Французское письмо
Классный документ наконец-то нашелся в газете. Письмо французского консула в комучевской Самаре с жалобами на все и вся.
Рапорт Народному Комиссару по военным делам Казанского губернского Комиссариата
По распоряжению председателя чрезвычайной следственной комиссии т. Л., доношу:
4-го августа мною был полутен от начальника отряда т. Т. ряд документов, найденных у некоего Смирнова, арестованнаго среда белогвардейцев г. Тетюши, после тщательнаго обыска во внутренней подкладке голенища.
Так как в отряде не было людей, владевших французским языком, документы остались не переведенными, а сам Смирнов, в виду нахождения при нем ряда советских документов и присутствия на бумажках печати французского консула в Самаре, был расстрелян. Документы были мною переданы товарищу Л., и о их содержании я сообщил членам революционного военного совета восточного фронта.
В виду утраты самого важного из них, доношу его содержание.
Письмо начинается с горьких сетований французского консула на узурпацию его прав членом французской военной миссии, присвоившим себе чрезвычайные полномочия и действующим даже вне контакта с консулом, что вызвало, по его буквальному выражению, полную анархию в деле представительства французской республики.
Этот представитель военной миссии даже напечатался в самарских газетах, что он является полномочным представителем французской республики при сибирском временном правительстве и "L'auforite de la comite de la Constituante". Угнетенный консул приводит при этом вырезки из соответствующих самарских газет и просит указать наглецу его место. Половина письма, состоящего из четырех длинных полос бумаги, шириною в одну шестнадцатую листа, исписанных чрезвычайно мелко, посвящена этому негодованию и жалобам на члена миссии. После этого консул переходит к делу.
"Comite de la Constituante" чрезвычайно нуждается в деньгах. Денежный кризис отравляет ему всякое существование и грозит привести к гибели. Необходима помощь и французский капитал должен в своих же интересах ее предоставить.
"на каких же условиях", - спрашивает консул, - "возможен заем"? Я полагаю, что для этого достаточно 100 миллионов. Конечно, этот заем может быть предоставлен только для несоциалистического правительстваsocialistique>
Но тут вопрос осложняется тем, что в самом белогвардейском правительстве нет никакого единогласия, и консула крайне беспокоит спор из-за власти, разыгрывающийся между сибирским правительством и комитетом Учредительного Собрания. Это спор ставит консула в затруднительное положение, так как он не знает, кого из них предпочесть, тем более, что его смущают и собственные передряги по этому вопросу с членом военной миссии.
"Очень кстати, пишет он, в Самару приехал Масарик, так как настроение у чехов начинает сильно понижаться. Вообще, по моему мнению, необходимо самым неотложным образом создать тот единый фронт, о котором мы говорили, от Архангельска через Самару до Владивостока. Это крайне выгодно для нас со всех точек зрения: и экономической, и политической, и моральной и прочих.
Англичане и американцы совершенно бездействуют, так что фактически под видом "союзников" приходится говорить об одних только французах: мы действуем только под фирмой союзников".
Консул переходит к характеристике самого правительства "de la Constituante":
Это правительство далеко неудовлетворительно: ему не хватает чсности и определенности. Хуже того, оно даже далеко не свободно от "большевистского сумбура" в своих понятиях. Продолжают существовать какие-то советы рабочих депутатов, фабрично-заводские комитеты и т.п. Консул так заканчивает свое письмо:
"Нет, это далеко не то. Разве они могут показать настоящую французскую дисциплину (à la française): для этого нужно прежде всего милитаризировать заводы, работающие на военные нужды. Что уж говорить: ни для кого ведь нет сомнения, что без наших чехов комитет Учредительного Собрания не просуществовал бы и одну неделю" (приведено буквально).
После этого следует его весьма неразборчивая подпись, а с нею приписка: "подателю сего, весьма верному человеку, офицеру французской армии, служившему в ней в 1916 году подпоручиком, на что у меня имеются достоверные документы, благоволите уплатить 1200 (тысячу двести) рублей".
Этим письмо и заканчивается. В начале его приводится, среди пререканий с членом миссии, между прочим, любопытный факт попытки консула пробраться через границу военных действий, подговорив для этого какого-нибудь "lé tovarisch". Впрочем, попытка окончилась весьма плачевно арестом неудачливого консула на границе чехами, причем он насилу уцелел и спасся от расстрела.
Таково в общих чертах содержание затерявшегося исторического документа. Места, заключенные в скобки, цитируются мною по памяти буквально, так как мне пришлось два или три раза пересказать содержание этого письма.
Письмо датировано 26 июля 1918 г.
Господа чехословацкой России.
Нашими разведчиками перехвачена была, несколько времени тому назад, переписка французских дипломатических агентов, направлявшаяся из Самары в Петроград. Эта переписка в высшей степени выразительно характеризует господ положения и их внутренние взаимоотношения. Французские агенты с нескрываемым презрением говорят о русских белогвардейцах и о чехословаках, как орудии своих замыслов. Без них, без избранных представителей парижской биржи, самарский режим, разумеется, не может удержаться. Они, французы - теперь все, из Самары их господство будет распространяться на всю страну. Их влияние во всех отраслях общественной жизни обеспечено. Все и вся будет им подчиняться.
Таков тон этих писем. Как и полагается, в стане буржуазных победителей, в Самаре, развертываются многочисленные интриги, взимные козни, клевета и проч. Французский консул на ножах с военным французским уполномоченным Жанно. Мы считаем очень поучительным привести точный перевод письма французского консула в Самаре, которое в нашей папке значится как документ 4.
"Господин Жанно, - так сообщает консул своему петроградскому корреспонденту (послу Нюлансу?), - господин Жанно опроверг сведения о его назначении на пост посланника и константировал только свои функции полномочного представителя французского правительства по военным делам. Поскольку я остаюсь без бумаг, мне приходится играть роль наблюдателя всех этих фантазий. Имеется ли какая либо база под этими претензиями, я не могу этого думать. Результатом является то, что мои превосходные отношения с генеральным штабом (Дутовско-эсеровским) со времени возвращения г.Жанно, потерпели ущерб; так, во имя своих военных надобностей, он лишил меня автомобиля, предоставленного в мое распоряжение, и заявил, что консул должен заниматься только консульскими делами".
"С другой стороны, я знаю, и притом из источников совершенно несомненных, что военные дела г.Жанно состоят в приобретении 200.000 пудов олова в Омске и в других делах, например, с икрой, в разных областях страны. Его официальные полномочия служат только для облегчения барышей спекулянтов, которые окружают г.Жанно. Он получает даяния, достигающие сотен тысяч рублей, со стороны финансистов и коммерсантов и широко расходует их на вознаграждение своего генерального штаба и на оплату вербовщиков пленных, которые уже достаточно широко его эксплуатировали. Может ли это продолжаться? Если вы позволите, то разумеется. Я желаю быть только информированным, и вы понимаете, что в здешней изолированности вопрос об авторитете господствует над всем. Я должен на деле стать главой миссии, либо быть арестованным. Я не думаю, что господин Жанно заставит арестовать меня, но он может объявить, что ему ничего не известно о моих полномочиях, и тогда я внезапно окажусь простым французским гражданином".
Таков г.консул. Его главный секретарь в пространном письме на имя некоей Жанны сообщает о том, что Самара является главным центром, из которого будут исходить все дальнейшие операции. Наиболее богатый купец предоставил в распоряжение консула свою дачу, которая является истинным дворцом. (Она стоила около миллиона). Я буду мобилизован в консульстве. Здесь, в Самаре, ожидают союзников".
Дальше неожиданно оказывается, что г. главный секретарь, который собирается вершить делами в России, является учителем танцев женской гимназии. Он жалуется на то, что война и революция убили вкус к танцам, и число его уроков уменьшилось. Но он не унывает. "С развитием военных операций увеличится моя работа в французской военной миссии, которая учредится, несомненно, в Самаре. В Петрограде, - продолжает танцмейстер-дипломат, - жизнь должна теперь быть абсолютно невыносимой. Здесь имеется все".
В дальнейшем автор письма приглашает Жанну, тоже учительницу танцев, в Самару, обещает ей выгодные занятия. "Будет создана высшая школа, и если вы будете здесь, вы будете иметь, разумеется, преимущество над русскими. Наша страна и наши представители будут со дня на день выигрывать в размерах своего влияния"....."Мое положение дает мне, разумеется, много преимущества"....."Я по необходимости присутствую на всех банкетах, на всех праздниках, я обедал с самим Дутовым" и пр., и проч.
Таковы новые господа поожения, те самые, которые собираются освободить Россию. Французский танцмейстер, положивший две ноги на стол, обещает своей Жанне, что отныне французы в России будут иметь все преимущества над русскими. Господин Жанно во имя военных задач скупает металл и икру и наживает сотни тысяч на темных спекуляциях. Эта паразитическая чернь собирается господствовать и управлять революционной страной. Надо надеяться, что скоро-скоро метла революции выметет франко-чехо-белогвардейских проходимцев со всеми их танцмейстерами и Жанно во всех уголках Рабочей и Крестьянской России. ("И.Ц.И.К.").
Северная коммуна. №89. 26 августа 1918 г.
У нас, когда речь заходит об интервенции в России обычно говорят об англичанах. Или - об американцах и японцах. А между тем Франция если не военным, то политическим образом участвовала в ней гораздо активнее. В другом номере СК в заметке о зарубежной печати тоже упоминается, что тон французской печати по отношению к вмешательству в русские дела намного резче английской.
Рапорт Народному Комиссару по военным делам Казанского губернского Комиссариата
По распоряжению председателя чрезвычайной следственной комиссии т. Л., доношу:
4-го августа мною был полутен от начальника отряда т. Т. ряд документов, найденных у некоего Смирнова, арестованнаго среда белогвардейцев г. Тетюши, после тщательнаго обыска во внутренней подкладке голенища.
Так как в отряде не было людей, владевших французским языком, документы остались не переведенными, а сам Смирнов, в виду нахождения при нем ряда советских документов и присутствия на бумажках печати французского консула в Самаре, был расстрелян. Документы были мною переданы товарищу Л., и о их содержании я сообщил членам революционного военного совета восточного фронта.
В виду утраты самого важного из них, доношу его содержание.
Письмо начинается с горьких сетований французского консула на узурпацию его прав членом французской военной миссии, присвоившим себе чрезвычайные полномочия и действующим даже вне контакта с консулом, что вызвало, по его буквальному выражению, полную анархию в деле представительства французской республики.
Этот представитель военной миссии даже напечатался в самарских газетах, что он является полномочным представителем французской республики при сибирском временном правительстве и "L'auforite de la comite de la Constituante". Угнетенный консул приводит при этом вырезки из соответствующих самарских газет и просит указать наглецу его место. Половина письма, состоящего из четырех длинных полос бумаги, шириною в одну шестнадцатую листа, исписанных чрезвычайно мелко, посвящена этому негодованию и жалобам на члена миссии. После этого консул переходит к делу.
"Comite de la Constituante" чрезвычайно нуждается в деньгах. Денежный кризис отравляет ему всякое существование и грозит привести к гибели. Необходима помощь и французский капитал должен в своих же интересах ее предоставить.
"на каких же условиях", - спрашивает консул, - "возможен заем"? Я полагаю, что для этого достаточно 100 миллионов. Конечно, этот заем может быть предоставлен только для несоциалистического правительства
Но тут вопрос осложняется тем, что в самом белогвардейском правительстве нет никакого единогласия, и консула крайне беспокоит спор из-за власти, разыгрывающийся между сибирским правительством и комитетом Учредительного Собрания. Это спор ставит консула в затруднительное положение, так как он не знает, кого из них предпочесть, тем более, что его смущают и собственные передряги по этому вопросу с членом военной миссии.
"Очень кстати, пишет он, в Самару приехал Масарик, так как настроение у чехов начинает сильно понижаться. Вообще, по моему мнению, необходимо самым неотложным образом создать тот единый фронт, о котором мы говорили, от Архангельска через Самару до Владивостока. Это крайне выгодно для нас со всех точек зрения: и экономической, и политической, и моральной и прочих.
Англичане и американцы совершенно бездействуют, так что фактически под видом "союзников" приходится говорить об одних только французах: мы действуем только под фирмой союзников".
Консул переходит к характеристике самого правительства "de la Constituante":
Это правительство далеко неудовлетворительно: ему не хватает чсности и определенности. Хуже того, оно даже далеко не свободно от "большевистского сумбура" в своих понятиях. Продолжают существовать какие-то советы рабочих депутатов, фабрично-заводские комитеты и т.п. Консул так заканчивает свое письмо:
"Нет, это далеко не то. Разве они могут показать настоящую французскую дисциплину (à la française): для этого нужно прежде всего милитаризировать заводы, работающие на военные нужды. Что уж говорить: ни для кого ведь нет сомнения, что без наших чехов комитет Учредительного Собрания не просуществовал бы и одну неделю" (приведено буквально).
После этого следует его весьма неразборчивая подпись, а с нею приписка: "подателю сего, весьма верному человеку, офицеру французской армии, служившему в ней в 1916 году подпоручиком, на что у меня имеются достоверные документы, благоволите уплатить 1200 (тысячу двести) рублей".
Этим письмо и заканчивается. В начале его приводится, среди пререканий с членом миссии, между прочим, любопытный факт попытки консула пробраться через границу военных действий, подговорив для этого какого-нибудь "lé tovarisch". Впрочем, попытка окончилась весьма плачевно арестом неудачливого консула на границе чехами, причем он насилу уцелел и спасся от расстрела.
Таково в общих чертах содержание затерявшегося исторического документа. Места, заключенные в скобки, цитируются мною по памяти буквально, так как мне пришлось два или три раза пересказать содержание этого письма.
Письмо датировано 26 июля 1918 г.
Господа чехословацкой России.
Нашими разведчиками перехвачена была, несколько времени тому назад, переписка французских дипломатических агентов, направлявшаяся из Самары в Петроград. Эта переписка в высшей степени выразительно характеризует господ положения и их внутренние взаимоотношения. Французские агенты с нескрываемым презрением говорят о русских белогвардейцах и о чехословаках, как орудии своих замыслов. Без них, без избранных представителей парижской биржи, самарский режим, разумеется, не может удержаться. Они, французы - теперь все, из Самары их господство будет распространяться на всю страну. Их влияние во всех отраслях общественной жизни обеспечено. Все и вся будет им подчиняться.
Таков тон этих писем. Как и полагается, в стане буржуазных победителей, в Самаре, развертываются многочисленные интриги, взимные козни, клевета и проч. Французский консул на ножах с военным французским уполномоченным Жанно. Мы считаем очень поучительным привести точный перевод письма французского консула в Самаре, которое в нашей папке значится как документ 4.
"Господин Жанно, - так сообщает консул своему петроградскому корреспонденту (послу Нюлансу?), - господин Жанно опроверг сведения о его назначении на пост посланника и константировал только свои функции полномочного представителя французского правительства по военным делам. Поскольку я остаюсь без бумаг, мне приходится играть роль наблюдателя всех этих фантазий. Имеется ли какая либо база под этими претензиями, я не могу этого думать. Результатом является то, что мои превосходные отношения с генеральным штабом (Дутовско-эсеровским) со времени возвращения г.Жанно, потерпели ущерб; так, во имя своих военных надобностей, он лишил меня автомобиля, предоставленного в мое распоряжение, и заявил, что консул должен заниматься только консульскими делами".
"С другой стороны, я знаю, и притом из источников совершенно несомненных, что военные дела г.Жанно состоят в приобретении 200.000 пудов олова в Омске и в других делах, например, с икрой, в разных областях страны. Его официальные полномочия служат только для облегчения барышей спекулянтов, которые окружают г.Жанно. Он получает даяния, достигающие сотен тысяч рублей, со стороны финансистов и коммерсантов и широко расходует их на вознаграждение своего генерального штаба и на оплату вербовщиков пленных, которые уже достаточно широко его эксплуатировали. Может ли это продолжаться? Если вы позволите, то разумеется. Я желаю быть только информированным, и вы понимаете, что в здешней изолированности вопрос об авторитете господствует над всем. Я должен на деле стать главой миссии, либо быть арестованным. Я не думаю, что господин Жанно заставит арестовать меня, но он может объявить, что ему ничего не известно о моих полномочиях, и тогда я внезапно окажусь простым французским гражданином".
Таков г.консул. Его главный секретарь в пространном письме на имя некоей Жанны сообщает о том, что Самара является главным центром, из которого будут исходить все дальнейшие операции. Наиболее богатый купец предоставил в распоряжение консула свою дачу, которая является истинным дворцом. (Она стоила около миллиона). Я буду мобилизован в консульстве. Здесь, в Самаре, ожидают союзников".
Дальше неожиданно оказывается, что г. главный секретарь, который собирается вершить делами в России, является учителем танцев женской гимназии. Он жалуется на то, что война и революция убили вкус к танцам, и число его уроков уменьшилось. Но он не унывает. "С развитием военных операций увеличится моя работа в французской военной миссии, которая учредится, несомненно, в Самаре. В Петрограде, - продолжает танцмейстер-дипломат, - жизнь должна теперь быть абсолютно невыносимой. Здесь имеется все".
В дальнейшем автор письма приглашает Жанну, тоже учительницу танцев, в Самару, обещает ей выгодные занятия. "Будет создана высшая школа, и если вы будете здесь, вы будете иметь, разумеется, преимущество над русскими. Наша страна и наши представители будут со дня на день выигрывать в размерах своего влияния"....."Мое положение дает мне, разумеется, много преимущества"....."Я по необходимости присутствую на всех банкетах, на всех праздниках, я обедал с самим Дутовым" и пр., и проч.
Таковы новые господа поожения, те самые, которые собираются освободить Россию. Французский танцмейстер, положивший две ноги на стол, обещает своей Жанне, что отныне французы в России будут иметь все преимущества над русскими. Господин Жанно во имя военных задач скупает металл и икру и наживает сотни тысяч на темных спекуляциях. Эта паразитическая чернь собирается господствовать и управлять революционной страной. Надо надеяться, что скоро-скоро метла революции выметет франко-чехо-белогвардейских проходимцев со всеми их танцмейстерами и Жанно во всех уголках Рабочей и Крестьянской России. ("И.Ц.И.К.").
Северная коммуна. №89. 26 августа 1918 г.
У нас, когда речь заходит об интервенции в России обычно говорят об англичанах. Или - об американцах и японцах. А между тем Франция если не военным, то политическим образом участвовала в ней гораздо активнее. В другом номере СК в заметке о зарубежной печати тоже упоминается, что тон французской печати по отношению к вмешательству в русские дела намного резче английской.
Запись сделана с помощью m.livejournal.com.