя, служащий штаба этой армии бывший подполковник И.Н. Варламов (45). Подобные связи создавали определенные перспективы по сравнению с остальными заключенными.
В бытовом отношении пребывание в Орловском концлагере мало отличалось от других мест временной изоляции. Он размещался в трех двухэтажных корпусах бывшей каторжной тюрьмы на ул. Казарменной (ныне Красноармейская). В двух корпусах располагалось 20 общих камер, а в третьем больница и 12 одиночек. Водопровод и канализация, имевшиеся только в 1-м корпусе, не действовали; электроснабжение действовало, но не было лампочек; во всех камерах находились добротные печи, однако ощущался постоянный недостаток дров. Впрочем, это было гораздо лучше, чем в Мценском лагере, расположенном в деревянных бараках. Рацион заключенного состоял из 1 фунта хлеба, 1 фунта картофеля (с возможной заменой капустой или свеклой), 1/4 фунта мяса или рыбы (при отсутствии заменялись 3/4 фунта мясного сбоя или 3 золотниками животного либо растительного масла), 3 золотников соли и 1,44 золотника подболточной муки (для баланды) в сутки, причем горячую пищу выдавали лишь в обед. Это признавал недостаточным даже комендант лагеря, ходатайствовавший об обеспечении заключенных горячим ужином, чаем и сахаром (46).
Времяпровождение заключенных офицеров было заполнено разными работами — от разового физического труда до регулярной службы в советских учреждениях (несмотря на возражения чекистов) — в различных отделах губисполкома, ревтрибунале, губЧК, школах и даже Орловском госуниверситете. В канцелярии самого концлагеря из 10 служащих семеро были заключенными офицерами (и еще двое направлены в канцелярию концлагеря N°2), что для них означало принятие на довольствие как штатных сотрудников 47, то есть заметное улучшение питания. /90/
Свобода передвижения внутри лагеря — по корпусам и двору — в днем ное время не ограничивалась, но после отбоя каралась арестом на трое суток. Особенно слабо было организовано конвоирование заключенных, в резуль тате чего только с 2 по 10 сентября 1920 г. «с внешних работ» бежало 12 офицеров(48). К октябрю 1920 г. в лагерь ежедневно поступало несколько экземпляров газет, имелась библиотека в 1685 томов, хор и драматическая труппа, а также проходили лекции по земледелию, пчеловодству, велась подготовка дорожных десятников 49 — то есть осуществлялась социальная адаптация на случай освобождения.
Позднее была создана Особая комиссия по пересмотру дел военнопленных. По результатам ее работы в Орловском концлагере до конца гражданской войны были оставлены сначала 82 офицера и один военный чиновник(50). (Фактически же эти цифры оказались еще меньше, ибо как минимум 21 офицер из них был намечен к трудоустройству в том же 1920 г.) Остальные выбыли в связи с мобилизацией в Красную армию либо с принудительным трудоустройством, однако полные цифры распределения по этим двум категориям отсутствуют. Установлено, что к 10 июля 1920 г. в запасные части только Орловского гарнизона было передано 57 бывших белых офицеров, а в сентябре 1920 г. — еще 77, преимущественно на должности опять же комвзвода. К 1 октября 1920 г. еще 73 офицера были направлены в Москву для передачи ВЧК в распоряжение Управления по командному составу Всероглавштаба (51).
В отношении сентябрьских назначений имеется следующая разбивка по частям и учреждениям. В штаб округа было направлено девять человек (инженерное управление — трое, ветеринарное управление — двое и по одному в управления артиллерийское, хозяйственное, запасных войск и заготовок) и в штаб 1-й запасной бригады — пятеро. Основная масса пополнений пришлась на 19-й запасный полк — 10, 20-й запасный полк — 17, 21-й запасный полк — девять, 32-й запасный полк — восемь, 4-й запасный кавалерийский дивизион — 17, 2-й запасный артиллерийский дивизион — пятеро и 2-й запасный пулеметный батальон — двое. По одному человеку получили назначения во 2-й запасный кавалерийский полк, 5-й телеграфно-телефонный дивизион, Орловские пехотные курсы и Брянский сухарный завод.
С осени 1920 до марта 1921 г. в Орловский концлагерь продолжали поступать офицеры, осужденные Особыми комиссиями (в основном Орловской ГубЧК, а также Кавказской трудовой армии) преимущественно на 3 года заключения за службу в Белой армии. К началу 1922 г. в Орловском концлагере их содержалось не менее 219. Это составило 29,5% от общего количества белых офицеров, прошедших через него. Подавляющее большинство из них подпало под действие разнообразных постановлений и амнистий — как региональных, так и общих. Например, на основании декрета ЦИК Горской АССР «О льготах по отбытию наказаний» от 16 декабря 1921 г. из лагеря были освобождены четыре офицера — ее уроженца(52). В ходе амнистии к 4-й годовщине Октября по постановлениям Губюста от 11 — 12 февраля 1922 г. получили свободу 105 бывших белых офицеров и от 13-14 февраля 1922 г. — еще 107; по имеющимся сведениям, оставлены в лагере были всего трое заключенных этой категории (53). Таким образом, 212 человек были переданы для трудоустройства в ведение Орловского губисполкома.
Документально установлено, что в 1922—1923 гг. некоторые офицеры - бывшие заключенные Орловского концлагеря из числа досрочно выбывших - не только были свободны, но и служили в РККА. Это поручик Е.Н. Козловцев, сотник Т.В. Боков и хорунжий Г.В. Козлов, причем двое из них были сняты с особого учета бывших белых. (Боков впоследствии работал в Москве /91/ счетоводом Хамовнического общества потребителей и был расстрелян по делу «Весна»; тогда же, в 1930 г., в заключении оказалось еще два бывших белых офицера из Орловского концлагеря — Я.А. Покусаев и Х.А. Усалко)(54). Наконец, в 1937—1938 гг. в Орловской губернии были репрессированы 316 бывших офицеров старой и Белой армий, среди которых из числа бывших белых — заключенных концлагеря № 1 — лишь четверо (из них приговорено к расстрелу трое и к лишению свободы один) (55).
Таким образом, бывшие белые офицеры, изолированные в Орловском концлагере, могут быть условно разделены на три группы. К одной относятся немногие попавшие в плен вопреки желанию, а потому деморализованные, настроенные настороженно и скрывающие свое прошлое и взгляды на настоящее. Именно они были наиболее подозрительны для властей и имели самое туманное будущее. Вторую, более крупную группу составляли добровольно сдавшиеся, которые стремились просто вернуться к мирной жизни. Для них характерен достаточный конформизм в сочетании с относительной откровенностью, ограниченной лишь умалчиванием отдельных эпизодов службы у белых. Наблюдая неприглядную изнанку крушения Белого движения, его разочаровавшиеся участники начинали искать стабильность у победителей. В третьей группе можно объединить наиболее энергичную часть бывших белых офицеров, имевших опыт сотрудничества с большевиками и не только созревших для его продолжения, но и желавших этого. Их активность не могла не вызывать настороженность властей, но в условиях дефицита военных и гражданских специалистов сталкивалась с целесообразностью сохранения и использования.
Оставшись в Советской России, большинство бывших белых офицеров сознательно сделало свой выбор. Родина оказалась для них выше политики.
Примечания
1. См.: Белая армия. Белое дело: Исторический научно-популярный альманах. Екатеринбург, 1996-2009, № 1-17.
2. КАВТАРАДЗЕ А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917—1920 гг. М. 1988; МИНАКОВ С.Т. Советская военная элита 20-х годов. - Орел. 2000; ЕГО ЖЕ. Военная элита 20—30-х годов XX века. М. 2004.
3. ВОЛКОВ С.В. Трагедия русского офицерства. М. 2001.
4. ТИНЧЕНКО Я.Ю. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930—1931 годы. М. 2000.
5. ЧЕРУШЕВ Н.С. «Невиновных не бывает...». Чекисты против военных. 1918—1953. М. 2004. В прочих работах, посвященных репрессиям в РККА, данный автор вообще не рассматривает бывших офицеров.
6. САРАН А.Ю. Лагеря принудительных работ на Орловщине в начале 1920-х годов. В кн.: Реквием. Книга памяти жертв политических репрессий на Орловщине. В 5 т. Т. 2. Орел. 1995, с. 20—27. Основные неточности: упоминание 167 белых офицеров, освобожденных по амнистии в 1922 г., тогда как в цитируемом источнике говорится о 107, а с учетом второго списка их было 212; общее количество всех заключенных, прошедших через лагерь с 16 февраля по 1 июля 1920 г. ошибочно указано в 32 583 чел., хотя в действительности их было всего 2026; неполно приведен рацион заключенного; в документах, указанных в сносках, отсутствуют приводимые сведения (например, о месторасположении концлагеря № 1 и о работе И.С. Костанди в ОГУ).
7. Государственный архив Орловской области (ГАОО), ф. Р-1196, on. 1, д. 2, л. 207.
8. Там же, д. 35, л. 62; Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 11, оп. 15, д. 47, л. 1.
9. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 39, л. 33. Инициалы отсутствуют.
10. Там же, л. ЗЗоб.—34.
11. Там же, д. 120, л. 207-207об.
12. Там же, д. 35, л. 51.
13. Там же, д. 120, л. 70; Реквием. Т. 3. Орел. 1996, с. 223.
14. РГВА, ф. 7, оп. 7, д. 97, л. 548-549. /92/
15. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 4об., боб., 7об., 16об., 25об., бОоб.
16. Там же, л. 21 об., 69об.
17. Там же, л. 18об., 22об., 87об.
18. Там же, л. 17об., 20об., б5об., 98об.
19. Там же, л. 8об., 12об., 13об., ЗЗоб.
20. Там же, л. 26об.
21. Там же, л. 20—20об.
22. Там же, л. Збоб., 4боб., 5боб., 1б4об.
23. Там же, л. 156—156об., 238-238об„ 259-259об.
24. Там же, л. 22-22об., 155—155об., 177—177об., 183-183об.; РГВА, ф. 11, оп. 15, д. 47. л. 3-5.
25. Там же, л. 132—132об.; д. 39, л. 33, 101.
26. ВЕНУС Г.Д. Война и люди: Семнадцать месяцев с дроздовцами. В кн.: Я ставлю крест... М. 1995, с. 209.
27. РГВА, ф. 39689, on. 1, д. 7, л. 93.
28. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 39, л. 33.
29. ЗОЩЕНКО М.М. Перед восходом солнца. М. 2004, с. 51.
30. Военный Совет при Народном комиссаре обороны СССР. 1—4 июня 1937 г.: Документы и материалы. М. 2008, с. 147.
31. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 121—121об., 139—139об., 143-143об., 242-242об.
32. ВОЛКОВ С.В. Ук. соч., с. 384
33. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 136—ІЗбоб., 204-204об., 208-208об.; д. 39, л. 33.
34. Там же, с. 59, 145, 192; ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 36-36об., 174-174об., 258-258об.
35. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 25-25об., ЗЗ-ЗЗоб., 133—ІЗЗоб., 1б7-1б7об., 186—186об., 246—246об., 263—263об.; ВОЛКОВ С.В. Первые добровольцы на Юге России. М. 2001, с. 49, 63, 94, 200, 241, 345, 358.
36. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120. л. 161-161об.
37. Там же, л. ЗЗ-ЗЗоб., 68-68об . 72-72об., 176-17Соб., 179—179об.
38. Там же, л. 13—1 Зоб., 47-47об., 5б-56об„ 58-58об, 60-60об., 89-89об., 129-129об., 161-161об., 237—237об.
39. Там же, л. 101—101об., 116—116об., 162—162об., 173—173об., 178-178об., 249-249об., 252-252об., 255—255об., 268-268об., 273-274об.; ВОЛКОВ С.В. Трагедия русского офицерства, с. 464.
40. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 279-279об.
41. Там же, л. 31—31об.
42. Там же, л. 15-15об., 21—21об., 170—170об.
43. Там же, л. 215—215об.
44. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 120, л. 138, 146, 187.
45. Там же, л. 92об., ІЗбоб., 263об.
46. Там же, д. 35, л. 26, 51—51об.
47. Там же, д. 10, л. 34, 67; д. 35, л. 51об.
48. Там же, д. 10, л. 59, 60об., 62, 74.
49. Там же, д. 35, л. 62об.
50. Там же, д. 39, л. 101-102.
51. Там же, д. 35, л. 26, 51—51об.; РГВА, ф. 11, оп. 6, д. 312, л. 78—78об.; оп. 15, д. 47 л 1-5
52. ГАОО, ф. Р-1716, on. 1, д. 216, л. 2.
53. Там же, л. 46—49, 70.
54. РГВА, ф. 7, оп. 7, д. 97, л. 185; д. 109, л. 1270; оп. 8, д. 312, л. 324; ГАОО, ф. Р-1716. on. 1, д. 120, л. 24—24об., 211— 212об.; Списки генералов и офицеров русской армии, осужденных в 1930-1931 годах. В кн.: ТИНЧЕНКО Я.Ю. Ук. соч., с. 249; Реквием. Т. 3, с. 126 256
55. Реквием. Т. 2, с. 174; т. 3. с. 100, 135, 223.
Вопросы истории. №11, 2010. С.80-93