Характеристики семеновских вояк
Книжка "Три атамана" (сенкью Николаю за ссылку) весьма интересна, хотя и представляет собою, по сути, всего лишь несколько документов из архива ЦА ФСБ. Особенно понравился "доклад" генерала Вериго - амурского казака, начштаба 5-го Амурского корпуса,который из-за противоречий с Семеновым в итоге уехал на Дальний Восток. Соответсвено, в отчете, составленным неизвестного для кого (попал он, во всяком случае, в руки японской разведки), Вериго дает самые "лестные" характеристики и Семенову, и маме его, и всем его подчиненным, идут они конем. И если у других "совковых авторов" атаман Семенов -- "диктатор" и "бандит", то у него он -- храбрый, добрый, но безвольный казак, авантюрист, взбалмошный, недалекий, подозрительный, суеверный и завистливый бабник и подкаблучник. Барона Унберга опорочить нелегко. Но и он по Вериго -- тоже упертый эгоист, никому не доверяющий, всех избивающих садист. Зато на остальных семеновских подручных Вериго отрывается: каждый перечисленный либо садист, либо дурак и бездарность, либо транжира, трус, негодяй, развратник, вор, лжец, убийца и вдобавок "аномален в некотором отношении". Какие мексиканские сериалы, что вы, тут "скандалы, интриги, расследования" в полный рост - "Пусть говорят" отдыхают.
Под катом выложил "характеристики" целиком. Понятно, что дай бог если половина из того, что пишет в характеристиках Вериго, имела место. Но мне они обеспечили очень хорошее настроение. Самый жир выделен жирным.
ХАРАКТЕРИСТИКИ
Атаман Григории Михайлович Семенов
Казак Забайкальского казачьего войска, Дуроевской станицы, пос. Куранжа, начал учиться в станичном училище, а затем — в городском, в Чите, и после окончания его поехал в Оренбургское военное училище, которое и окончил в 1911 году. Выпущен был в 1-й Верхнеудинский полк Забайкальского войска, и по прибытии в полк был назначен в сотню, которая стояла консульским конвоем в Урге. В Урге пробыл почти два года, и в 1913 году был по собственному желанию переведен в 1-й Нерчинский полк Забайкальского войска, имевший стоянку в ст. Гродеково, Приморской области. По прибытии в полк был назначен в 1-ю сотню, расположенную в с. Кневичи, где и находился все время, до объявления войны. На войну выступил младшим офицером этой же сотни, и принимал с ней же участие в боях. Потом был переведен в 6-ю сотню, которой командовал есаул Оглоблин. в 1915 году, в сентябре был назначен полковым адъютантом, ив 1916 году принял в командование 6-ю сотню, в бытность в боевых операциях в Карпатах был удален из полка командиром полка, полковником бароном Врангелем, и командирован на Кавказ, в 3-й Верхнеудинский полк Забайкальского войска. Революция застала его на Кавказе, и выехал он оттуда в скором времени после революции, будучи избран делегатом от полка и бригады на казачий съезд в Петроград.
Во время войны и в боевой обстановке показал себя отличным и толковым офицером, легко разбирающимся с обстановкой, храбрым и распорядительным. За дело получил Георгиевское оружие. Очень добивался ордена Георгия, но, будучи представлен, не получил — в представлении думой было отказано. После революции уже просил командира 1-го Нерчинского полка о возбуждении вторичного ходатайства и представления к ордену Георгия, был представлен, но благодаря событиям дума не собиралась, орден Георгия носит не по праву. Начал его носить с тех пор, как прибывший в отряд уже после восстания чехов Жуковский уверил, что дума собиралась, и приказ о его награждении подписали Ленин и Троцкий.
Из Нерчинского полка полковником Врангелем был удален за то, что командуя 6-й сотней и, получив аванс в 600 рублей, не смог отчитаться в нем.
По натуре — человек высшей степени добрый и отзывчивый, но абсолютно бесхарактерный и безвольный. Как и все забайкальские казаки, правды никогда не скажет. Склонен к суеверию, и говорить не надо — к авантюрам, и честолюбив.
Случайно вынесенный на ту высоту, о которой не мог и мечтать, никогда не мог и не умел разбираться в людях его окружающих, а как человек безвольный, всегда и во всем было мнение последнего, и, таким образом, иногда по одному и тому же вопросу бывало пять и больше распоряжении, совершенно противоположных между собой. Способен был отдать распоряжение, даже написать его письменно от его имени, но потом совершенно отказаться от своих слов, отрицая, что никогда подобного распоряжения не отдавал. Так, в 1919 году Семенов ездил в Мукден, к Чжан-Цзо-Лину, для переговоров по поводу выступления его со своими войсками против Советской власти, и по поводу восстановления в Китае монархии. План этот был Семенову предложен ненормальным Унгерном.
Склонность к суеверию заставляла его всегда возиться с разными гадалками, ворожеями и ламами (буддистские священники) и в этом сказалось влияние Унгерна, с которым он дружил еще будучи в полку.
Крайне женолюбивый, Семенов всегда сходился с какой-либо женщиной, а при своем безволии всегда был под ее влиянием. Особенно это ярко сказалось при его совместной жизни с так называемой Машей-цыганкой. Неизвестно, кто такая Маша; обладая незаурядной наружностью, произвела на Семенова сильное впечатление, и как человека, не обладающего качествами мужчины, могущего нравиться женщинам, заставляла его относиться к ней с большим подозрением в верности, что порождало иногда дикие выходки и угодливость перед ней. Впрочем, такое недоверие к Маше было вполне естественным по ее прошлому. Естественно, боясь потерять ее, он исполнял ее малейшие капризы, а окружавшие его почти всегда случайные люди пользовались этим влиянием, в свою очередь, угождая Маше.
Маша терпеть не могла только двух людей около Семенова — это Афанасьева и Вериго, которые, между прочим, многим обязаны ей, что были удалены от должностей. Маша всегда говорила, что Вериго и Афанасьев держат в руках атамана. Однако угодливое и пресмыкающееся отношение перед Машей не останавливало Семенова перед случайными связями в ее отсутствие. Так произошел и окончательный разрыв Семенова с Машей. Во время ее последнего, довольно продолжительного отсутствия, Семенов хотел сойтись с одной машинисткой из его личной канцелярии, но девушка оказалась неглупой, и на связь не пошла, зная хорошо, что если вернется Маша, то она останется ни при чем, а потому предложила Семенову жениться. Влюбчивый и женолюбивый Семенов женился на ней, и теперь это его законная жена. Девушка с характером, всецело забрала его в руки и вертит им, как угодно, что чрезвычайно легко при полном безволии Семенова.
Разница между Машей и теперешней женой Семенова заключается в том, что Маша, при всем своем беспокойном, взбалмошном характере, своей нравственной испорченностью, была добрым человеком, тогда как новая жена Семенова, гордая, самолюбивая, чрезвычайно мстительная и злая. Таким образом, окруженный с одной стороны — женщинами, случайными людьми, иногда гадалками и просто всевозможными авантюристами, а иногда — просто жуликами, Семенов, при своем безволии, был игрушкой в руках всех этих господ. Все более сильное, с характером, волевое убиралось с дороги, если не путем простого наговора, то какими-либо другими путями.
Барон Роман Федорович Унгерн-Штернберг
Воспитывался в Морском кадетском корпусе и в период русско-японской войны бежал из корпуса на войну. Поступив в 12-й Сибирский стрелковый полк вольноопределяющимся, Унгерн в боях уже участия не принял, так как был конец войны, с окончанием войны Унгерн приписался к Забайкальскому казачьему войску, к станице 2-й Чиндантской, и отправился в Петербург, где поступил в Павловское военное училище. По окончании училища вышел на службу в 1-й Аргунский полк Забайкальского войска, стоявший тогда по станицам, пробыв в полку несколько месяцев, Унгерн был удален из полка за анти-дисциплинарный проступок, и был переведен в Амурский казачий полк, в полк Унгерн поехал верхом, в зимнее время, от станицы Бырка до Благовещенска. Прибыв в полк и пробыв там тоже несколько месяцев, Унгерн, благодаря своему характеру, полному нежеланию подчиняться, имел столкновение на служебной почве с дежурным офицером, который вынужден был ударить его шашкой по голове, и после этого инцидента, выздоровев, Унгерн вынужден был уйти в запас. Уйдя в запас, Унгерн уехал в Монголию, где нанялся на службу к монголам, сформировал отряд и, ввиду осложнении в 1911 году отношении монголов с китайцами, вел войну против китайцев у Калгана. Объявление войны 1914 года застало Унгерна в Монголии, но, узнав, он тотчас же выехал на фронт, и поступил в один из Донских казачьих полков. Из-за какого-то также анти-дисциплинарного проступка Унгерн вынужден был уйти из полка, и был прикомандирован к 1-му Нерчинскому полку Забайкальского войска, где он и встретился с Семеновым, в тот момент, когда Унгерн был прикомандирован к полку, полк находился в позиционной войне под Праснышем, что было совершенно ему не по душе, а потому он уехал из полка и поступил в Дикую дивизию, где в одном из боев Унгерн с 20 всадниками занял такой пункт, который накануне атаковала целая дивизия, и не взяла, за этот подвиг Унгерн получил орден Георгия. Но и в этой дивизии ему не повезло, так как благодаря своей невоздержанной натуре он набил физиономию, и, как оказалось, какому-то маменькину сынку из петербургских аристократов, а потому вынужден был из полка уйти и вернуться, опять-таки, в 1-й Нерчинский полк, в конце 1915 и начале 1916 года, когда полк стоял на отдыхе, Унгерн опять ушел из полка в один из партизанских отрядов. Когда полк опять вступил в полевую войну и был направлен в Карпаты, Унгерн снова возвратился в полк, и в Карпатах, за неповиновение и анти-дисциплинарный поступок в отношении помощника командира полка, был командиром полка, полковником Врангелем из полка удален, и переведен на Кавказ, в 3-й Верхнеудинский полк. Его удаление из полка совпало с удалением из полка Семенова. На Кавказе Унгерн не оставался в полку долго, так как полки этой бригады в большинстве случаев несли только охранную службу, но не боевую, а потому Унгерн начал формировать Аисорские батальоны и воевать с ними. После революции, оставаясь там, Унгерн уехал в Забайкалье, по приглашению Семенова.
Отличаясь выдающейся храбростью, а также безупречной честностью — это в полном смысле бессребреник, Унгерн соединял в себе полное нежелание кому-либо подчиняться, и одновременно с этим был чрезвычайно суеверный человек. Не проходило дня, чтобы ему лама (бурятский священник), а таких в забайкальских полках много, не гадал на бараньей лопатке (особый способ гаданья), и, если лама нагадал ему плохо, то никакими приказаниями, ничем Унгерна в бой невозможно было послать, но если лама нагадал хорошо, то Унгерн совершал что угодно, и шел на самое рискованное дело.
В полную противоположность Семенову, Унгерн — женоненавистник, и до 1919 года — полный девственник, но в отношении спиртных напитков Унгерн тоже полная противоположность Семенову, насколько Семенов мало пил, настолько Унгерн был алкоголиком, в чем они cходились— это только в полном неумении разбираться в окружающих людях. Сам по себе Унгерн, мрачный и замкнутый, никогда конечно никому не льстил, но себе лесть считал за правду. Возражений никогда никаких не терпел, противоречий тоже, и всякого ему хоть раз противоречившего — уже ненавидел. Сам не желая подчиняться, требовал себе полного подчинения, и никогда не разбираясь с обстоятельствами дела, раз ему показалось, что поступили не так, как ему хотелось, он немилосердно избивал палкой, называемой «дашур» (это особая полицейская палка монголов и китайцев) и, зачастую, настолько серьезно, что избитых им относили в лазарет на несколько дней. Он не считался ни с годами, ни с занимаемым местом, а просто или бил, или порол. Все расправы, что особенно нехорошо, производились им только по докладу двух-трех лиц, которым Унгерн верил, хотя и это оказалось до поры до времени, так как одного из них — именно Лауренца — он расстрелял, а двух просто прогнал — братья Еремеевы.
Семенову он не верил, то есть не верил в его способности (в этом отношении он был прав), зачастую в лицо, а зачастую — открытыми телеграммами называл его просто дураком или ругал матерной бранью, о подчинении он не хотел и слышать, и это началось сразу же после его удаления в Хайлар. В общем, что делал Унгерн, никто не знал, как никогда никто не знал, что формирует Унгерн, сколько у него людей, на какие средства, куда он пошел воевать - все это было никому не известно Столкновения Семенова с Унгерном начались уже после занятия Читы, и особенно после того, как Семенов привез к себе Машу, которую Унгерн не переваривал.
В начале Унгерн начал нанимать для отряда на службу монголов, но потом сношения с монголами завел самостоятельные, хотя его сношения ограничились только привлечением к себе их на службу, и называемая Монгольская бригада — была детищем Унгерна.
Впоследствии Унгерн отказался от Монгольской бригады, когда он выпорол как-то их князька, и эта бригада, уже под командой полковника Девицкого, впоследствии убитого этими же монголами, выведена была в Верхнеудинск. С того времени у Унгерна появляется новое увлечение — формирование татарских частей. Но все эти формирования обыкновенно ограничивались тем, что являлись какие-то люди, магометане, брали у Унгерна деньги, где-нибудь торговали, послав ему три-четыре человека татарчуков.
Первое столкновение Унгерна с Семеновым было из-за Маши, следующее — из-за разрыва Семенова с адмиралом Колчаком, когда Унгерн, узнав о посланной Семеновым телеграмме, ответил: «Удивляюсь твоей глупости, что ты — о двух головах что ли, очевидно ты только е..шь Машку, и ничего не думаешь».
Следующее столкновение было опять-таки из-за Маши. Семенов ехал в Харбин, по дороге останавливался в Даурии, и когда туда прибыл, а ехал он вместе с Машей, то Унгерн не пустил Машу никуда со станции. После этого инцидента Унгерн уехал из Даурии, и решил уйти совсем, это было в марте 1919 года. Но и в этом Унгерн остался себе верен — он выехал абсолютно без денег, и занимал их у Никитина, Микеладзе и других, несмотря на то, что только что, до этого инцидента, по его распоряжению у проезжавших из Советской России китайцев было отобрано шесть миллионов рублей.
Выехал Унгерн в Пекин, и вот тут-то и произошло с ним сначала никому непонятная вещь. Он женился на китаянке.
Как оказалось потом, впоследствии Унгерн познакомился с несколькими китайцами, принадлежащими к монархической партии, и стремящимися к восстановлению монархии; китайцами, даже отчасти родственными бывшему императорскому дому, и у него зародилась мысль начать с ними переговоры, втянув в это дело Семенова, или, вернее, через него Чжан־Цзо־Лина, так как сам он не мог начинать переговоры с Чжан־Цзо־Лином. Дабы закрепить этот союз, Унгерн и женился на одной из дочерей одного из родственников императорского дома, так сказать, брак был чисто политический. Женившись, он должен был поехать в Забайкалье — к Семенову, втянуть его в это дело. Вот поездка Семенова в 1919 году в Мукден и имела главной целью эти переговоры. Японцы были посвящены в эти планы, и план этот ими, конечно, был одобрен, что он не удался — это теперь видно из того, что «Аньфуисты» потерпели поражение, потому, что не были своевременно поддержаны Чжан-Цзе-Лином.
Мысль идти в Монголию у Унгерна появилась уже в конце 1919 года, когда он учел прекрасно положение Омского правительства, и то, что японцы все равно покинут Семенова, а потому он и стал усиленно готовиться к этому движению, заранее выслав туда своих агентов.
Евгений Дементьевич Жуковский
Окончил Кишиневскую классическую гимназию и поступил в Елисаветградское кавалерийское училище, по окончании которого вышел в 1910 году в 7-й Гусарский белорусский полк, и вскоре, за скандалы в пьяном виде, задолженность всем в городе сверх меры было предложено обществом офицеров — или уйти совершенно из полка, или искать себе для службы другой полк, но не в России, а на окраине. Удалось Жуковскому перевестись на службу в Амурский казачий полк в Благовещенск, где он встретился с Унгерном, бывшем в то время в этом же полку. По службе считался очень на дурном счету, потому, что всегда манкировал занятиями, пьянствовал и особенно с Унгерном, с которым сдружился сразу. Развращенный до мозга костей, Жуковский был еще аномален в некотором отношении.
Война его застала в Амурском полку, с которым он и вышел на войну. Пробыл он в полку до октября 1915 года, когда его командир полка, генерал Савицкий, просил начальника дивизии о переводе из его полка Жуковского в какой-нибудь другой полк. Жуковский был прикомандирован к 1-му Нерчинскому полку, где вторично ветрстился с Унгерном, и был даже в начале назначен в его сотню, но вскоре, выкинув в пьяном виде скандал, и допустив себе дерзость в отношении командира полка, вскоре убитого в бою полковника Кузнецова, человека чрезвычайно доброго, был переведен на исправление, как было объявлено при строе всего полка, в 4-ю сотню, под командой есаула Вериго. В боевом отношении — вполне хороший офицер, толковый и распорядительный в бою, но малодисциплинированный и распущенный.
В декабре 1915 года, в штабе дивизии, командовал полком тогда Врангель, был по какому-то случаю устроен обед, и вот на этом обеде Унгерн и Жуковскии, оба пьяные, позволили себе, главным образом -- Жуковский, дерзость в отношении командира Уссурийского казачьего полка полковника Губина; поставленный на свое место, Жуковский произвел выстрел в полковника Губина. Суд приговорил Жуковского к разжалованию в рядовые, и Жуковский был переведен в один из кавалерийских полков. Когда вернувшийся после всего командир сотни Жуковского задал ]вопрос командиру полка о причинах разжалования Жуковского, и высказал свой взгляд, что в боевом отношении Жуковский, уже получивший Георгиевское оружие — офицер отличный, то командир полка, полковник Врангель, ответил: «За мерзавца и негодяя заступаться не следует. Знаете ли Вы, что во время Вашего лечения от раны Жуковский позволил сам себя представить к ордену, вымьпиленно описав подвиг».
Командиру сотни пришлось, конечно, после этого замолчать. Оказалось, что Жуковский, во время прорыва немецкой кавалерии под Свенцянами был послан в разъезд, и от полка отбился, возвратившись в полк только через неделю. Сделав доклад о своей поездке, Жуковский описал подвиг, по которому следовало награждение Георгиевским крестом, но, как полагалось по статуту, необходимо было расследование. Жуковский сослался на начальника дивизии (донской казачьей) генерала Абрамова, что весь этот подвиг совершен им в его присутствии. Опрошенные казаки не подтвердили слов Жуковского, а спрошенный генерал Абрамов ответил, что действительно к штабу его дивизии присоединился какой-то офицер Забайкальского полка, разыскивающий свой полк, и, переночевав одну ночь, выехал на дальнейшие поиски. В период разжалования Жуковского он был в чине сотника и только младшим офицером, не командую сотней даже временно.
После революции Жуковского встречали многие в Кишиневе, в форме унтер-офицера кавалерийского полка, и на заданные вопросы, почему же он не одевает теперь офицерскую форму, так как безусловно подходит под объявленную амнистию, Жуковский ответил: «По нынешним временам выгоднее ходить в солдатской форме». Последний раз Жуковского видели офицеры Уссурийского казачьего полка в Великих Луках, в декабре 1917 года, которым он заявил, что едет в Петроград, в Смольный, и Жуковский действительно исчез.
В период формирования Особого маньчжурского отряда прошел слух, подтвержденный, что Жуковский послал письмо Унгерну и просил его послать денег на проезд в Маньчжурию. Письмо было из Благовещенска, от конца января месяца, однако Жуковский в отряд не появлялся до времени восстания чехов и власти Сибирского правительства, и, наконец, появился в конце сентября 1918 года. Жуковский был в форме войскового старшины и с орденом Георгия. На заданные ему вопросы, каким образом он из сотников попал в войсковые старшины и получил Георгия, Жуковский сказал, что из Великих Лук (в декабре 1917 года) он поехал в Петроград, в Смольный, и там, получив документы, как делегат Амурского казачьего войска, был отдан приказ о его восстановлении и зачете ему всего потерянного времени, а также и награждении его Георгием, как он говорил, приказ подписан Лениным и Троцким, кроме того, он тут же объявил, что ему удалось выхлопотать и орден Георгия для атамана Семенова.
Поступил он к Унгерну, где пробыл в Даурии до конца декабря месяца 1918 года, а затем был послан Унгерном в Читу, как его представитель, со специальным заданием — не допускать на Семенова ничьих влияний, кроме Унгерна, Тирбаха и Степанова.
Влияние его на Семенова объясняется, разумеется, прежде всего полным безволием его, а самое главное, что Семенов был от Жуковского в зависимости, так как держал тайну носимого Семеновым Георгия в своих руках, имея возможность в любой момент поставить Семенова в чрезвычайно глупое, дискредитирующее его положение, даже в глазах тех, кто слишком заблуждался насчет Семенова.
Человек безнравственный, без моральных устоев, без каких бы то ни бьшо убеждений, но наглый и нахальный, а иногда, при помощи Маши, вертел безвольным Семеновым, как хотел.
Артемий Игнатьевич Тирбах
Воспитывался в Хабаровском кадетском корпусе, но из 5 класса корпуса за пьянство, тихие успехи и очень громкое поведение был исключен. По исключении из корпуса, как приписной уссурийский казак, поступил вольноопределяющимся в Уссурийский казачий дивизион, и после года службы Тирбаху было разрешено вновь держать экзамен в один из корпусов, для поступления. Он отправился в Москву, где и был принят в 3-й Московский кадетский корпус. По окончании корпуса поступил в сотню Николаевского кавалерийского училища, и по окончании его вышел в 1-й Аргунский полк Забайкальского войска.
Перед войной, при начале формирований в кавалерийских дивизиях конно-саперных команд, Тирбах был назначен в бригадную команду и с этой командой поступил на войну.
Всем известно, что дивизионные и бригадные конно-саперные команды, состоя при штабе дивизии, боевой службы никакой не несли, а если и несли, то чрезвычайно незначительную, пробыв к конно-саперной команде почти все время с начала войны до середины 1916 года, Тирбаха, наконец, потребовал в полк командир полка, и он был отчислен в полк, но в полк не пошел, а сумел устроиться в самый уже штаб дивизии — старшим адъютантом по хозяйственной части, с началом революции продолжалось еще формирование стрелковых дивизионов, и, наконец, Тирбаха потребовали категорически в полк, как офицера, ни разу не бывшего в бою — в период Тарнопольского прорыва, и после этих боев тотчас же ушел в Уссурийский казачий полк, заявив, что он уссурийский казак, а не забайкальский.
В Уссурийском полку Тирбах был назначен на хозяйственную должность, как офицер, не бывший в боях, а следовательно — очень неопытный, с полком отправился на Дальний Восток, и на ст.Маньчжурия остался у Семенова. С первых же моментов Тирбах принял самое деятельное участие в порке, вешании и расстрелах, и сразу сказалась его преступная натура. Будучи сначала на должности начальника конвоя Семенова, Тирбах не принимал участия в боях, находясь все время при штабе. После занятия Читы, назначенный на должность начальника Особого маньчжурского отряда, Тирбах, заняв Макковеево, образовал особую заставу, и начал творить много всяких безобразий, и, прямо-таки — зверств. Казаки станицы Макковеево говорили часто, что до прихода Тирбаха у них не было большевиков, но каждое его новое зверство заставляло многих уходить в сопки — к партизанам.
Трудно даже перечислить все безобразия, сделанные Тирбахом, и всех преступлений, много невинных людей погибло и не только противоположного лагеря, а даже своих. Тирбахом было задумано удаление с поста Вериго и Афанасьева, путем их, как называли, «ликвидации или вывода в расход», и только благодаря тому, что к обоим этим людям отношение было самое хорошее, они избежали участи многих.
В одном Тирбах остался верен себе — это в нежелании воевать.
В тот период, когда Особая маньчжурская дивизия уже была выдвинута к Верхнеудинску, у Тирбаха оказалась тяжело больная жена, которая находилась на ст. Имяньпо, и он уехал в полосу отчуждения, а потом очутился в Тяньцзине, где пытался ликвидировать вольфрамовую руду, присвоив себе вырученные деньги, но в то время был задержан.
Достаточно сказать еще то, что его жена отказалась с ним жить и ушла от него только потому, что, как она сама говорит открыто, не может жить с преступником.
Вот краткая, но слишком яркая характеристика одного из главных закулисных деятелей Семенова.
Начальник броневых поездов Степанов
Появился в Особом маньчжурском отряде в январе 1918 года в форме капитана артиллерии. Что он действительно артиллерийский офицер, то это несомненно, что удостоверено и его сослуживцами, и его знаниями артилерийского дела. Особенность его была еще в том, что на рукаве кителя Степанов имел невероятное количество нашивок за ранения, которых досужие люди насчитывали, кажется, 16 штук — вот в этом даже его сослуживцы ему не верили. В начале формирования Степанов был назначен командиром Горной батареи (французские пушки) и действовал вполне хорошо, проявив достаточно и умения, и личной выдержки при стрельбе.
После занятия Читы, Степанов по протекции Тирбаха и Унгерна назначен начальником броневых поездов, и с этого момента начал проявлять такие же наклонности, как Тирбах и Унгерн, но иногда даже перещеголяв их. Так ни для кого не секрет, что на поезде у него был специальный медведь, которого кормили исключительно мясом приговоренных Степановым людей. Убийство Нацваловой, с которой он сначала вошел в связь, убийство Шумского — все это дела Степанова.
После первого его громкого дела — убийства Шумского — начальник штаба настаивал на немедленном предании его суду, но суду Степанов предан не был, а был удален от командования броневыми поездами и уехал в Даурию — к Унгерну, но как только начальник штаба ушел со своего поста, Степанов тотчас же был возвращен на должность начальника броневых поездов. Интересно то, что когда уже и у Семенова лопнуло терпение, когда все в один голос стали говорить, что Степанова нельзя оставлять, то Семенов отправил его в Германию в качестве представителя, вместе с полковником фрейбергом, то перед отъездом Степанов своего медведя подарил Семе-нову. Семенов очень удивлялся первое время — почему медведь такой злой и так бросается на людей, и когда ему сказали причину, то не вытерпел и сказал: «Вот подлец!»
Николай Иванович Савельев
Воспитывался в Хабаровском кадетском корпусе, был крайне ленив и неразвит, оставаясь в каждом классе по два года. Тогда как его сверстники уже давно окончили не только корпус, но и училище, Савельев только к 1915 году доплелся до пятого класса, и был все-таки исключен из корпуса за то, что в компании мальчишек из трех человек напал на китайскую лавочку недалеко от корпуса на Плюснинке, ограбили лавочку на водку и мелкую монету, и был пойман с поличным. Благодаря войне, Савельеву удалось поступить в Оренбургское казачье училище, откуда был выпущен в Уссурийский казачий полк прапорщиком. Савельев приписной Уссурийский казак.
В полку офицерами был прозван или «социал-хам», или «социал-нахал».
Название, вполне характеризующее Савельева.
Недалекий, неразвитый, с дурными нравственными качествами, Савельев только благодаря своему нахальству мог играть какую-либо роль у Семенова.
Друг Тирбаха, во время начальствования последним над конвоем Семенова, Савельев принимал деятельное участие в «ликвидации» многих людей.
Михаил Иванович Афанасьев
Среди окружающих Семенова людей, конечно, крупной фигурой выделяется Афанасьев. Окончивший Донской кадетский корпус, а потом — Михайловское артиллерийское училище, Афанасьев вышел в свою Донскую казачью артиллерию. Отбыв обязательных два года в строю, Афанасьев поступил в Александровскую юридическую академию, которую и окончил по первому разряду.
Прибыв в Особый маньчжурский отряд, Афанасьев сначала занял скромную должность по своей специальности в юридическом отделе, стараясь своими знаниями и опытом внести порядок в судопроизводство, так как видел, что в этом отделе в большинстве юристы сидели совершенно неопытные.
Незамеченным Афанасьев пройти не мог, и в скором времени был назначен начальником тыла, поселившись в поселке Маньчжурия.
После занятия Читы, Афанасьев сразу был назначен помощником командира корпуса.
Идейно преданный делу, Афанасьев всеми мерами борется против всей клики, окружающей Семенова, и имея себе только одну поддержку — в лице начальника штаба, все-таки вначале не выдерживает и уходит. Вызванный вновь, Афанасьев опять едет в Читу и начинает работать, видя все творящееся, восставая против, Афанасьев зачастую все удары принимает на себя, особенно когда Семенов отказывается от данных им же распоряжении. Делает это Афанасьев только потому, что считает — дискредитация Семенова не должна исходить от него и через него. Работая в такой кошмарной обстановке, Афанасьев дотянул до Хадабулака и все же ушел, покинув Семенова окончательно.
В данное время Афанасьев живет в Шанхае, и очень нуждается; все басни о нем, что Афанасьев увез большие деньги — чистейший вымысел, и он в любое время может дать подробный отчет о всех суммах, прошедших через его руки.
Человек умный, образованный и дальновидный, несколько раз говорил Семенову, что его ожидает при таком ведении дела, и тех лицах, которые его окружают.
----------------------------------
Вот так вот. Ангелы и демоны, да.
Медведь-людоед особенно впечатлил. Верю-не верю? Вот то-то и оно.
Под катом выложил "характеристики" целиком. Понятно, что дай бог если половина из того, что пишет в характеристиках Вериго, имела место. Но мне они обеспечили очень хорошее настроение. Самый жир выделен жирным.
ХАРАКТЕРИСТИКИ
Атаман Григории Михайлович Семенов
Казак Забайкальского казачьего войска, Дуроевской станицы, пос. Куранжа, начал учиться в станичном училище, а затем — в городском, в Чите, и после окончания его поехал в Оренбургское военное училище, которое и окончил в 1911 году. Выпущен был в 1-й Верхнеудинский полк Забайкальского войска, и по прибытии в полк был назначен в сотню, которая стояла консульским конвоем в Урге. В Урге пробыл почти два года, и в 1913 году был по собственному желанию переведен в 1-й Нерчинский полк Забайкальского войска, имевший стоянку в ст. Гродеково, Приморской области. По прибытии в полк был назначен в 1-ю сотню, расположенную в с. Кневичи, где и находился все время, до объявления войны. На войну выступил младшим офицером этой же сотни, и принимал с ней же участие в боях. Потом был переведен в 6-ю сотню, которой командовал есаул Оглоблин. в 1915 году, в сентябре был назначен полковым адъютантом, ив 1916 году принял в командование 6-ю сотню, в бытность в боевых операциях в Карпатах был удален из полка командиром полка, полковником бароном Врангелем, и командирован на Кавказ, в 3-й Верхнеудинский полк Забайкальского войска. Революция застала его на Кавказе, и выехал он оттуда в скором времени после революции, будучи избран делегатом от полка и бригады на казачий съезд в Петроград.
Во время войны и в боевой обстановке показал себя отличным и толковым офицером, легко разбирающимся с обстановкой, храбрым и распорядительным. За дело получил Георгиевское оружие. Очень добивался ордена Георгия, но, будучи представлен, не получил — в представлении думой было отказано. После революции уже просил командира 1-го Нерчинского полка о возбуждении вторичного ходатайства и представления к ордену Георгия, был представлен, но благодаря событиям дума не собиралась, орден Георгия носит не по праву. Начал его носить с тех пор, как прибывший в отряд уже после восстания чехов Жуковский уверил, что дума собиралась, и приказ о его награждении подписали Ленин и Троцкий.
Из Нерчинского полка полковником Врангелем был удален за то, что командуя 6-й сотней и, получив аванс в 600 рублей, не смог отчитаться в нем.
По натуре — человек высшей степени добрый и отзывчивый, но абсолютно бесхарактерный и безвольный. Как и все забайкальские казаки, правды никогда не скажет. Склонен к суеверию, и говорить не надо — к авантюрам, и честолюбив.
Случайно вынесенный на ту высоту, о которой не мог и мечтать, никогда не мог и не умел разбираться в людях его окружающих, а как человек безвольный, всегда и во всем было мнение последнего, и, таким образом, иногда по одному и тому же вопросу бывало пять и больше распоряжении, совершенно противоположных между собой. Способен был отдать распоряжение, даже написать его письменно от его имени, но потом совершенно отказаться от своих слов, отрицая, что никогда подобного распоряжения не отдавал. Так, в 1919 году Семенов ездил в Мукден, к Чжан-Цзо-Лину, для переговоров по поводу выступления его со своими войсками против Советской власти, и по поводу восстановления в Китае монархии. План этот был Семенову предложен ненормальным Унгерном.
Склонность к суеверию заставляла его всегда возиться с разными гадалками, ворожеями и ламами (буддистские священники) и в этом сказалось влияние Унгерна, с которым он дружил еще будучи в полку.
Крайне женолюбивый, Семенов всегда сходился с какой-либо женщиной, а при своем безволии всегда был под ее влиянием. Особенно это ярко сказалось при его совместной жизни с так называемой Машей-цыганкой. Неизвестно, кто такая Маша; обладая незаурядной наружностью, произвела на Семенова сильное впечатление, и как человека, не обладающего качествами мужчины, могущего нравиться женщинам, заставляла его относиться к ней с большим подозрением в верности, что порождало иногда дикие выходки и угодливость перед ней. Впрочем, такое недоверие к Маше было вполне естественным по ее прошлому. Естественно, боясь потерять ее, он исполнял ее малейшие капризы, а окружавшие его почти всегда случайные люди пользовались этим влиянием, в свою очередь, угождая Маше.
Маша терпеть не могла только двух людей около Семенова — это Афанасьева и Вериго, которые, между прочим, многим обязаны ей, что были удалены от должностей. Маша всегда говорила, что Вериго и Афанасьев держат в руках атамана. Однако угодливое и пресмыкающееся отношение перед Машей не останавливало Семенова перед случайными связями в ее отсутствие. Так произошел и окончательный разрыв Семенова с Машей. Во время ее последнего, довольно продолжительного отсутствия, Семенов хотел сойтись с одной машинисткой из его личной канцелярии, но девушка оказалась неглупой, и на связь не пошла, зная хорошо, что если вернется Маша, то она останется ни при чем, а потому предложила Семенову жениться. Влюбчивый и женолюбивый Семенов женился на ней, и теперь это его законная жена. Девушка с характером, всецело забрала его в руки и вертит им, как угодно, что чрезвычайно легко при полном безволии Семенова.
Разница между Машей и теперешней женой Семенова заключается в том, что Маша, при всем своем беспокойном, взбалмошном характере, своей нравственной испорченностью, была добрым человеком, тогда как новая жена Семенова, гордая, самолюбивая, чрезвычайно мстительная и злая. Таким образом, окруженный с одной стороны — женщинами, случайными людьми, иногда гадалками и просто всевозможными авантюристами, а иногда — просто жуликами, Семенов, при своем безволии, был игрушкой в руках всех этих господ. Все более сильное, с характером, волевое убиралось с дороги, если не путем простого наговора, то какими-либо другими путями.
Барон Роман Федорович Унгерн-Штернберг
Воспитывался в Морском кадетском корпусе и в период русско-японской войны бежал из корпуса на войну. Поступив в 12-й Сибирский стрелковый полк вольноопределяющимся, Унгерн в боях уже участия не принял, так как был конец войны, с окончанием войны Унгерн приписался к Забайкальскому казачьему войску, к станице 2-й Чиндантской, и отправился в Петербург, где поступил в Павловское военное училище. По окончании училища вышел на службу в 1-й Аргунский полк Забайкальского войска, стоявший тогда по станицам, пробыв в полку несколько месяцев, Унгерн был удален из полка за анти-дисциплинарный проступок, и был переведен в Амурский казачий полк, в полк Унгерн поехал верхом, в зимнее время, от станицы Бырка до Благовещенска. Прибыв в полк и пробыв там тоже несколько месяцев, Унгерн, благодаря своему характеру, полному нежеланию подчиняться, имел столкновение на служебной почве с дежурным офицером, который вынужден был ударить его шашкой по голове, и после этого инцидента, выздоровев, Унгерн вынужден был уйти в запас. Уйдя в запас, Унгерн уехал в Монголию, где нанялся на службу к монголам, сформировал отряд и, ввиду осложнении в 1911 году отношении монголов с китайцами, вел войну против китайцев у Калгана. Объявление войны 1914 года застало Унгерна в Монголии, но, узнав, он тотчас же выехал на фронт, и поступил в один из Донских казачьих полков. Из-за какого-то также анти-дисциплинарного проступка Унгерн вынужден был уйти из полка, и был прикомандирован к 1-му Нерчинскому полку Забайкальского войска, где он и встретился с Семеновым, в тот момент, когда Унгерн был прикомандирован к полку, полк находился в позиционной войне под Праснышем, что было совершенно ему не по душе, а потому он уехал из полка и поступил в Дикую дивизию, где в одном из боев Унгерн с 20 всадниками занял такой пункт, который накануне атаковала целая дивизия, и не взяла, за этот подвиг Унгерн получил орден Георгия. Но и в этой дивизии ему не повезло, так как благодаря своей невоздержанной натуре он набил физиономию, и, как оказалось, какому-то маменькину сынку из петербургских аристократов, а потому вынужден был из полка уйти и вернуться, опять-таки, в 1-й Нерчинский полк, в конце 1915 и начале 1916 года, когда полк стоял на отдыхе, Унгерн опять ушел из полка в один из партизанских отрядов. Когда полк опять вступил в полевую войну и был направлен в Карпаты, Унгерн снова возвратился в полк, и в Карпатах, за неповиновение и анти-дисциплинарный поступок в отношении помощника командира полка, был командиром полка, полковником Врангелем из полка удален, и переведен на Кавказ, в 3-й Верхнеудинский полк. Его удаление из полка совпало с удалением из полка Семенова. На Кавказе Унгерн не оставался в полку долго, так как полки этой бригады в большинстве случаев несли только охранную службу, но не боевую, а потому Унгерн начал формировать Аисорские батальоны и воевать с ними. После революции, оставаясь там, Унгерн уехал в Забайкалье, по приглашению Семенова.
Отличаясь выдающейся храбростью, а также безупречной честностью — это в полном смысле бессребреник, Унгерн соединял в себе полное нежелание кому-либо подчиняться, и одновременно с этим был чрезвычайно суеверный человек. Не проходило дня, чтобы ему лама (бурятский священник), а таких в забайкальских полках много, не гадал на бараньей лопатке (особый способ гаданья), и, если лама нагадал ему плохо, то никакими приказаниями, ничем Унгерна в бой невозможно было послать, но если лама нагадал хорошо, то Унгерн совершал что угодно, и шел на самое рискованное дело.
В полную противоположность Семенову, Унгерн — женоненавистник, и до 1919 года — полный девственник, но в отношении спиртных напитков Унгерн тоже полная противоположность Семенову, насколько Семенов мало пил, настолько Унгерн был алкоголиком, в чем они cходились— это только в полном неумении разбираться в окружающих людях. Сам по себе Унгерн, мрачный и замкнутый, никогда конечно никому не льстил, но себе лесть считал за правду. Возражений никогда никаких не терпел, противоречий тоже, и всякого ему хоть раз противоречившего — уже ненавидел. Сам не желая подчиняться, требовал себе полного подчинения, и никогда не разбираясь с обстоятельствами дела, раз ему показалось, что поступили не так, как ему хотелось, он немилосердно избивал палкой, называемой «дашур» (это особая полицейская палка монголов и китайцев) и, зачастую, настолько серьезно, что избитых им относили в лазарет на несколько дней. Он не считался ни с годами, ни с занимаемым местом, а просто или бил, или порол. Все расправы, что особенно нехорошо, производились им только по докладу двух-трех лиц, которым Унгерн верил, хотя и это оказалось до поры до времени, так как одного из них — именно Лауренца — он расстрелял, а двух просто прогнал — братья Еремеевы.
Семенову он не верил, то есть не верил в его способности (в этом отношении он был прав), зачастую в лицо, а зачастую — открытыми телеграммами называл его просто дураком или ругал матерной бранью, о подчинении он не хотел и слышать, и это началось сразу же после его удаления в Хайлар. В общем, что делал Унгерн, никто не знал, как никогда никто не знал, что формирует Унгерн, сколько у него людей, на какие средства, куда он пошел воевать - все это было никому не известно Столкновения Семенова с Унгерном начались уже после занятия Читы, и особенно после того, как Семенов привез к себе Машу, которую Унгерн не переваривал.
В начале Унгерн начал нанимать для отряда на службу монголов, но потом сношения с монголами завел самостоятельные, хотя его сношения ограничились только привлечением к себе их на службу, и называемая Монгольская бригада — была детищем Унгерна.
Впоследствии Унгерн отказался от Монгольской бригады, когда он выпорол как-то их князька, и эта бригада, уже под командой полковника Девицкого, впоследствии убитого этими же монголами, выведена была в Верхнеудинск. С того времени у Унгерна появляется новое увлечение — формирование татарских частей. Но все эти формирования обыкновенно ограничивались тем, что являлись какие-то люди, магометане, брали у Унгерна деньги, где-нибудь торговали, послав ему три-четыре человека татарчуков.
Первое столкновение Унгерна с Семеновым было из-за Маши, следующее — из-за разрыва Семенова с адмиралом Колчаком, когда Унгерн, узнав о посланной Семеновым телеграмме, ответил: «Удивляюсь твоей глупости, что ты — о двух головах что ли, очевидно ты только е..шь Машку, и ничего не думаешь».
Следующее столкновение было опять-таки из-за Маши. Семенов ехал в Харбин, по дороге останавливался в Даурии, и когда туда прибыл, а ехал он вместе с Машей, то Унгерн не пустил Машу никуда со станции. После этого инцидента Унгерн уехал из Даурии, и решил уйти совсем, это было в марте 1919 года. Но и в этом Унгерн остался себе верен — он выехал абсолютно без денег, и занимал их у Никитина, Микеладзе и других, несмотря на то, что только что, до этого инцидента, по его распоряжению у проезжавших из Советской России китайцев было отобрано шесть миллионов рублей.
Выехал Унгерн в Пекин, и вот тут-то и произошло с ним сначала никому непонятная вещь. Он женился на китаянке.
Как оказалось потом, впоследствии Унгерн познакомился с несколькими китайцами, принадлежащими к монархической партии, и стремящимися к восстановлению монархии; китайцами, даже отчасти родственными бывшему императорскому дому, и у него зародилась мысль начать с ними переговоры, втянув в это дело Семенова, или, вернее, через него Чжан־Цзо־Лина, так как сам он не мог начинать переговоры с Чжан־Цзо־Лином. Дабы закрепить этот союз, Унгерн и женился на одной из дочерей одного из родственников императорского дома, так сказать, брак был чисто политический. Женившись, он должен был поехать в Забайкалье — к Семенову, втянуть его в это дело. Вот поездка Семенова в 1919 году в Мукден и имела главной целью эти переговоры. Японцы были посвящены в эти планы, и план этот ими, конечно, был одобрен, что он не удался — это теперь видно из того, что «Аньфуисты» потерпели поражение, потому, что не были своевременно поддержаны Чжан-Цзе-Лином.
Мысль идти в Монголию у Унгерна появилась уже в конце 1919 года, когда он учел прекрасно положение Омского правительства, и то, что японцы все равно покинут Семенова, а потому он и стал усиленно готовиться к этому движению, заранее выслав туда своих агентов.
Евгений Дементьевич Жуковский
Окончил Кишиневскую классическую гимназию и поступил в Елисаветградское кавалерийское училище, по окончании которого вышел в 1910 году в 7-й Гусарский белорусский полк, и вскоре, за скандалы в пьяном виде, задолженность всем в городе сверх меры было предложено обществом офицеров — или уйти совершенно из полка, или искать себе для службы другой полк, но не в России, а на окраине. Удалось Жуковскому перевестись на службу в Амурский казачий полк в Благовещенск, где он встретился с Унгерном, бывшем в то время в этом же полку. По службе считался очень на дурном счету, потому, что всегда манкировал занятиями, пьянствовал и особенно с Унгерном, с которым сдружился сразу. Развращенный до мозга костей, Жуковский был еще аномален в некотором отношении.
Война его застала в Амурском полку, с которым он и вышел на войну. Пробыл он в полку до октября 1915 года, когда его командир полка, генерал Савицкий, просил начальника дивизии о переводе из его полка Жуковского в какой-нибудь другой полк. Жуковский был прикомандирован к 1-му Нерчинскому полку, где вторично ветрстился с Унгерном, и был даже в начале назначен в его сотню, но вскоре, выкинув в пьяном виде скандал, и допустив себе дерзость в отношении командира полка, вскоре убитого в бою полковника Кузнецова, человека чрезвычайно доброго, был переведен на исправление, как было объявлено при строе всего полка, в 4-ю сотню, под командой есаула Вериго. В боевом отношении — вполне хороший офицер, толковый и распорядительный в бою, но малодисциплинированный и распущенный.
В декабре 1915 года, в штабе дивизии, командовал полком тогда Врангель, был по какому-то случаю устроен обед, и вот на этом обеде Унгерн и Жуковскии, оба пьяные, позволили себе, главным образом -- Жуковский, дерзость в отношении командира Уссурийского казачьего полка полковника Губина; поставленный на свое место, Жуковский произвел выстрел в полковника Губина. Суд приговорил Жуковского к разжалованию в рядовые, и Жуковский был переведен в один из кавалерийских полков. Когда вернувшийся после всего командир сотни Жуковского задал ]вопрос командиру полка о причинах разжалования Жуковского, и высказал свой взгляд, что в боевом отношении Жуковский, уже получивший Георгиевское оружие — офицер отличный, то командир полка, полковник Врангель, ответил: «За мерзавца и негодяя заступаться не следует. Знаете ли Вы, что во время Вашего лечения от раны Жуковский позволил сам себя представить к ордену, вымьпиленно описав подвиг».
Командиру сотни пришлось, конечно, после этого замолчать. Оказалось, что Жуковский, во время прорыва немецкой кавалерии под Свенцянами был послан в разъезд, и от полка отбился, возвратившись в полк только через неделю. Сделав доклад о своей поездке, Жуковский описал подвиг, по которому следовало награждение Георгиевским крестом, но, как полагалось по статуту, необходимо было расследование. Жуковский сослался на начальника дивизии (донской казачьей) генерала Абрамова, что весь этот подвиг совершен им в его присутствии. Опрошенные казаки не подтвердили слов Жуковского, а спрошенный генерал Абрамов ответил, что действительно к штабу его дивизии присоединился какой-то офицер Забайкальского полка, разыскивающий свой полк, и, переночевав одну ночь, выехал на дальнейшие поиски. В период разжалования Жуковского он был в чине сотника и только младшим офицером, не командую сотней даже временно.
После революции Жуковского встречали многие в Кишиневе, в форме унтер-офицера кавалерийского полка, и на заданные вопросы, почему же он не одевает теперь офицерскую форму, так как безусловно подходит под объявленную амнистию, Жуковский ответил: «По нынешним временам выгоднее ходить в солдатской форме». Последний раз Жуковского видели офицеры Уссурийского казачьего полка в Великих Луках, в декабре 1917 года, которым он заявил, что едет в Петроград, в Смольный, и Жуковский действительно исчез.
В период формирования Особого маньчжурского отряда прошел слух, подтвержденный, что Жуковский послал письмо Унгерну и просил его послать денег на проезд в Маньчжурию. Письмо было из Благовещенска, от конца января месяца, однако Жуковский в отряд не появлялся до времени восстания чехов и власти Сибирского правительства, и, наконец, появился в конце сентября 1918 года. Жуковский был в форме войскового старшины и с орденом Георгия. На заданные ему вопросы, каким образом он из сотников попал в войсковые старшины и получил Георгия, Жуковский сказал, что из Великих Лук (в декабре 1917 года) он поехал в Петроград, в Смольный, и там, получив документы, как делегат Амурского казачьего войска, был отдан приказ о его восстановлении и зачете ему всего потерянного времени, а также и награждении его Георгием, как он говорил, приказ подписан Лениным и Троцким, кроме того, он тут же объявил, что ему удалось выхлопотать и орден Георгия для атамана Семенова.
Поступил он к Унгерну, где пробыл в Даурии до конца декабря месяца 1918 года, а затем был послан Унгерном в Читу, как его представитель, со специальным заданием — не допускать на Семенова ничьих влияний, кроме Унгерна, Тирбаха и Степанова.
Влияние его на Семенова объясняется, разумеется, прежде всего полным безволием его, а самое главное, что Семенов был от Жуковского в зависимости, так как держал тайну носимого Семеновым Георгия в своих руках, имея возможность в любой момент поставить Семенова в чрезвычайно глупое, дискредитирующее его положение, даже в глазах тех, кто слишком заблуждался насчет Семенова.
Человек безнравственный, без моральных устоев, без каких бы то ни бьшо убеждений, но наглый и нахальный, а иногда, при помощи Маши, вертел безвольным Семеновым, как хотел.
Артемий Игнатьевич Тирбах
Воспитывался в Хабаровском кадетском корпусе, но из 5 класса корпуса за пьянство, тихие успехи и очень громкое поведение был исключен. По исключении из корпуса, как приписной уссурийский казак, поступил вольноопределяющимся в Уссурийский казачий дивизион, и после года службы Тирбаху было разрешено вновь держать экзамен в один из корпусов, для поступления. Он отправился в Москву, где и был принят в 3-й Московский кадетский корпус. По окончании корпуса поступил в сотню Николаевского кавалерийского училища, и по окончании его вышел в 1-й Аргунский полк Забайкальского войска.
Перед войной, при начале формирований в кавалерийских дивизиях конно-саперных команд, Тирбах был назначен в бригадную команду и с этой командой поступил на войну.
Всем известно, что дивизионные и бригадные конно-саперные команды, состоя при штабе дивизии, боевой службы никакой не несли, а если и несли, то чрезвычайно незначительную, пробыв к конно-саперной команде почти все время с начала войны до середины 1916 года, Тирбаха, наконец, потребовал в полк командир полка, и он был отчислен в полк, но в полк не пошел, а сумел устроиться в самый уже штаб дивизии — старшим адъютантом по хозяйственной части, с началом революции продолжалось еще формирование стрелковых дивизионов, и, наконец, Тирбаха потребовали категорически в полк, как офицера, ни разу не бывшего в бою — в период Тарнопольского прорыва, и после этих боев тотчас же ушел в Уссурийский казачий полк, заявив, что он уссурийский казак, а не забайкальский.
В Уссурийском полку Тирбах был назначен на хозяйственную должность, как офицер, не бывший в боях, а следовательно — очень неопытный, с полком отправился на Дальний Восток, и на ст.Маньчжурия остался у Семенова. С первых же моментов Тирбах принял самое деятельное участие в порке, вешании и расстрелах, и сразу сказалась его преступная натура. Будучи сначала на должности начальника конвоя Семенова, Тирбах не принимал участия в боях, находясь все время при штабе. После занятия Читы, назначенный на должность начальника Особого маньчжурского отряда, Тирбах, заняв Макковеево, образовал особую заставу, и начал творить много всяких безобразий, и, прямо-таки — зверств. Казаки станицы Макковеево говорили часто, что до прихода Тирбаха у них не было большевиков, но каждое его новое зверство заставляло многих уходить в сопки — к партизанам.
Трудно даже перечислить все безобразия, сделанные Тирбахом, и всех преступлений, много невинных людей погибло и не только противоположного лагеря, а даже своих. Тирбахом было задумано удаление с поста Вериго и Афанасьева, путем их, как называли, «ликвидации или вывода в расход», и только благодаря тому, что к обоим этим людям отношение было самое хорошее, они избежали участи многих.
В одном Тирбах остался верен себе — это в нежелании воевать.
В тот период, когда Особая маньчжурская дивизия уже была выдвинута к Верхнеудинску, у Тирбаха оказалась тяжело больная жена, которая находилась на ст. Имяньпо, и он уехал в полосу отчуждения, а потом очутился в Тяньцзине, где пытался ликвидировать вольфрамовую руду, присвоив себе вырученные деньги, но в то время был задержан.
Достаточно сказать еще то, что его жена отказалась с ним жить и ушла от него только потому, что, как она сама говорит открыто, не может жить с преступником.
Вот краткая, но слишком яркая характеристика одного из главных закулисных деятелей Семенова.
Начальник броневых поездов Степанов
Появился в Особом маньчжурском отряде в январе 1918 года в форме капитана артиллерии. Что он действительно артиллерийский офицер, то это несомненно, что удостоверено и его сослуживцами, и его знаниями артилерийского дела. Особенность его была еще в том, что на рукаве кителя Степанов имел невероятное количество нашивок за ранения, которых досужие люди насчитывали, кажется, 16 штук — вот в этом даже его сослуживцы ему не верили. В начале формирования Степанов был назначен командиром Горной батареи (французские пушки) и действовал вполне хорошо, проявив достаточно и умения, и личной выдержки при стрельбе.
После занятия Читы, Степанов по протекции Тирбаха и Унгерна назначен начальником броневых поездов, и с этого момента начал проявлять такие же наклонности, как Тирбах и Унгерн, но иногда даже перещеголяв их. Так ни для кого не секрет, что на поезде у него был специальный медведь, которого кормили исключительно мясом приговоренных Степановым людей. Убийство Нацваловой, с которой он сначала вошел в связь, убийство Шумского — все это дела Степанова.
После первого его громкого дела — убийства Шумского — начальник штаба настаивал на немедленном предании его суду, но суду Степанов предан не был, а был удален от командования броневыми поездами и уехал в Даурию — к Унгерну, но как только начальник штаба ушел со своего поста, Степанов тотчас же был возвращен на должность начальника броневых поездов. Интересно то, что когда уже и у Семенова лопнуло терпение, когда все в один голос стали говорить, что Степанова нельзя оставлять, то Семенов отправил его в Германию в качестве представителя, вместе с полковником фрейбергом, то перед отъездом Степанов своего медведя подарил Семе-нову. Семенов очень удивлялся первое время — почему медведь такой злой и так бросается на людей, и когда ему сказали причину, то не вытерпел и сказал: «Вот подлец!»
Николай Иванович Савельев
Воспитывался в Хабаровском кадетском корпусе, был крайне ленив и неразвит, оставаясь в каждом классе по два года. Тогда как его сверстники уже давно окончили не только корпус, но и училище, Савельев только к 1915 году доплелся до пятого класса, и был все-таки исключен из корпуса за то, что в компании мальчишек из трех человек напал на китайскую лавочку недалеко от корпуса на Плюснинке, ограбили лавочку на водку и мелкую монету, и был пойман с поличным. Благодаря войне, Савельеву удалось поступить в Оренбургское казачье училище, откуда был выпущен в Уссурийский казачий полк прапорщиком. Савельев приписной Уссурийский казак.
В полку офицерами был прозван или «социал-хам», или «социал-нахал».
Название, вполне характеризующее Савельева.
Недалекий, неразвитый, с дурными нравственными качествами, Савельев только благодаря своему нахальству мог играть какую-либо роль у Семенова.
Друг Тирбаха, во время начальствования последним над конвоем Семенова, Савельев принимал деятельное участие в «ликвидации» многих людей.
Михаил Иванович Афанасьев
Среди окружающих Семенова людей, конечно, крупной фигурой выделяется Афанасьев. Окончивший Донской кадетский корпус, а потом — Михайловское артиллерийское училище, Афанасьев вышел в свою Донскую казачью артиллерию. Отбыв обязательных два года в строю, Афанасьев поступил в Александровскую юридическую академию, которую и окончил по первому разряду.
Прибыв в Особый маньчжурский отряд, Афанасьев сначала занял скромную должность по своей специальности в юридическом отделе, стараясь своими знаниями и опытом внести порядок в судопроизводство, так как видел, что в этом отделе в большинстве юристы сидели совершенно неопытные.
Незамеченным Афанасьев пройти не мог, и в скором времени был назначен начальником тыла, поселившись в поселке Маньчжурия.
После занятия Читы, Афанасьев сразу был назначен помощником командира корпуса.
Идейно преданный делу, Афанасьев всеми мерами борется против всей клики, окружающей Семенова, и имея себе только одну поддержку — в лице начальника штаба, все-таки вначале не выдерживает и уходит. Вызванный вновь, Афанасьев опять едет в Читу и начинает работать, видя все творящееся, восставая против, Афанасьев зачастую все удары принимает на себя, особенно когда Семенов отказывается от данных им же распоряжении. Делает это Афанасьев только потому, что считает — дискредитация Семенова не должна исходить от него и через него. Работая в такой кошмарной обстановке, Афанасьев дотянул до Хадабулака и все же ушел, покинув Семенова окончательно.
В данное время Афанасьев живет в Шанхае, и очень нуждается; все басни о нем, что Афанасьев увез большие деньги — чистейший вымысел, и он в любое время может дать подробный отчет о всех суммах, прошедших через его руки.
Человек умный, образованный и дальновидный, несколько раз говорил Семенову, что его ожидает при таком ведении дела, и тех лицах, которые его окружают.
----------------------------------
Вот так вот. Ангелы и демоны, да.
Медведь-людоед особенно впечатлил. Верю-не верю? Вот то-то и оно.
Запись сделана с помощью m.livejournal.com.