voencomuezd (voencomuezd) wrote,
voencomuezd
voencomuezd

Categories:

Дундич

Небольшая статейка об Олеко Дундиче, который, по легенде, в нашем Воронеже в одиночку штаб беляков подорвал (хотя краевед Д.Лаппо выяснил, что это - миф).Статья интересна тем, что это первая в советской историографии статья, которая на основе первоисточников устанавливает происхождение Дундича.
За помощь со статьей спасибо Ярославу.

С Олеко Дундичем

Б. Осыков


Николай1

В канун 1973 года в Воронеже состоялась премьера новой оперы композитора Г. Ставонина "Олеко Дундич". Это еще одно свидетельство постоянного интереса советских людей к подвигам славного сына сербского народа.
Настоящая публикация дополняет наши сведения о жизни и деятельности замечательного революционера./25/
И сегодня стоит на одной из улиц районного центра Волоконовки небольшой деревянный домик. Притихший, ссутулившийся. Еще несколько лет назад в этот дом, к Григорию Лазаревичу Танацкевичу, многих влекло желание узнать о легендарном Дундиче, о сказочно храбром витязе, имя которого известно в нашей стране любому. Узнать из первых рук от его боевого товарища.
Звенел дом ребячьими голосами, цвел пионерскими галстуками, гостеприимно встречал комсомольцев рабочего поселка. Порой в тихом покое сада убеленные сединой собеседники неторопливо перебирали в памяти прошлое. Танацкевичу было о чем рассказать. Участник гражданской войны, один из первых председателей волоконовского во л исполкома, он тринадцать лет бессменно руководил колхозом имени Кирова, в Сталинградской битве был тяжело ранен...
-- Расскажите, пожалуйста, о красном Дундиче, -- прошу я Григория Лазаревича.
Пожилой, кряжистый, он протягивает мне потертую, в трещинах-изломах фотографию и, хитровато улыбаясь, говорит с мягким, очень похожим на украинский, выговором:
-- Узнайте-ка, который из трех я...
Да, непросто угадать в тонком чернявом подростке Григория Танацкевича -- сидящего передо мной крупного седоголового человека.
-- В какой-то из праздников,-- поясняет Григорий Лазаревич,-- снялись мы, трое батраков-сербов из села Смедерево, Крагуевацкого округа. Хорошее село!.. Сейчас сестра мне оттуда письма шлёт. -- Танацкевич задумывается и медленно продолжает: -- А тогда были отец, мать, братишка. В начале империалистической войны забрали меня в армию, в конце пятнадцатого года наша часть была переброшена в Россию. Словом, пришлось повоевать и в Сербии, и в России, и в Румынии...
Революционная весна 1917 года пришла на юг России, к солдатам Сербского добровольческого корпуса. Полк, в котором служил Танацкевич, располагался в Вознесенске. Приближалось 1 Мая. Готовился к нему город, готовились и солдаты сербского полка. Душой и сердцем многие из них давно были на стороне русских рабочих и крестьян.
И вот из Одессы получен призыв революционного войскового комитета: "Все солдаты и младшие офицеры сербского корпуса-- на Первомайскую демонстрацию!"
Командир полка, чтобы "изолировать солдат от красной заразы", разрешил увольнение в город 1 мая денщикам. Но в назначенный час полк почти в полном составе без оружия вышел из ворот казармы и направился к центральной площади, где собирались колонны демонстрантов./26/
Запели "Интернационал". Солдаты снимали кумачовые флажки, развешанные на домах и заборах, делали банты и прикрепляли их на шинели...
Позже, когда они были уже в одном отряде, Дундич как-то обмолвился, что участвовал в той же первомайской демонстрации. Но, по обыкновению немногословный, подробностей не сообщил. А Танацкевич не стал расспрашивать. В Вознесенске же он с Дундичем не встречался. Их знакомство произошло вскоре после того, как из Петрограда прилетела весть о штурме Зимнего.
...Ветер гоняет по перрону станции Раздельная сухие листья, мятые бумажки. На краешке скамьи в ожидании поезда примостился худощавый человек в полувоенной одежде, с тонкими -- шнурком -- усами над верхней губой. Уанацке-вич вглядывается в лицо незнакомца, проходя мимо, и решительно сворачивает к скамье.
Да, он не ошибся, незнакомец оказывается земляком.
-- Дундич, -- коротко представляется он.
Разговор их недолог, оба торопятся. Крепко сжав на прощанье широкую, в бугристых мозолях руку Танацкевича, Дундич настойчиво повторяет:
-- Перебирайся, Григор, к нам и побыстрей, поможешь собрать революционный отряд югославян. Время, по всему видно, подходит горячее.
Время действительно наступало суровое, тревожное. Шляхами Украины двинулись контрреволюционеры всех мастей: банды гайдамаков, калединцы и, наконец, старые знакомые -- вымуштрованные австро-германские войска.
Такого противника одной лихостью не одолеть. Нужны кони и оружие, много оружия. С нападения на военный обоз и начинает боевую деятельность отряд. В него принимают только конников -- вскоре их уже больше ста. В маленьком, крепко спаянном землячеством и боевым товариществом отряде пока еще нет четкой военной организации. Слишком остро жжет память о жестоком офицерском произволе. Каждый из сербов помнит слова приказа по "добровольческому" корпусу:
"Батальонные командиры и командиры отдельных подразделений должны лично и через своих подчиненных, дежурных и патрулей, следить за порядком и дисциплиной днем и ночью. В каждого нарушителя дисциплины патруль должен стрелять. Дежурный офицер обязан позаботиться, чтобы труп убитого был брошен в реку".
И слово "дисциплина" стало враждебным, ненавистным. С самого начала в отряде устанавливаются демократические порядки. Даже постовую службу несли по очереди, а иногда и по жребию. Но вскоре складывается группа наиболее уважаемых бойцов, она-то/27/ и принимает почти все решения, выбирает маршрут. С каждым новым боем все больший авторитет завоевывает Дундич. Внимательно относятся товарищи и к слову Танацкевича, -- он еще в Вознесен-ске принят в партию большевиков, хорошо владеет русским и украинским языками
И когда их отряд вступал во взаимодействие с партизанами или красногвардейцами, Дундич предлагал, чтобы все переговоры вел Танацкевич. С трудом подбирая и произнося непривычные слова, однако не без юмора, он добавлял примерно такую фразу:
-- Ты, Григор, дуже гарно ио-украинеки розмовляешь...
В мирной обстановке Дундич бывал очень мягок, любил не только веселую шутку, острое слово, но и задушевную песню. В бою же этот человек преображался -- никто не мог сравниться с ним в отваге, бесстрашии и какой-то особой лихости.
...Бешено мчится конная лава на врага. Впереди, выбросив руки с клинком, будто влитый в седло -- Дундич. Со страшной силой столкнулась сотня смельчаков с гайдамацким отрядом. Рубят шашками в полный размах, сплеча и наотмашь.
Вдруг -- команда Дундича:
-- Давай, братки, заворачивай, обходи...
И сам, мастерски сделав "ножницы", садится спиной к голове коня, шашку -- в зубы и начинает отстреливаться сразу из двух пистолетов.
-- Оружие он любил просто по-ребячески, -- с задумчивой улыбкой на лице произносит Григорий Лазаревич. -- Огорчался, если не могли забрать с собой всех трофеев. Оружие приходилось закапывать без особой надежды возвратиться когда-нибудь к тому месту, а иногда и просто выбрасывать в озеро или речку, чтобы только не вернулось к врагу. Долго не
расставался Дундич с двумя шашками в затейливо украшенных ножнах. Но стоило нашему отряду повстречаться с красногвардейским, и он с удовольствием подарил их командиру и комиссару. Да, -- спохватывается рассказчик, -- совсем забыл, шашки-то эти попали к нему необычным путем. Под Александрией это, кажется, было. Дундич в одиночку погнался за двумя хорунжими, которые, бросив свои сотни, во весь дух улепетывали с поля боя. Догнал. И, видно решив взять в плен, кинул шашку в ножны, а хорунжих руками стащил с седел и швырнул на землю. А вот внешние силы этой в нем не чувствовалось. Походка у него была легкая, пружинистая, а когда он был чем-то обрадован, даже пританцовывающая...
Ловкость и отчаянная смелость соединялись в Дундиче с быстрым умом, находчивостью. Однажды, отправившись с десятком товарищей в разведку, он забрался далеко в тыл к германцам. Ехали, со/28/блюдая осторожность. Но этот фольварк -- совсем небольшой, на открытой местности -- показался таким мирным, что они без долгих размышлений поскакали к нему. И, уже въезжая в ворота, услышали громкую команду по-немецки, разом увидели множество солдат в касках, повозки и пулеметы, изготовленные к стрельбе.
Поворачивать коней было поздно. Всадники, не решаясь обнажить сабли, что ими успеешь сделать, когда на тебя с двух сторон в упор нацелены пулеметные дула, смотрели на Дундича. Командир внешне остался совершенно спокоен, словно иного на фольварке он и не ожидал увидеть.
К разведчикам направились пожилой человек в пропыленном плаще и таком же сером картузе, очевидно хозяин усадьбы, и немец -- капитан. Остановившись шагах в двадцати, офицер что-то произнес. Человек в плаще громко перевел:
-- Кто вы есть такие?
-- Гайдамаки мы, -- не моргнув глазом, отвечал Дундич.
-- Почему же без погон?
-- А это мы большевиков дурим, прикидываемся иногда красными, -- нашелся Дундич. -- Вот и сейчас хотим пробраться к ним. Не дадите ли проводника, хотя бы до ближайшего шляха?
К капитану подошли два младших офицера и стали тихо переговариваться, бросая короткие взгляды на Дундича и его товари-щей. Каждый из конников, стараясь держаться непринужденно, готовился в любую минуту выхватить оружие -- кто шашку, кто пистолет. Командир же, небрежно бросив поводья, с легкой усмешкой разглядывал дом и красную черепичную крышу. И что там могло привлечь его внимание в такую минуту?..
Но, быть может, эта демонстративная беспечность и убедила немцев лучше всяких слов и документов.
Вместе с проводником отряд беспрепятственно выехал в степь.
-- Ну, а теперь мы и сами дорогу отыщем, не маленькие, -- остановил Дундич провожатого. -- Передай привет своим хозяевам от красных сербов.
И, гикнув, пришпорил жеребца.

Николай 2

Таким, бесстрашным, никогда не теряющимся, узнала его и Первая конная армия. Только к тому времени Танацкевич и Дундич уже расстались. Григорий Лазаревич попал в Воронежский интернациональный полк, а затем в Восьмую армию. И хотя части этой армии находились во взаимодействии с конармейцами, встретиться землякам и боевым товарищам больше не привелось.
-- Позже, году в девятнадцатом, может, в двадцатом, читал я в какой-то газете биографию нашего Дундича, написанную с его собственных слов, -- добавил к своему рассказу Григорий Лазаревич./29/
Однако названия газеты он не помнил.
-- Быть может, то была газета Первой Конной -- <<Красный кавалерист>>?
-- Нет, -- твердо отвечал Танацкевич, -- такой газеты мне вообще видеть не приходилось... Газета была как газета, наверное, какая-то из центральных... И в заголовке, хорошо помню, было "Дундич", я потому и прочел статью
Отыскать, вероятно самую первую из опубликованных биографий героя, имя которого с тех пор так густо окутано легендами, что сквозь них уже трудно различить подлинные факты его жизни, казалось чрезвычайно заманчивым.
Вскоре в Москве я сидел в узком, залитом бледным светом дневных ламп зале Ленинской библиотеки и терпеливо, номер за номером, листал комплекты "Прав/30/ды", "Известий". Обнаружить биографию так и не удалось.
В 1960 году, когда в Воениздате вышла книга А, Дунаевского "Олеко Дундич", я послал автору запись воспоминаний Г. Л. Танацкевича. Завязалась переписка, и уже от Александра Михайловича Дунаевского узнал я о газете, которая первой опубликовала материалы о Дундиче.
Все оказалось до обидного просто. В 1919-м конный корпус С. М. Буденного вышиб белогвардейцев из Воронежа. Губернская газета "Воронежская коммуна" в те осенние дни почти в каждом номере писала о доблестных освободителях города. 1 ноября 1919 года на первой полосе "Воронежской коммуны" появился материал Н. Никодимова "Красный
Дундич", представляющий собой записанный из уст "черноусого командира корпуса т. Буденного" рассказ о "боевой отваге героя из героев конкорпуса т. Дундича" .
Спустя семнадцать дней газета, повторив заголовок "Красный Дундич", опубликовала новый материал. Его, по всей вероятности, и читал Танацкевич. Вот что рассказывала газета:
"Сейчас в Воронеже находится на излечении один из героев гражданской войны т. Дундич, о котором мы уже писали в No. 8 "Воронежской коммуны".
Сообщаем некоторые биографические данные из жизни этого рожденного революцией храбреца.
Товарищ Дундич родился в 1896 году в Далмации близ города Ймацки, в деревне Гробово, в крестьянской семье. Двенадцатилетним мальчиком т. Дундич уехал в Америку к своему дяде. Здесь он побывал и в штатах Северной Америки, и в Аргентине, и в Бразилии, где был одним из отважнейших наездников при перегоне скота. После четырех лет жизни в Америке по требованию отца мальчик Дундич вернулся домой и стал работать на отцовских виноградниках, пахать землю и вести другие крестьянские работы.
Но вскоре разыгралась кровавая бойня мировой войны, и юноша Дундич поступил добровольцем в ряды сербский армии. Здесь в боях с болгарами и австрийцами началась его военная карьера.
Когда сербская армия была разбита и оттеснена в горы Албании, Дундича вместе с другими перевезли на французский фронт, откуда вскоре их перевезли в Россию и бросили на австрийский фронт. В боях под Луцком т. Дундич был сильно ранен в ногу, и после двухсуточного лежания в лесу с перебитой голенью его подобрали и увезли в Австрию в плен.
Чуть оправившись от болезни, т. Дундич задумал бежать, но неудачно, его поймали, избили и засадили в тюрьму. Тут он встретился с одним русским пленным, сообщившим т. Дундичу сведения о русской революции, о возникновении Советов, о большевиках и т. д./31/
Новый побег, и т. Дундич на Украине, где попадает на работу на рудник около Бахмута.
Наступление Каледина и немцев заставило т. Дундича приняться за организацию партизанского отряда. Напали на военный обоз, захватили оружие и патроны, вооружили шахтеров, рабочих, крестьян, и начался ряд боевых наступлений на Белой Калитве, на Лозовой, в Кременчуге. После захвата Украины немцами т. Дундич со своим отрядом переправился на Царицынский фронт... где его по оговору одно время арестовали, но товарищи по отряду напали на тюрьму и освободили своего начальника.
После переформирований т. Дундичу поручили организовать 1-й батальон иностранных коммунистов в Царицыне, что им и было выполнено. Он же формировал южный полк и командовал Ставропольским кавалерийским полком, который затем был влит в бригаду т. Буденного.
В дальнейшем бригада разрослась в теперешний Конный корпус под общей командой освободителя Воронежа т. Буденного...".
Материал этот был опубликован опять на первой странице газеты. Только подпись новая: "Ахрский".
Сколько мыслей, сомнений, догадок вызвали газетные строки почти полувековой давности! Но не с кем было поделиться ими, некому было задать вопросы; я опоздал: Григория Лазаревича Танацкевича уже не было в живых...
И еще несколько слов в заключение. Вероятно, воронежские краеведы и местные историки печати без особого труда расшифруют незамысловатый псевдоним "Ахрский" (не тот ли Н. Никодимов это?). Быть может, кто-то из сотрудников "Воронежской коммуны", встречавшихся с Дундичем, бравших у него интервью, жив или его близкие хранят журналистские блокноты, записи той памятной осени 1919 года? Подобной находке не было бы цены./32/

"Собеседник". Воронеж, 1973. С.25-32
Tags: Южный фронт, интернационалисты, научные статьи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments