Пермский лозунг

Бывает так, что иногда на снимке ты вдруг находишь то, о чем ты слышал краем уха из учебника истории или журнальной статьи или ещё где читал. Причем на снимке не что-то известное, а наоборот, малоизвестное, забытое, лишь деталь истории. Скажем, редкий агитплакат. Но ты и его вдруг видишь и вспоминаешь, как о нём читал. И испытываешь радость, смешанную с удивлением.
Такое же чувство испытал и я, когда нашел снимок ниже. На нем лозунг, о котором я в своё время прочел у белого журналиста Вс.Иванова: 

Наступило 13 ноября. Мы по-прежнему выпускали «Нашу газету», телеграфировали в Иркутск о положении на фронте, готовились к отъезду, для чего приготовили лошадей.
Днем 13 ноября я ездил на станцию. Была сильная метель, сухой острый снег несся над Веткой; ежась от холода, шли и шли отступающие части, конные и пешие; громыхала артиллерия; двигались походные кухни.
Из гостиницы «Россия» пришлось нам выселиться, перебраться в РБП. Здесь уже появились тревожные признаки расхищения обстановки и типографии.
Началось с того, что две уборщицы поволокли по коридору большой шкаф, причем оказалось, что стулья и прочее уже утащены, а со двора на подводах повезли запасенные для типографии дрова.
Что следовало делать? Плюнуть и предоставить все своей судьбе?
Сама жизнь заставила найти единственно верное решение. Услыхав об удалых идеях разгрома и даже поджога типографии, «чтоб не досталась врагу», я собрал типографских рабочих и попросил их комитет (оказалось, был в подполье такой) принять все имущество под охрану — в их же собственных интересах. Так и сделали: после [32] нашего ухода и смены власти типография сразу заработала бесперебойно.
Настал вечер 13 ноября. Мы с Ауслендером пошли в Крепость — старинное укрепление на холме над Иртышом, чтобы узнать в штабе Омской группы о ситуации на фронте. Штаб нового главкома, генерала Сахарова, уже оставил Омск.
Вьюга бушевала все пуще. Выл ветер, нес снег по темным, опустевшим улицам, особенно свирепствовал он в крепости над Иртышом. У старого деревянного здания гауптвахты при тусклом свете фонаря возились солдаты. Они таскали какие-то ящики с документами и грузили их на сани. В одном доме сквозь ставни лучились линии света.
Я толкнулся туда — пусто.
 — Чья квартира?
 — Атамана Иванова-Ринова.
Ничего не добившись, ничего не узнав, двинулись обратно. Снег слепил глаза, ноги тонули в сугробах, лежавших горками поперек улиц. И вдруг среди воя, свиста, шума издалека тихо, но гулко, как вздох, донесся пушечный выстрел.
Вот он, первый вестник наступающей силы — неведомой, грозной, жуткой, яростной, как этот снежный ветер в пригнувшемся к земле, опустевшем городе.

Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер.
На ногах не стоит человек... —

всплыло в памяти начало блоковских «Двенадцати».
Я вспомнил, как в Перми в такую же вьюжную пору увидел на улице красный плакат с надписью: «Октябрь — осень буржуазии, весна пролетариата!»
И правда, главные успехи революции выпадали как-то всегда на осень.

И вот -- пожалуйста!
 


Действительно.
В.Зазубрин, "Два мира".

Голые  белоствольные березы  беспомощно гнулись под  напорами  сильного осеннего ветра. Легкие первые снежинки кружились в воздухе, тихо ложились на озябшую  землю. Иногда  ветер разрывал  тонкие снежные одежды земли, обнажая его  грудь,  сплошь покрытую багрянцем опавших листьев, а  людям, измученным долгими боями, грязным и дрожащим  от  холода,  казалось, что  из-под  снега огромными яркими пятнами выступает пролитая ими кровь и молчаливо напоминает об изуродованной, загаженной человеком жизни. С  каждым днем снег становился все глубже,  с каждым днем он все  плотнее закрывал  израненное,  изорванное снарядами  и  пулями  тело  земли. Стоял  октябрь, фатально  счастливый  для красных месяц. В этом году  они опять, как и в прошлых  двух, в октябре были победителями.