Дневник из харьковского концлагеря

Недавно слышу, как две наши самые рьяные коммунистки говорят: «Здесь всех надо научить, всех перевоспитать, а кого нельзя перевоспитать, тех шлепнуть (т. е. убить по принятому здесь теперь выражению), или пусть сидят, пока сами не подохнут!»

Золотые слова... Золотые...

Наконец-то с трудом долистал книжку А.А. Ершова. В тюрьме в 1920 году. М., 2017 г. Книга - дневник заключенной в Харьковском концлагере. Читать не хотелось, но с другой стороны, очень мало белогвардейских воспоминаний о заключении, плюс личность автора несколько любопытна. Типичная деятельница царской России - помещица, дворянка, земский педагог. Безусловная монархистка (не чужда и антисемитизма, кстати), но так как даже ее просветительская деятельность для Российской Империи была слишком сомнительна, то имела проблемы по этой части. Вышла замуж за какого-то другого земца, Михаила Ершова, точно такого же персонажа. Он отметился только тем, что был последним воронежским губернатором, причем настолько бесцветным, что после свержения монархии все в городе о нем просто забыли, и в отставку он подал сам. В книге упоминается незнакомый мне факт, что ему даже вагон отдельный дали, когда он спешно свалил - вот жуки... В декабре 1918 г. быстренько смотался из тульского имения в Полтаву, где в 1919 г. скончался от тифа, ничем больше в жизни не отметившись. В книге о нем практически ничего, но облик его супруженьки дает представление и о его семье...

...Почти все переменились за эти дни, кроме только меня и 2-3 человек, которые числятся не «за милицией», а за «особым отделом чеки»... Все жду, не вызовут ли меня, но пока еще не вызывают. Иногда могу немного кому-нибудь помочь или услужить, иногда и мне оказывают маленькие услуги. То и другое приятно. Бывают интересные разговоры, получаются разные вести из разных мест. Помню8, одно время был в вагоне славный средних лет крестьянин, одетый в лохмотья, но бывший весьма недавно при белых волостным старшиной, за что и был арестован. Он был типичный сын тогдашней «новой» (но не новейшей!) России — грамотный, развитой, добрый православный, добрый патриот, читавший хорошие книжки, видевший хороших просвещенных людей, знавший про Столыпина и про его реформу, и про многие еще реформы, которые все имели целью благо народа и главным образом крестьянства. И ведь тогда, в 1920 г., еще как будто жива была эта прежняя, быстро преуспевающая и развивавшаяся, свободная, привольная Россия! И речи, и мнения гораздо свободнее были тогда, во время гражданской войны, в тюрьме, под угрозой суда и расстрела, чем теперь в VI 1929 г...

После занятия белыми Полтавы аж три старших сына гражданочки с радостью и при горячем одобрении матушки пошли возвращать Русь былую в белую армию - старшему было 19, младшему 14, и он пошел в кадеты. Матка весной 1920 г. решила проведать их в Крыму. Бабка была не самого большого ума и патологически не умела врать, так что быстро попалась и села в концлагерь, где и сидела аж до самого января 1921 г., пока очередная комиссия ее не отпустила. Вела дневник, где тщательно отмечала все произошедшее и, как ни странно, его так и не уничтожили, хотя пару раз при обысках находили... Наверно, тупо лень было читать, потому что книжка на его основе и впрямь вышла довольно тягомотной.

Я ободрилась, и более часа провела в разговоре, который показался мне тогда весьма интересным. Оказалось, что меня уже не подозревают в шпионстве, а обвиняют только в намерении переехать линию фронта без разрешения. Я этого своего намерения не отрицала, но доказывала, что это еще не есть преступление. Допрашивали меня члены трибунала — три еврея. Одного хорошо не помню, но, кажется, это был тот рыжий в черных очках, который уже раз меня допрашивал на станции. Второй был небольшой, черноволосый, с круглым лицом и добрыми черными глазами. Он на вид не похож был на еврея, но фамилия у него, как я потом узнала, была чисто еврейская. Он мало говорил, а только внимательно смотрел и слушал. После, проходя мимо нашего вагона и заметив меня у окна, он мне поклонился. Допрос вел председатель — молодой еврей, блондин, бритый, белолицый, довольно красивый, слегка мефистофельского типа. Одеты все трое были в защитный цвет.
— Да, вы, может быть, не совершили никакого преступления, но вы могли причинить нам вред!! — сказал председатель очень внушительно, с особо язвительной интонацией.

Помните бывшего попечителя учебного округа Хворобьева из "Золотого теленка"? Который пытался сбежать от советской власти в сны, но она и там его находила? Это никакая не сатира, а самый что ни на есть реалистичный образ. Мадам Ершова была именно таким человеком. Бабуля - божий одуванчик, повернутая на христианской религии, смирении и кротости. При этом ярая монархистка, которая искренне переживала о ушедших хороших днях, когда все было хорошо и прекрасно, а если и были проблемы из-за ее либерализма, то совсем не страшные... Дневник показывает очень ярко неразрешимое противоречие, когда бабка пытается изо всех сил был кроткой, смиренной и всепрощающей, но при этом постоянно срывается из-за пренебрежения новой жизни, которой плевать на бабкины схемы.

Тонкий верхний слой общества (он очень был тонок, к несчастью!) сметен у нас точно порывом ветра, и толща народная едва замечает его отсутствие, и видит только, что водворилось равенство. Действительно, начальствующие и подчиненные, старые и молодые, мужчины и женщины, ученые и неученые, чисто одетые и одетые в лохмотья — все стали друг для друга «товарищи». Никто не выше, никто не ниже — и это, конечно, имеет для многих немалую прелесть. Но этого мало для устроения общей жизни, а жизнь более чем когда-либо требует «устроения»: расстройство ее так глубоко, так всесторонне, так всеобще!.. Раньше жизнь, без сомнения, устраивалась, и условия жизни большинства последовательно улучшались. Но, как видно, слишком медленно. Каким темпом пойдет это теперь?
*    *    *
Бисмарк где-то сказал, что может не быть монархий, потому что не станет монархов —людей, способных быть монархами. Тоже и «господ-чины», на которую злобился д<окто>р Израилевич в Полтаве, может не быть уже потому, что не станет настоящих «господ». Но это будет для мира не выигрыш, а убыток. Конечно, за такое мое мнение меня некоторые даже и лучшие мои приятели побили бы. пожалуй, камнями.
*    *    *
...Эти убогие, дикие воззрения невежественных людей, фанатически убежденных, яро стремящихся к какому-то смутно рисующемуся перед их глазами благу, но лишенных как будто и здравого ума. и простейших здоровых человеческих чувств. — неужели они причина всех этих кровавых злодейств и бедствий, этого крушения высокоразвитой культуры и имевшей великую культурную миссию громадной империи? Или все эти теории тоже, что флажки на буерах (если так они называются), качающихся на поверхности взбаламученного моря?.. Как мучительно тяжело вспоминать нелепые речи про веру, про церковь, про царя и империю, про дорогих наших героев — этих последних борцов прежней прекрасной, героической России!..

Из книги особенно отчетливо ясно, насколько глубоко революция была связана с народными массами, потому что огромное количество заключенных в концлагере были совершенно советскими людьми - относились к заключению со здоровым скепсисом и вполне разделяли правила новой игры, несмотря на все жалобы. Спокойно пели "Интернационал" на культвечерах, спорили с начальством, которое иногда заходило со скуки поразвлечься, и практически каждый второй встреченный человек откровенно насмехался над сусальным богомольством старухи, слепо преданной ортодоксальному христианству. Поэтому бабка регулярно прорываясь раздражением, злость и отчаянием, признает, что это люди не такие уж злые, просто "испорченные". К "испорченности" относится все, включая сам факт принятия новых порядков. Они бабку просто ужасают. Все страницы заполнены нудными и скучными сокрушениями и плачем Ярославны, что, мол, еды нет, воды нет, дров нет, населена роботами людей расстреливают, арестовывают без причины, хулят бога, матом ругаются, евреи есть - и все в таком духе.

Как наказывать людей, которые не ведают, что творят? Надо сделать так, чтобы они «ведали». Но пока они не ведают, что делать с ними? Как спасать от них немногие зачатки лучшего?
Многие тысячи лет все государства строились и держались теми способами, которые привели нас к этому... Но другого пути как будто нет: и надо будет, вероятно, по-прежнему идти им, но только до бездны не доходить.
*    *    *
Утром, когда воздух свежее, легче бывает все переносить. Но что за ужасная грубость нравов!.. 0<тец> Иоанн Кронштадтский много говорит о грешниках, которые не каются. А я все вижу людей, которые даже и не грешники, а скорее первобытные невменяемые существа.
И ведь в них есть искры добра и искры сознания. Но искры эти почти всегда засыпаны мертвой золой.
Разные добрые люди подают нам (и всего чаще мне) то лепешек, то молока, то хлеба с творогом. В иные дни как будто уж совсем нечего есть, но всегда в последний момент что-нибудь приносят. Я даю. что могу, и чем больше даю, тем больше мне приносят. Дивны дела Твои. Господи! Читаю свои книжки, и часто у меня берут их почитать, и заводятся задушевные разговоры о вере. Но общее впечатление от окружающего все-таки ужасное, несказанно печальное. Как жить теперь молодым? Что делать им среди всех этих зол и ужасов?!
*    *    *
Не приходится сомневаться в том, что полезно и нужно бывает устрашение как мера обуздания преступных влечений темной человеческой природы. «Непротивление злу», как понимают его некоторые толстовцы и сектанты, есть, конечно, нелепость. Но требуется какая-то мера, какая-то степень «устрашения» — или же оно теряет свое полезное значение и становится худшим из зол само по себе. Жестокость заражает. К убийствам и крови привыкают: они уже не возмущают душу. они странным образом услаждают извращенные или первобытные дикие человеческие чувства... И нельзя, ни в каком случае нельзя питать и усиливать эти зверские чувства.
Ужасно было видеть еще и то, как легко забывались самые кровавые злодеяния и самые жестокие утраты некоторыми безобидными, но легкомысленными существами. Молодая вдова расстрелянного офицера через немного дней уже напропалую любезничала с теми самыми людьми, которые захватили, осудили и предали смерти ее мужа.
*    *    *
Зала внизу занята 140 новыми арестованными — заложниками из села, подозреваемого в «махновщине». Но начальство настояло, чтобы вчера устроен был «вечер», и бабенки наши, узнав об этом, прыгали от радости.
Комендант Марголин пришел после вечера и очень любезно поздравил нас всех с Новым годом.
Думаю, что порядок может водвориться только силой, при сочувствии немногих рассудительных людей и вынужденном подчинении остальных. Они уже не избавятся от яда бешенства, которым заражены, и злая безнравственность вероятно уже не искоренится в людях данного поколения. Но может быть вынужденное молчание и прекращение дикой пропаганды несколько отрезвило бы людей, и может быть прекратилось бы хотя бы это неприличие, это бесстыдство внешнего поведения, и эти неистовые ругательства, эта черная клевета против Государя и всех невинно пострадавших, всех зверски убиенных... Не могу не высказывать своего негодования и отвращения в некоторых случаях, если не словами, то молча...

Да уж, кротость и смирение... Воображаю себе, что ее сыночки могли в белой армии совершать. Они-то, в отличие от маменьки, никаких обетов не давали и кротости не присягали...

Бабка была совершенно бездарна, кстати, не умела ничего и даже грамоте не учила людей по каким-то причинам, хотя, сука такая, отлично же знала про школу при концлагере! Но вместо того, чтобы разворачивать ликбез, предпочитала заныкаться в щель и ныть. Поэтому ей регулярно помогали самые разные сердобольные персонажи, включая иногда даже комиссаров. Без этого она, скорее всего, тупо бы не выжила. Примечательно, что она не особенно скрывала свои взгляды, и поэтому и села - но так как она была совершенно бездарна и не могла даже антисоветскую работу проводить, если бы и захотела - ее не расстреляли и даже выпустили, хотя и потребовав прекратить агитацию. Села как и вышла, в общем.

В приговоре, довольно нескладно написанном, было сказано, что меня нашли виновной в «явно контрреволюционном образе мыслей», и это подтверждается «всем моим прошлым» и тем, что я — вдова губернатора, а еще собственными моими показаниями: и что, кроме того, я виновна «в попытке перейти линию фронта без надлежащего разрешения», причем, хотя я и являюсь «врагом народа», однако «особого вреда» не причинила и причинить не могу, и потому суд находит возможным не применять ко мне «высшей меры наказания», а заключить в концлагерь до конца гражданской войны... Долго совещались судьи, прежде чем вынести это решение. Вероятно, был из них один какой-либо ярый сторонник «высшей меры наказания», но другие двое на это не соглашались, и спасли меня, слава Богу, от страшной смерти...

Никакого шок-контента в книге нет. Концлагерь - большое, заполненное и загаженое помещение, в котором кое-как поддерживается порядок и, кажется, даже нет карцера. Расстрелы идут не настолько часто и всегда за кадром. Бабка страшно этим впечатлена, но ничего интересного в ее описаниях не находится. В основном из проблем концлагеря упоминаются бесконечные перебои с хлебом, водой и дровами, очень скудные пайки, которые еще и часто не выдают - и все в таком духе. Благо, кое-кого выпускали в город на работы и разрешали передачи, которыми большинство и жило. Описано, что при концлагере была организована культработа типа библиотеки, школы, спектаклей и пианино - все это вызывает в бабке дикое раздражение, и она это стойко и героически игнорировала. Местное начальство вело себя по-разному - то панибратствовало с заключенными, то угрожало и отнимало постельное белье как наказание - но опять-таки, никаких ужасов в тексте нет. Никаких пыток при допросах, намеренных издевательств и прочего, чего с избытком есть про колчаковские и деникинские тюрьмы. Короче, все то, что мы о концлагерях и так знаем.

Когда мы раз гуляли, со мной заговорил арестованный из соседнего вагона. Я сказала ему, что очень беспокоюсь о детях. Он, как видно, хотел меня успокоить и сказал: «О детях вы не сокрушайтесь, их ведь возьмут в приют, ими там даже очень будут дорожить, это ведь кулъ-туро-способный материал!»
Перспектива эта, конечно, не очень меня утешила, но сказавший был, как видно, коммунист-идеалист, дороживший «культурой». После этим «культуро-способным материалом» совершенно перестали дорожить. Я после вообще гораздо реже встречала идейных коммунистов, хотевших чего-то хорошего.

Правда, есть кое-какие офигительные истории о расстрелах целых семей и еще кое-чем, но это на уровне слухов, и не всегда подтверждается.

В лагерных книгах приведены фактически неверные обо мне сведения. Мои первые заявления где-то завалялись, из следующих — одно направили не туда, куда следовало, и его вернули обратно, а другое попало в учреждение уже с тех пор упраздненное. И вот я по-прежнему остаюсь здесь, и нет надежды, что меня скоро выпустят.
Слава Богу, сегодня увидела Петровскую, о которой говорили, что она расстреляна, причем какой-то «консультант» сказал мне даже, что ее «давно следовало расстрелять»...
Еще недавно, дома, когда мне очень бывало тяжело, я утешалась мыслью о смерти. Но здесь и этим утешаться не могу. Не хочу, не хочу умирать здесь! Умереть здесь, среди чужих, равнодушных и даже презрительно враждебных людей, умереть без христианского напутствия и погребения — это слишком ужасно! Но ведь все это часто случается. Все самое ужасное постоянно теперь случается. Что стало с миром Твоим, Господи?..
И везде, везде здесь начальствуют и властвуют одни евреи! Это в России!!
* * *
Слышала, что важные чекисты (члены Чрезвычайной Комиссии), устав от заседаний, разбирательств и допросов, отправляются иногда вместе с простыми чекистами расстреливать осужденных — так, в виде отдыха и для разнообразия... Они точно выполняют какую-то свою «миссию», они яростно увлечены этим своим «делом»... По как ни ужасна жестокость этих мрачных изуверов, жестокость пустых, ребячливых бабенок, болтающих об этом в нашей камере, еще ужаснее...

В общем, источник безусловно ценный для исследователей красного террора и повседневности, но я не люблю влезать в мозги оголтелых монархистов и христанутых, так что мне это было все неинтересно.

Бог, кстати, бабке помогать чего-то не захотел. СтаршИе ее в белой армии кончились, младшего с кадетским корпусом увезли за границу. Остался еще один маленький, вырос в театрального режиссера, и дочки, которые потом стали библиотекаршами. А саму Ершову в 1933 г. на улице автомобиль задавил. Прррррррррр-ррр! Какая досада.

Ну хоть свидетельство эпохи уцелело, что тут скажешь. Скачать можно тут, если что: https://disk.yandex.ru/i/fxNaetDdzGYAuA