П.Е. Щетинкин (1884–1927). Материалы к биографии. – Новосибирск, 2021

Белоцарский бой

Пятнадцатого августа [Г.К.] Бологов, срезав по выгибу Енисея угол, подошел к переправе несколько ниже Белоцарска, т.е. как раз против расположения Манского полка. Имея два орудия горных, 14 пулеметов, Бологов открыл огонь по расположению манцев. После четырехчасового боя манцы, не выдержав огня противника, отошли по направлению Верхне-Никольское, не известив нас о своем отходе. Бологов, переправившись через Енисей на заранее приготовленных сорока трех лодках, двинулся по берегу к Белоцарску. Совершенно случайно я был осведомлен о его движении одним из партизан, посланных для связи с Манским полком, заметившим колонны противника. Немедленно мною был выслан навстречу Бологову батальон Тальского полка с заданием установить силы противника и, если представится возможным, – задержать его продвижение на Белоцарск. В это время были приведены в боевую готовность части, находящиеся в Белоцарске. Как оказалось впоследствии, тальцы, установив трехтысячную численность отряда белых, не пошли им в лоб, а, отойдя в горы, пропустили Бологова к Белоцарску, оставшись таким образом у него в тылу. Мы расположили свои силы полукругом около Белоцарска с таким расчетом, чтобы не дать противнику прорваться в город. Жду сведения от тальцев час, затем посылаю две роты Канского полка, затем часть кавалерии, опять ничего. Очевидно, тут-то и произошел упомянутый выше маневр отхода в горы. В следующий затем момент цепи Бологова показываются в поле нашего зрения и растягиваются полукругом, рассчитывая замкнуть город мертвой петлей. У нас были заранее приготовлены окопы и около восьми пулеметов. Нам не хватало частей, чтобы прикрыть незначительный участок на нашем левом фланге. Чувствую, удержаться под напором превосходных сил противника в городе будет трудно, я начинаю постепенно под огнем неприятельских цепей выводить войска в этот не закрытый ни нами, ни Бологовым участочек фронта. В это время мы слышим ожесточенную стрельбу где-то в тылу у противника, выводя свои части, приказываю цепи двигаться по направлению этого огня и установить связь с нашими частями, ведущими бой в тылу у Бологова. Через некоторое время мне передают по цепи, что посланные навстречу Бологову тальцы и канцы, оставшись в тылу у противника, прошли на место переправы Бологова, порубили лодки, находящиеся там, и, пустив их по течению Енисея, ударили в тыл бологовскому отряду. Пока мы вытягивались из Белоцарска, цепи противника занимают город и таким образом, в свою очередь, остаются как бы окруженными нашими частями. Уже вечерело, небо было закрыто тучами и изредка полыхали зарницы. Наше положение отличалось крайней неопределенностью: с одной стороны, противник настолько превышал нас численностью, что думать об ударе в лоб было трудно, а с другой стороны, представлялся, может быть, неповторимый случай опрокинуть [противника] в Енисей. После короткого совещания командного состава, учитывая исключительность положения, повышенное настроение бойцов, было решено атаковать Бологова. В уже наступившей темноте, изредка разрываемой блесками молнии, наши цепи с громким «ура» пошли в атаку. Бой носил редкостный ожесточенный характер, ураганный огонь пулеметов, орудий, винтовок чуть не заглушал раскаты грома, крики раненых, «ура» с обеих сторон, торопливые команды. Все это в мрачной обстановке монгольских скал казалось нереальным, призрачным кусочком ада. Сознавая, что пощады в случае неустойки быть не может, бойцы проявляли фантастическую храбрость. После упорного многочасового почти рукопашного боя белые бросились к реке, пытаясь переправиться вплавь через быстро несущийся мутный Енисей. Бологову вместе с восьмьюдесятью челов[еками] удалось переплыть Енисей и бежать, остальная же часть отряда погибла, а часть была захвачена в плен. На рассвете нашим глазам представилась следующая картина: /25/ по берегу было разбросано множество трупов противника, в прибрежных скалах, камнях то тут, то там валялись утонувшие при переправе солдаты. По подсчету оказалось, что одними убитыми Бологов оставил около пятисот человек, двести восемьдесят три человека были взяты в плен, из коих часть была тут же расстреляна, как непримиримый элемент, остальные, очевидно, утонули и в громадном количестве вылавливались ниже по течению Енисея жителями и туземцами. Наши трофеи выразились в двух орудиях, семистах снарядах, двух тысячах винтовок и около пятистах тысячах патронах, а также тринадцати пулеметах. Потери, понесенные нами: тридцать семь убитых и сорок четыре раненых, итого восемьдесят один человек выбыл из строя. По полученным сведениям, Бологов бежал по Усинскому тракту. Преследовать его не нашли нужным, и была только послана разведка в Уюк. Забавно, что, заняв Белоцарск, молодой есаул Бологов поспешил послать сообщение в Минусинск с извещением о занятии им Белоцарска и бегстве банд Кравченко и Щетинкина. Не ожидал, очевидно, доблестный атаман такого неприятного исхода для своей экспедиции. На другой день после боя к нам явился Хатон-Батор-Ван с изъявлением всяческого восхищения перед храбростью красных войск. Он, по его словам, наблюдал за всеми моментами боя с какой-то из близлежащих сопок. «Хорошо дрался, – сказал он мне и Кравченко, – здорово, хорошо дрался, я видел». Как знак величайшего благоволения нам были поднесены куски жженого сахара (род леденца), обернутые в шелковые ткани. Нет, однако, сомнений, что монгольский дипломат в случае нашего поражения под Белоцароком первый же предложил бы свою помощь белогвардейцам для окончательной ликвидации нашего отряда. Но, к счастью, победили мы, и вот как один из победных трофеев должны были принять всю эту чисто азиатскую лесть и почтение как должное, как искреннее чувство. Бологов бежал, путь был свободен и на Минусинск, и на Туркестан через Монголию, ибо вместе с знаками покорности ХатонБаторВан доставил нам ответ из Урги от своего правительства, которым нам разрешалось проходить через монгольскую территорию. Надо было решать, что делать дальше. К этому моменту мы уже имели сведения: на Алтае оперируют партизанские отряды Мамонтова, Рогова и друг[их]. Мне казалось теперь, что соединение с ними легче и доступней, чем путь на Верный, как мы предполагали раньше. И эту точку зрения я отстаивал на состоявшемся 20 августа съезде повстанческой армии и русских жителей района, занятого нами.

П.Е. Щетинкин (1884–1927). Материалы к биографии. Новосибирск, 2021. С. 25-26.



Партизанская армия Кравченко и Щетинкина в г. Минусинске. Орудия захвачены у колчаковцев в бою под Белоцарском. 17 августа 1919 г.

В 2021 г. усилиями Государственного архива Новосибирской области и местного УФСБ был создан сборник документов, посвященных личности П.Е. Щетинкина - знаменитого сибирского партизана. Незаурядная личность - сын простого крестьянина, плотник, который в армии постепенно дослужился аж до штабс-капитана - без образования это было крайне редко. А он был человек боевой и талантливы, получил полный Георгиевский бант, три офицерских ордена и несколько медалей: "В боях он отличился, имел семь наград. Вернувшись с фронта, имел четыре георгиевских креста и четыре медали (две золотых и две серебряных, одна из них – медаль Французской республики). Приехал он уже штабс-капитаном. Через год войны П[етр] Е[фимович] приезжал к отцу в Рязанскую губернию повидаться, туда же приезжала и я. В первом же бою ему пришлось командовать, т.к. командовавший до него офицер струсил и убежал, боем руководил Петр Ефимович. Через год я увидела у него на груди целый ряд наград, у него была прострелена шапка, шинель. Один раз он был ранен осколком в ногу".



П.Е. Щетинкин с сослуживцами в 1915 г.

Инициатива в издании принадлежит директору ГАНО Д. Симонову, известному историку гражданской войны в Сибири. Ряд документов был рассекречен УФСБ перед изданием. Книжка небольшая, всего 179 страниц, последнюю четверть занимают примечания. Сама книга делится на части: воспоминания - сначала самого Щетинкина, потом ряда его друзей, соратников, партизан и семьи; часть 2 - документы: переписка колчаковских органов по борьбе с партизанами и разрозненные документы после прихода красных и должностного пути Щетинкина, а потом - о его смерти и похоронах. Впечатлил контраст - читаешь воспоминания семьи про то, каким трудным и тяжелым был путь партизан. Как они мерзли в походах, голодали, варили суп из сушеной черемши... Как помогал партизанам Щетинкин, который старался не унывать. Жену его, кстати, белые допрашивали и избили до полусмерти, да еще и рубцы солью посыпали. А потом - сухо-казенная канцелярская переписка колчаковцев, которых партизаны бандиты и их надо поймать, потому что они совершают в основном страшные бандитские вещи - ездят по деревням, набирают добровольцев и отнимают у властей оружие и деньги. Мда. Разумеется, белякам плевать на это, для них террор был только со стороны партизан, а у колчаковцев "эксцессы". Также особо порадовали заметки о допросах членов колчаковского правительства. Все как один заявили, что они не виновны, ничего не знали, ничего не ведали, политикой не интересовались и вины на них нет.

В книге весьма много самых разных материалов, и по достоверности, и по интересности.  Вот, например, из воспоминаний Щетинкина о боях с чехами и итальянцами на реке Мане (с. 19):

Ничего не подозревающий противник двигался колонной, имея с левой стороны реку, а с правой стороны – отвесные скалы. Подпустив чехов к Нарве, мы открыли истребительный и меткий на таком расстоянии огонь. Чехи, первое время совершенно обезумев от неожиданности, сбились в беспорядке в кучу, а затем, бросая оружие, обозы, бросились бежать. В результате нами было захвачено шесть пулеметов и одно орудие Маклена (каковое впоследствии было зарыто в землю за отсутствием снарядов). До второй половины мая противник не нажимал на нас, очевидно, стягивая нужные силы. В конце мая я, взяв Канский полк и переправившись ночью на ту сторону Маны, занял один из мелких поселков – д[еревню] Лейбу, между Нарвой и Ингутом, собираясь произвести налет на Ингут, но почему-то канцы уперлись и идти дальше не соглашались. Вернувшись обратно, я взял на другой день батальон Северо-Ачинского полка и, опять переправившись через реку, подошел к Ингуту. Произведенной разведкой было установлено, что в Ингуте расположился отряд чехоитальянцев в количестве трехсот человек. Окружив деревню и оставив свободными только две дороги, а именно мокро-базайскую и кияйскую, я послал засады на обе эти дороги с таким расчетом, что если бы противник, вырвавшись из моего кольца, бежал, то на той или на другой дороге он так или иначе был бы уничтожен засадами. На мокро-базайскую дорогу был послан Марченко Иван, а на кияйскую – Боган. С рассветом Ингут был занят мною, противник, как я рассчитывал, бежал по одной из указанных дорог. Заняв Ингут, я стал ожидать донесения от засад. Уже взошло солнце, когда я увидел Богана, бегущего ко мне. Спрашиваю: «Ты с дороги, как удалось?», – «Нет, я из деревушки Лейбы, пришел для связи». Оказывается, он отошел от дороги в близлежащую деревушку и противника пропустил. Через некоторое время прибыл Марченко, который, оказывается, тоже на дорогу не попал, и мы, таким образом, белогвардейцев выпустили. На второй день после этой неудачи, числа двадцатого, Уланов с несколькими партизанами отправился из Ингута, где мы стояли, в МокроБазайское за табаком, который весь вышел. По дороге, не доезжая до Базайского, они увидели колонну белоитальянцев, идущую в Ингут. Уланов, расположившись цепью поперек дороги, послал ко мне конного с донесением, начав в то же время энергичную перестрелку с авангардом итальянцев. Уланову было дано тут же распоряжение понемногу отходить к Ингуту, задерживая противника по мере сил. Я разворачиваю отряд около Ингута, причем один батальон занял участок левее Ингута, второй – вправо от него, а с частью бойцов я сам остаюсь в селе. Бой начался часов с одиннадцати утра, итальянцы без шинелей, налегке, почти бегом подошли к нашему расположению и здесь были встречены огнем. После четырехчасового боя я получил от Кравченко распоряжение отойти к реке, так как в противном случае я рискую быть отрезанным от переправы. Пришлось бросить бой и отходить от Ингута. Итальянцы не преследовали нас, очевидно, не вполне уверенные в своих силах. Досадней всего, что, придя на переправу, мы узнали, что никакой непосредственной опасности быть отрезанными для нас не представлялось.



Офицер из карательного штаба Г. Думбадзе потом байку запустил, что партизаны много итальянцев тогда постреляли и захватили их униформу - да и некоторые партизаны это потом подхватили и раздули. Но как видим, закончилось все по-другому, скорее комично. Хотя обозы могли им и достаться.

А вот про занятие Минусинска (с. 29):

И вот через несколько дней Манский полк имел столкновение с противником перед с[елом] Городчанским на реке Тубе, в результате которого было взято 1 500 человек пленных, много оружия и запасов. Манцы потеряли в этом бою 13 чел[овек] убитыми. Убитых перевезли в город, и они были торжественно погребены, причем хоронили так: впереди шли попы с пением церковных напевов, а сейчас же за ними оркестр и затем бойцы, исполнявшие в свою очередь различные революционные подобающие этому случаю песни. Такова была политика дня, не надо забывать, что на нас смотрело съехавшееся из разных сел крестьянство, темное крестьянство, для ко[торо]го похороны с попами представляли известную гарантию порядочности пришедших в город партизан. После похорон занялись размещением штабов различных хозяйственных органов армии. Каждый час прибывали новые и новые посланцы то от одного, то от другого села с запросами – что будет дальше. Что делать и т.п. Им отвечали: «Поезжайте и скажите пославшим вас, что дальше будет полный разгром белых, что Колчак уже бежит к Тихому океану под напором Красной армии, что недалек тот час, когда мы встретим здесь передовые отряды российских революционных рабочих и крестьян». На вопрос «Что делать?» предлагалось заниматься мирным созидательным трудом, оздоровлять расстроенные Гражданской войной хозяйства т.д.



Похороны Исакова Ефима Александровича - командира Манского батальона.

А вот еще из мелких эпизодов (с. 63-64):

После морозной дороги улеглись спать, примерно часов в девять вечера, к нам на квартиру вливается группа крестьян этой деревни с жалобой, что приехал четвертый конный отряд, забрал намолоченную пшеницу, говорят, что они предлагали им соломы и сена, а начальник этого отряда разговаривать не хочет.

Нас с Толей Турбаковым натолкнуло на мысль, что тут что-то нехорошее делается, хотя законов новой Советской власти еще не знаем, но думаем, что Советская власть никогда не позволит давать намолоченную пшеницу лошадям запаса. Пришлось сказать мужикам, чтобы они поспросили этого начальника к нам в штаб, если не подойдет, то категорически предложили явиться. Делегация вся ушла. За это время пошли между нами переговоры о том, кто должен разговаривать с этим начальником. Турбаков категорически отказался.

Через некоторое время приходит начальник четвертого конезапасного отряда, вытянувшись в струнку рекомендуется, что [он] “подпоручик 2-го егерского полка”, пришлось усадить его на место. Ребята все спали относительно, иначе говоря, они все смотрели из-под своих дох на нашу беседу. Первые наши слова были о том, как он передался красным, как дрались с красными, потом перешли на тему о том, как и почему он забрал у мужиков пшеницу, не платя им деньги, ему было предложено уплатить за пшеницу по стоимости из своего кармана, немедленно заменить пшеницу соломой и сеном. Он обещался сделать. Наша братва узнала, что он казацкий белогвардейский офицер, и ночью этого господина похитили, он был на льду /63/ Енисея. К нам навстречу ехало много отпущенных казаков, взятых в гор[оде] Красноярске в плен. Первое время ребята относились хорошо, но тем не менее делали обыски. Находили наганы, гранаты, винтовки, но после этого ребята разозлились: им дали жизнь, а они не хотели сдать оружие, его воруют, приготовляют против нас. Таким пощады быть не может. До деревни Овсянки и от Овсянки до Красноярска ни один отпущенный казак, везущий с собой оружие, не остался живым. Как только казаки ни старались запрятать оружие! И наша братва тоже научилась отыскивать. Как можно [было] подумать, что в убитой собаке запрятаны три нагана и пять штук гранат? Когда ребята спросили: «Зачем везешь собаку?» – то был ответ: «Привезу домой, обдеру, хорошие лохмашки будут». Под санями внизу привязывались винтовки, в седелках и хомутах запрятывались гранаты и наганы, после первых случаев не осталось казака, хорошо проверены сани, седелки, хомуты и т.д.



Партизаны Щетинкина. Минусинский фронт. 1919 г.

Там есть еще воспоминания, отчет о походе в Монголию против Унгерна, автобиография, рапорты, служебные документы и прочее, и прочее. Конечно, по отдельности многое из этого уже публиковалось тут и там, но под одной обложкой никогда не собиралось. Очень достойная книжка, всем советую. Качать - здесь: https://disk.yandex.ru/i/SSRCpSeTDPLb-A