Встреча в театре с приговоренным к казни
О восстании "Сапожкова", поднявшем бунт в Поволжье. Сапожков, бывший красный командир, комдив, поднял восстание, объявил "Армию Правды" и пошёл бунтовать. Итог закономерен.
Его армия насчитывала в пик мятежа около 4.00 тысяч человек. Бывшие красноармейцы его дивизии составляли две трети. Против них были брошена армия в 15.000 человек... В общем, понятно.
Карательные меры против мятежников не заставили себя ждать.
Письмо заместителя председателя Реввоентрибунала Заволжского военного округа Сперанского заместителю председателя Ревтрибунала Республики А. Я. Аискину.
| Самара | 18 ноября 1920 г. |
За 5 месяцев наш Реввоентрибунал приговорил к расстрелу 400 человек, из которых 370 фактически расстреляны. Большинство расстрелянных («сапожковцы» и бандиты) — самарские уроженцы, у которых в городе остались семьи, родственники и знакомые. Тов. Эльтмана и меня знает весь город, что неудивительно, так как город небольшой, а за 5 месяцев в открытых судебных заседаниях нами осуждено около 4000 человек.
Вся обывательская масса города знает также, что тов. Эльтман и я ездим на приведение смертных приговоров в исполнение.
Я уже не говорю о том, что нашему автомобилю несутся вдогонку крики «кровопийцы» и «палачи», не говорю о том, что два раза в автомобиль стреляли бандиты, что посылают нам угрожающие письма и т.д.
В общественных местах — неприятно показываться. На днях я пошел в оперу, сел в партере, рядом со мной — слева — оказалась Сапожникова, приговоренная нами к расстрелу, а справа — жена и сестра одного из расстрелянных. В театре началось шушуканье, показывают на тебя чуть ли не пальцами, и после второго действия я ушел.
По моей параллельной должности (заведующего губернским отделом юстиции) мне приходится сталкиваться с советскими служащими и с обывательской массой, и у всех есть расстрелянные реввоентрибуналом родственники или товарищи.
Город Самара слишком мал, чтобы в нем долгое время мог оставаться один и тот же состав военного трибунала.
Просьба к Вам, Адольф Яковлевич, такая: дайте возможность мне и тов. Эльтману работать где-нибудь в новом месте, причем я думаю; что мы были бы пригоднее на фронте или в прифронтовой полосе, чем в тылу.
Что же касается реорганизации РВТ Заволжского округа, то эту реорганизацию с успехом мог бы прове- сти или председатель РВТ Оренукрайона тов. Беркутов или же те члены Коллегии нашего РВТ, которые здесь останутся.
Между прочим, лично я не считаю, что было бы целесообразным на место тов. Эльтмана и мое перевести тов. Фонштейна и Апрелева, а нас на их место. В Туркестанском крае — большая работа, и край еще далеко не замирен. У тов.Эльтмана с тов. Петерсом будет несомненно согласованная работа, а тов. Фонштейн знает хорошо Заволжский округ.
На подлинном резолюция Предреввоентрибунала Республики тов. Данишевского: «Принять к руководству при решении о перемещениях членов РВТ. 27 Х11. Данишевский». С подлинным верно: Старший Секретарь РВТР (подпись неразборчива)
ЦГАСА, ф. 33987, оп. 1, д. 428, л. 71-71 об.
Сразу вспомнилась сцена из великолепной книги Зазубрина "Щепка".
У Срубова каждый день — красное, серое, серое, красное, красное, серое. Разве не серое и красное — обыски — разрытый нафталинный уют сундуков, спугнутая тишина чужих квартир, реквизиции, конфискации, аресты и испуганные перекошенные лица, грязные вереницы арестованных, слезы, просьбы, расстрелы — расколотые черепа, дымящиеся кучки мозгов, кровь. Оттого и ходил в кино, любил балет. Потому через день после ухода жены и сидел в театре на гастролях новой балерины.
В театре ведь не только оркестр, рампа, сцена. Театр еще — зрители. А когда оркестр запоздал, сцена закрыта, то зрителям нечего делать. И зрители — сотни глаз, десятки биноклей, лорнетов разглядывали Срубова. Куда ни обернется Срубов — блестящие кружочки стекол и глаз, глаз, глаз. От люстры, от биноклей, от лорнетов, от глаз — лучи. Их фокус — Срубов. А по партеру, по ложам, по галерке волнами ветерка еле уловимого шепоток:
— ...Предгубчека... Хозяин губподвала... Губпалач... Красный жандарм... Советский охранник... Первый грабитель...
Нервничает Срубов, бледнеет, вертится на стуле, толкает в рот бороду, жует усы. И глаза его, простые человечьи глаза, которым нужны краски и свет, темнеют, наливаются злобой. И мозг его усталый требует отдыха, напрягается стрелами, мечет мысли.
— Бесплатные зрители советского театра. Советские служащие. Знаю я вас. Наполовину потертые английские френчи с вырванными погонами. Наполовину бывшие барыни в заштопанных платьях и грязных, мятых горжетках. Шушукаетесь. Глазки таращите. Шарахаетесь, как от чумы. Подлые душонки. А доносы друг на друга пишете? С выражением своей лояльнейшей лояльности, распинаетесь на целых писчих листах. Гады. Знаю, знаю, есть среди вас и пролезшие в партию коммунистишки. Есть и так называемые социалисты. Многие из вас с восторженным подвыванием пели и поют — месть беспощадная всем супостатам... Мщение и смерть... Бей, губи их, злодеев проклятых. Кровью мы наших врагов обагрим. И, сволочи, сторонятся, сторонитесь чекистов. Чекисты — второй сорт. О, подлецы, о, лицемеры, подлые белоручки — в книге, в газете теоретически вы не против террора, признаете его необходимость, а чекиста, осуществляющего признанную вами теорию, презираете. Вы скажете — враг обезоружен. Пока он жив — он не обезоружен. Его главное оружие — голова... Это уже доказано не раз. Краснов, юнкера бывшие у нас в руках, и не уничтоженные нами. Вы окружаете ореолом героизма террористов, социалистов-революционеров. Разве Сазонов, Каляев, Балмашев не такие же палачи? Конечно, они делали это на фоне красивой декорации с пафосом, в порыве. А у нас будничное дело, работа. А работы-то вы более всего боитесь. Мы проделываем огромную черновую, черную, грязную работу. О, вы не любите чернорабочих черного труда. Вы любите чистоту везде и во всем, вплоть до клозета. А от ассенизатора, чистящего его, вы отвертываетесь с презрением. Вы любите бифштекс с кровью. И мясник для вас ругательное слово. Ведь все вы — от черносотенца до социалиста — оправдываете существование смертной казни. А палача сторонитесь, изображаете его всегда звероподобным Малютой. О палаче вы всегда, говорите с отвращением. Но я говорю вам, сволочи, что мы, палачи, имеем право на уважение.
Но до начала так и не досидел, вскочил, пошел к выходу. Глаза, бинокли, лорнеты с боков, в спину, в лицо. Не заметил, что громко сказал — сволочи. И плюнул.
"Щепка" -- это единственное революционное, честное и сильное произведение о ЧК и красном терроре. Кто не читал -- советую.В рев_арте займёт заслуженное место...