Русский рабочий Егор Егоров
В интернете напал на упоминание личности француза Пьера Паскаля, который в 1918 г. был в России в составе французской военной миссии. Когда началась интервенция его, естественно, арестовали, хотя сам он был ее противником - но кто бы поверил? Потом, правда, выпустили. Как ни странно, но под арестом французский католик и латинист начал сочувствовать большевикам. И до того досочувствовался, что остался в СССР и работал потом в соваппарате. Затем, впрочем, разочаровался и вернулся на родину. Еще бы. И не такие разочаровывались. Правда, он как-то странно себя вел - например, оправдывал арестованную по чубаровскому делу молодежь. Но русской загадочной душе француз всю жизнь удивлялся.
Все это время Паскаль вел дневник, который опубликовал незадолго до смерти, в 1968 г. А в 90-х у нас появился его перевод.
Меня особенно зацепил отрывок об охранявшем Паскаля типичном русском рабочем Егоре Егорове, как будто сошедшим со страниц произведений Платонова. Фигура настолько характерная, что неудивительно, что Паскаль проникся через него судьбами русской революции. Отсканировал. Конечно, нынче любят говорить о большевистской утопии - но важно не только чем кончилось, но и как начиналось.
Егор Егоров
В те дни мы с Егором прониклись доверием друг к другу. Мало паиалу он поведан мне историю своей молодой жизни и, в конце концов, перешел на «ты».
Не знаю, перевалил ли он за 20 лет, но его нескладное лицо было отмечено превратностями судьбы. Однако, при грубых чертах лица глаза сияли живостью. Невысокий, в замасленной блузе и заношенной фуражке с эмблемой путейца: молоток, скрещенный с другим, уже не знаю каким инструментом, потому, что служил он в железнодорожных войсках.
Вот заметки, сделанные мной 9-го и с 10-го по 21 июня на основе, естественн: сумбурных рассказов Егора. Начиналось с военных воспоминаний, потом пошли впечатления о временах более далеких.
9 июня. - Ушел добровольцем, не достигнув призывного возраста. Был девять раз ранен. У него рубец на ухе. О своих похождениях может рассказывать бесконечно: побывал и пулеметчиком, и телефонистом, и гренадером; чудом пощадившие снаряды, разорвавшаяся в руках винтовка и страх перед наказанием; преступления старого режима: Нас продали Способных людей, предлагавших ставить мины перед позициями противника или изобретавших полезные приспособления, либо отсылали, либо арестовывали. Офицеры забавлялись с сестрами милосердия вместо того, чтобы позаботиться о рытье траншей. Николай Николаевич не мог быть повсюду, но, по крайней мере, отправлял сестер в тыл. Брусилов был изменником... (Здесь я протестую, он не настаивает: «Ну ладно, будь по-твоему»).
В 1916 году на Пасху сошлись с австрийцами между траншеями, обменялись подарками -хлебом, у нас его было тогда по 3 фунта. Унтер-офицер после этого выстроил взвод: «Мы все причисляем себя к христианам и бьемся между собой! Зачем? На Руси земли хватает. С меня довольно - навоевался». Тут он воткнул штык в землю со словами: «Казните или милуйте - мне все едино», - и ну рыдать.
С непостижимой легкостью Егор перескакивает от одного сюжета к другому, я с трудом поспеваю за ним. Сегодня он рассказывает, как бывало, куролесил.
В 1915 г. в увольнении напился он коньяку. Взводный сделал замечание, обозвал молокососом. Задетый за живое, он хватает винтовку и стреляет. Раненный в грудь обидчик кричит: «Арестовать такого-сякого!» Он отпирается. Угрожает подоспевшему командиру роты, его связывают. Дело дошло до военно-полевого суда: он был помилован как действовавший в пьяном беспамятстве.
Однажды, будучи в учебном взводе, он ответил кулаком на замечания унтер-офицера, парня не промах, который, в свою очередь, отделал его на славу. За неповиновение схлопотал он 5 лет каторжных работ. Но вскоре умудрился смыться из-под пуль четверых стражников. Добрался в Москву к знакомцу-домовладельцу: «Мне влепили пятак. Куда теперь податься?». Тот взял его кочегаром в котельную - два месяца приятной жизни! Да только не мог он забыть о товарищах своих на фронте. Двинул обратно и, к общему изумлению, явился в свой полк. Ротный поначалу в крик: «Я тебя под расстрел подведу!» - «А я смоюсь раньше». (Он предусмотрительно обзавелся револьвером). Дело кончилось обычной канцелярской формулой: «Егор Егоров прибыл в полк».
Родился он в Тульской губернии, безотцовщиной. И куда только не носило его, и в Москву и в иные места. Как оказался он в крупнейшем сиротском приюте? Познал знаменитый притон бродяг «Хитров рынок», этот московский Двор чудес13, где кишит и сбраживается порода пропойц, жуликов, уголовников, всякого рода неблагонадежных или же просто безработных и беспаспортных. (Однажды он выудил в этой клоаке брата, горького пьяницу, нашел ему место в «номерах»). Поработал он и на фабрике. Жизнь была не сахар: то жар, то стужа, кожа на руках лопалась. Попробовал раз бросить работу, хозяин спустил с него штаны и выпорол, пришлось снова браться за дело. Лекарь находил у него туберкулез - ерунда. Не довелось расти нормально, по-людски.
В 12 лет он едва умел читать по слогам. На улице суют ему прокламацию, он и не понял, что к чему, но зоркий городовой тащит в участок. В участок вообще таскали ни за что: толкнешь, например, даму походя; или сидишь в трамвае, а приличная дама требует: «Встань!». Она, может, всю жизнь только и делает, что спит, а ты - повинуйся, и тем хуже, ежели устал. Он говорит обо всем этом, считая подобное несправедливостью, но без гнева, скорее со смирением. И делает вывод: «Война меня спасла».
Теперь он хотел бы побродить по белу свету. Бывал на Кавказе и Украине. Один год он семь месяцев отработал в Киеве в вагоностроительных мастерских слесарем. Что за прелесть эти вагоны-рестораны с их зеркальными стеклами, создающими иллюзию близости к природе, с их холодильниками под полом! Он хотел бы поехать в Америку не ради заработков, а посмотреть, потом во Францию и Англию: Лондон - самый большой город мира! Он расспрашивает меня о характере французов: вспыльчивые, чуть что - хватаются за нож? Я отвечаю, что он путает. Он говорит: «Русак - добряк. В России можно строить коммунизм - русак всегда готов поделиться всем, что имеет».
Его эстетические вкусы - состав из новеньких вагонов третьего класса - это великолепно! Одесса, Рига, море, простор - вот что заставляет биться сердце. Или еще в тульской глуши - пруд или бассейн с золотыми рыбками - вот красота! Он рассказывает мне о танцах, вальсах, польках и кадрилях. В деревнях танцуют не парами, а поодиночке. Он напевает. Его любопытство велико, как и его невежество. Говорит какую-то невнятицу об отношениях между Екатериной II и Вильгельмом: он хотел сказать Фридрихом.
10 - 21 июня. - По-прежнему екатеринбургский плен в компании с попутчиком-чехом. Мы с Егоровым каждый день гуляем, круг знакомств ширится. Вчера чуть не заплакал от мысли, что не только Егоров, но и весь русский народ, коего он частица, обретает святость через страдание.
Помощник начальника участка Боков только что побывал у нас. Этот пятидесятилетний полковник кавалерии раньше служил в погранохране. Тогда он получал солидные суммы, поскольку делил добычу с казной. Но потратил все (о чем рассказывает с необычайным воодушевлением) на женщин, вино и карты. А сейчас за 400 рублей в месяц служит в железнодорожной охране. Жена и дочери в Москве. Он купил им по вязальной машине, и они понемногу зарабатывают. В Екатеринбурге при нем сын, в качестве писаря. На всех они зарабатывают две тысячи рублей, и вся семья страдает от голода. Он жаждет «порядка». Боится за сына - гимназиста, только что уехавшего на Тагильский фронт, где рабочие как раз восстали против советов. Как бы не убили!
Вчера Боков прочел Егору мораль. «Потребуются века, чтобы Россия стала культурной. Нужно, чтобы умерли отцы, равно как и дети, после того, как попытаются воспитать собственных детей.... Взять тебя, видно -тянешься к добру, к культуре, но не умеешь сдерживаться, не можешь быть хозяином самому себе. Жарко, мы выпили чаю и - на тебе - ты снимаешь рубаху: не можешь сдержаться; я говорю, а ты, не дождавшись, пока я закончу, перебиваешь - нужно воспитывать в себе волю...».
И дальше в том же духе до бесконечности, беззлобно, с заметным удовольствием от роли наставника. Егоров оправдывается, что в школе пробыл только 3 месяца: родня отговаривала, а быть послушным тут было не трудно, настолько приятнее было пасти скот на свежем воздухе! Боков твердил, что свои действия следует просчитывать и взвешивать...
Мне думалось, что так можно воспитать французского мелкого буржуа, но не такое чистое сердце, как Егор, что гораздо более ценно, да и сам Боков жил отнюдь не так.
Все это время Паскаль вел дневник, который опубликовал незадолго до смерти, в 1968 г. А в 90-х у нас появился его перевод.
Меня особенно зацепил отрывок об охранявшем Паскаля типичном русском рабочем Егоре Егорове, как будто сошедшим со страниц произведений Платонова. Фигура настолько характерная, что неудивительно, что Паскаль проникся через него судьбами русской революции. Отсканировал. Конечно, нынче любят говорить о большевистской утопии - но важно не только чем кончилось, но и как начиналось.
Егор Егоров
В те дни мы с Егором прониклись доверием друг к другу. Мало паиалу он поведан мне историю своей молодой жизни и, в конце концов, перешел на «ты».
Не знаю, перевалил ли он за 20 лет, но его нескладное лицо было отмечено превратностями судьбы. Однако, при грубых чертах лица глаза сияли живостью. Невысокий, в замасленной блузе и заношенной фуражке с эмблемой путейца: молоток, скрещенный с другим, уже не знаю каким инструментом, потому, что служил он в железнодорожных войсках.
Вот заметки, сделанные мной 9-го и с 10-го по 21 июня на основе, естественн: сумбурных рассказов Егора. Начиналось с военных воспоминаний, потом пошли впечатления о временах более далеких.
9 июня. - Ушел добровольцем, не достигнув призывного возраста. Был девять раз ранен. У него рубец на ухе. О своих похождениях может рассказывать бесконечно: побывал и пулеметчиком, и телефонистом, и гренадером; чудом пощадившие снаряды, разорвавшаяся в руках винтовка и страх перед наказанием; преступления старого режима: Нас продали Способных людей, предлагавших ставить мины перед позициями противника или изобретавших полезные приспособления, либо отсылали, либо арестовывали. Офицеры забавлялись с сестрами милосердия вместо того, чтобы позаботиться о рытье траншей. Николай Николаевич не мог быть повсюду, но, по крайней мере, отправлял сестер в тыл. Брусилов был изменником... (Здесь я протестую, он не настаивает: «Ну ладно, будь по-твоему»).
В 1916 году на Пасху сошлись с австрийцами между траншеями, обменялись подарками -хлебом, у нас его было тогда по 3 фунта. Унтер-офицер после этого выстроил взвод: «Мы все причисляем себя к христианам и бьемся между собой! Зачем? На Руси земли хватает. С меня довольно - навоевался». Тут он воткнул штык в землю со словами: «Казните или милуйте - мне все едино», - и ну рыдать.
С непостижимой легкостью Егор перескакивает от одного сюжета к другому, я с трудом поспеваю за ним. Сегодня он рассказывает, как бывало, куролесил.
В 1915 г. в увольнении напился он коньяку. Взводный сделал замечание, обозвал молокососом. Задетый за живое, он хватает винтовку и стреляет. Раненный в грудь обидчик кричит: «Арестовать такого-сякого!» Он отпирается. Угрожает подоспевшему командиру роты, его связывают. Дело дошло до военно-полевого суда: он был помилован как действовавший в пьяном беспамятстве.
Однажды, будучи в учебном взводе, он ответил кулаком на замечания унтер-офицера, парня не промах, который, в свою очередь, отделал его на славу. За неповиновение схлопотал он 5 лет каторжных работ. Но вскоре умудрился смыться из-под пуль четверых стражников. Добрался в Москву к знакомцу-домовладельцу: «Мне влепили пятак. Куда теперь податься?». Тот взял его кочегаром в котельную - два месяца приятной жизни! Да только не мог он забыть о товарищах своих на фронте. Двинул обратно и, к общему изумлению, явился в свой полк. Ротный поначалу в крик: «Я тебя под расстрел подведу!» - «А я смоюсь раньше». (Он предусмотрительно обзавелся револьвером). Дело кончилось обычной канцелярской формулой: «Егор Егоров прибыл в полк».
Родился он в Тульской губернии, безотцовщиной. И куда только не носило его, и в Москву и в иные места. Как оказался он в крупнейшем сиротском приюте? Познал знаменитый притон бродяг «Хитров рынок», этот московский Двор чудес13, где кишит и сбраживается порода пропойц, жуликов, уголовников, всякого рода неблагонадежных или же просто безработных и беспаспортных. (Однажды он выудил в этой клоаке брата, горького пьяницу, нашел ему место в «номерах»). Поработал он и на фабрике. Жизнь была не сахар: то жар, то стужа, кожа на руках лопалась. Попробовал раз бросить работу, хозяин спустил с него штаны и выпорол, пришлось снова браться за дело. Лекарь находил у него туберкулез - ерунда. Не довелось расти нормально, по-людски.
В 12 лет он едва умел читать по слогам. На улице суют ему прокламацию, он и не понял, что к чему, но зоркий городовой тащит в участок. В участок вообще таскали ни за что: толкнешь, например, даму походя; или сидишь в трамвае, а приличная дама требует: «Встань!». Она, может, всю жизнь только и делает, что спит, а ты - повинуйся, и тем хуже, ежели устал. Он говорит обо всем этом, считая подобное несправедливостью, но без гнева, скорее со смирением. И делает вывод: «Война меня спасла».
Теперь он хотел бы побродить по белу свету. Бывал на Кавказе и Украине. Один год он семь месяцев отработал в Киеве в вагоностроительных мастерских слесарем. Что за прелесть эти вагоны-рестораны с их зеркальными стеклами, создающими иллюзию близости к природе, с их холодильниками под полом! Он хотел бы поехать в Америку не ради заработков, а посмотреть, потом во Францию и Англию: Лондон - самый большой город мира! Он расспрашивает меня о характере французов: вспыльчивые, чуть что - хватаются за нож? Я отвечаю, что он путает. Он говорит: «Русак - добряк. В России можно строить коммунизм - русак всегда готов поделиться всем, что имеет».
Его эстетические вкусы - состав из новеньких вагонов третьего класса - это великолепно! Одесса, Рига, море, простор - вот что заставляет биться сердце. Или еще в тульской глуши - пруд или бассейн с золотыми рыбками - вот красота! Он рассказывает мне о танцах, вальсах, польках и кадрилях. В деревнях танцуют не парами, а поодиночке. Он напевает. Его любопытство велико, как и его невежество. Говорит какую-то невнятицу об отношениях между Екатериной II и Вильгельмом: он хотел сказать Фридрихом.
10 - 21 июня. - По-прежнему екатеринбургский плен в компании с попутчиком-чехом. Мы с Егоровым каждый день гуляем, круг знакомств ширится. Вчера чуть не заплакал от мысли, что не только Егоров, но и весь русский народ, коего он частица, обретает святость через страдание.
Помощник начальника участка Боков только что побывал у нас. Этот пятидесятилетний полковник кавалерии раньше служил в погранохране. Тогда он получал солидные суммы, поскольку делил добычу с казной. Но потратил все (о чем рассказывает с необычайным воодушевлением) на женщин, вино и карты. А сейчас за 400 рублей в месяц служит в железнодорожной охране. Жена и дочери в Москве. Он купил им по вязальной машине, и они понемногу зарабатывают. В Екатеринбурге при нем сын, в качестве писаря. На всех они зарабатывают две тысячи рублей, и вся семья страдает от голода. Он жаждет «порядка». Боится за сына - гимназиста, только что уехавшего на Тагильский фронт, где рабочие как раз восстали против советов. Как бы не убили!
Вчера Боков прочел Егору мораль. «Потребуются века, чтобы Россия стала культурной. Нужно, чтобы умерли отцы, равно как и дети, после того, как попытаются воспитать собственных детей.... Взять тебя, видно -тянешься к добру, к культуре, но не умеешь сдерживаться, не можешь быть хозяином самому себе. Жарко, мы выпили чаю и - на тебе - ты снимаешь рубаху: не можешь сдержаться; я говорю, а ты, не дождавшись, пока я закончу, перебиваешь - нужно воспитывать в себе волю...».
И дальше в том же духе до бесконечности, беззлобно, с заметным удовольствием от роли наставника. Егоров оправдывается, что в школе пробыл только 3 месяца: родня отговаривала, а быть послушным тут было не трудно, настолько приятнее было пасти скот на свежем воздухе! Боков твердил, что свои действия следует просчитывать и взвешивать...
Мне думалось, что так можно воспитать французского мелкого буржуа, но не такое чистое сердце, как Егор, что гораздо более ценно, да и сам Боков жил отнюдь не так.