Белый террор Семенова глазами Джеймса Бишера
Все цитаты ниже даны по машинному переводу издания: Jamie Bisher. White Terror. Cossack warlords of the Trans-Siberian. London, 2005. Номер в конце означает страницу. О книге подробнее здесь: https://voencomuezd.livejournal.com/1721542.html
В конце октября 1918 года Семенов рассказал владивостокскому журналисту из газеты "Приморская Жизнь", что он намеревался «поддержать демократические победы революции», но его офицерское окружение, подвергшееся оскорблениям и унижению во время революции, как правило, состояло из монархистов [30]. Идеология Семенова никогда не была ясной, но хотя в начале своего движения его «первая порывом была преданность государственному принципу Великой России», он просто намеревался очистить свою забайкальскую родину от разрушительной большевистской заразы и установить временную администрацию, которая восстановит власть Учредительного собрания [31]. Помимо этого, он верил в универсальное братство казаков, но не имел представления о пан-монгольской нации во время его октябрьского интервью. В разговоре с «Приморской жизнью» он сказал, что он и его офицеры будут подчиняться решениям нового Учредительного собрания всякий раз, когда это необходимо, и что армия не должна вмешиваться в политику. Так или иначе, в течение этих нескольких недель после стремительного прихода к власти Семенова к нему примкнули ультраконсервативные милитаристы и корыстные оппортунисты, которые хлынули в его царство и довели его до кровавой эпохи реакционных репрессий, в то время как японские советники прониклись идеологией «Азия превыше всего» и начали вживлять идею Великой Монголии в голову атамана.
Каждую ночь отряды ОМО и японские каратели ходили по улицам Читы, проводя облавы на красных и разыскивая скрывающихся или компрометирующие материалы (например, украденное золото или серебро из государственного банка). К концу сентября 1918 года читинская тюрьма была переполнена вдвое - 1422 человека и 122 женщины набились в ее темные камеры [32]. Пленные красные и подозреваемые в сочувствии часто исчезали в застенках - камерах пыток - разбросанных по Чите и ее пригородам. По крайней мере, десять застенков возникли в окрестностях, чтобы справиться с большим объемом жертв.
На близлежащем озере Кенон позже были раскопаны трупы 200 большевистских солдат со связанными руками и проволокой вокруг шей. Внутри Читы, гостиница Селект и особняк семьи Бадмаевых стали печально известными центрами пыток. Одним из первых умерших был Василий Серов, «профессиональный революционер», организовавший большевистское движение в Чите и окрестностях, и который, по иронии судьбы, осудил захват власти Лениным 7 ноября как вред революции [33].
Ряд подразделений белой разведки действовал в Чите и по всей территории Семенова. Семенов дал этим эскадронам смерти полную свободу действий во всем, что им нравилось. Имена зловещих начальников разведки стали синонимами садизма и террора: командир Читинского гарнизона полковник Тирбах (вскоре переведен в Маккавеево); сын и отец, пара английских наемников - Гранты; начальник штаба Семенова Васильев; и Будаков, начальник контрразведки - «единственный генерал в Чите, похожий на генерала» [34].
Улицы Читы были опасны. «Были случаи, когда стреляли снайперы и совершали индивидуальные казни», - вспоминал один американский свидетель. «Меня предупредили, чтобы я не выходил на улицу после наступления темноты» [35]. Никто не был в безопасности. Едва проходило утро, восходящее солнце освещало свежий труп, раскинувшийся на песчаных улицах, жертву белых солдат, красных партизаны или разбойники. Некоторые близлежащие города, в частности Антипиха и Песчанка, были насыщены русскими и японскими солдатами, все вооруженные, и многие из них бесконечно занимались запоями и развратом, и по их прихоти в воздухе летели кулаки и пули. Более 70 таверн, игорных домов и прочие обителей порока способствовали беззаконию в Чите. /121/
И это при том, что в городе было пять полицейских участков. В ноябре 1918 г. Семенов назначил бывшего жандарма, подполковника Александра Мироновича Каменнова, на должность начальника милиции Читы, и он незамедлительно разрешил милиции стрелять в грабителей и налетчиков на месте. Приказ мало повлиял на солдат, которые вторгались в дома и маскировали ограбления под поиски подрывных материалов, и в любом случае не меньше трети дежурных милиционеров сами участвовали в «политических розысках» по искоренению большевизма [36].
В течение следующих двух лет сам Семенов редко уходил далеко от своей хорошо охраняемой ставки в Чите, кроме как под охраной колонны бронепоездов. На случай, если все развалится, атаман незаметно принял меры к бегству. Еще в ноябре 1918 г. в отчете разведки США отмечалось: «Семенов всегда готов к полету [предположительно на самолетах японской армии] в Монголию» [37]. /122/
С тех пор, как осенью 1918 года победило белое восстание, «поезда смерти» проходили через всю Транссибирскую магистраль между Иркутском и Приморьем в поисках места, где можно избавиться от их жалкого человеческого груза. Большинство невольных пассажиров считались взятыми в плен белыми армиями на Волге и Урале на сотнях миль к западу. Судя по всему, поезда были забиты пленными с фронта и отправлены на восток без согласования с намеченными пунктами назначения (если они были действительно отправлены в пункт назначения). Никто из поездных бригад или охраны обладал властью или званием для реквизиции еды или топлива, если таковые могли быть найдены. Это стало доказательством того, что белые генералы не пытались поставить себя выше большевиков, когда дело дошло до обращения с заключенными.
Американские железнодорожники впервые обратили на это внимание в ноябре 1918 года. Поезд товарных вагонов, стоявший на Владивостокском железнодорожном вокзале 13 ноября, привлек внимание инженера Фреда Робертса. Он был полон «русских красногвардейцев», которые погрузились сюда 37 дней назад, и с тех пор «не ели». Этот поезд исчез, и другие медленно прогрохотали по путям, став настолько обычным явлением, что не вызывали особого беспокойства [148].
Типичный «поезд смерти» прибыл в Никольск около 20 ноября 1918 года. 1300 австрийских и большевистских пленных были помещены в 40 теплушек, загруженные шестью неделями ранее в далекой Самаре 800 менее удачливыми заключенными, погибших во время поездки. Мертвые были «застрелены при попытке к бегству... погибли, когда бросились из окон» или умерли от «болезней, голода и разоблачения». В поезде не было провизии или «санитарного оборудования». Когда поезд заехал на железнодорожный вокзал Никольска, теплушки сочились экскрементами и кровью. Японская армия, главная сила в Никольске, отказалась что-либо предпринимать. Однако Американский Красный Крест срочно доставил врачей из Владивостока, чтобы позаботиться о выживших. Многие заключенные скончались при выгрузке. Секретарь YMCA Эдвард Хилд сказал: «Я видел эти жалкие трепещущие бледные человеческие тени, некоторые из них были слишком слабы, чтобы поднять руку и поднести хлеб ко рту. Самый сильные, пошатываясь, вышли просить хлеба, который принесли своим голодающим товарищам».
Корреспонденты газет стали свидетелями этого страшного эпизода и опубликовали первые статьи о /140/ «поездах смерти» [149]. Мужчинам в этом поезде повезло, однако, что они получили какую-то помощь.
Примерно в то же время в Читу прибыл поезд, следовавший на восток, в котором находилось 1000 человек. Среди них были не только обычные преступники и военнопленные, но и неуказанное количество «невинных женщин и детей». Несколько дней поезд простоял на подъездных путях. Наконец Иванов-Ринов запретил неравнодушным жителям Читы оказывать помощь несчастным пассажирам, даже несмотря на то, что они «голодали и были без тепла». Через пять дней поезд отправили обратно на запад. Капитан армии США Складаль пытался отследить поезда, но безрезультатно [150].
Эдвард Хилд, член YMCA, который был свидетелем проезда «поезда смерти» в Никольске ранее видел еще один на китайско-восточной линии между Бухеду и Хайларом 26 ноября. Русские и чешские часовые слонялись вокруг вагона с пленными: «Российские железнодорожники на вокзале спросили меня, почему американцы допустили такое преступление, что эти заключенные умирали от голода, и никто не кормил их хлебом. «Почему русские их не кормят?» Я спросил… «Семенов», - ответил он. «Почему россияне позволяют Семенову делать это? - снова спросил я. Ответом было пожатие плечами, потом они указали в сторону японских солдат, стоявших на посту у станции. «Армия спасения препятствует этому», - сказали они» [151].
Двумя днями позже Хилд увидел на Оловянной еще один «поезд смерти», полный оборванных большевиков: «Они были больше похожи на животных, чем на любую группу людей, которых я когда-либо увидел. Они сражались друг с другом за куски хлеба, которые могли купить… Когда я спросил, куда они идут, ответом было: «Взад и вперед». Позиция их похитителей, как русских, так и чехов, казалось, в том, чтобы пленные терпели справедливое наказание за жестокости, которую они совершили, и чтобы они продолжали нагонять страх перед страной, что благотворно повлиял бы на население» [152].
Поскольку капитан Складаль прибыл в Читу 1 ноября 1918 г., он пытался контролировать все перевозки заключенных через местный железнодорожный вокзал. В ноябре месяце 5689 пленных большевиков прошли через Читу на восток, однако 2478 человек были возвращены за нехваткой места под Владивостоком. Эти пленники были впоследствии выгружены в Чите на различных маленьких забайкальских станциях к западу от Читы. Что с ними случилось после этого, было загадкой. 2 декабря капитан Складаль сообщил: «Пленных больше не отправляют к востоку отсюда» [153].
Поезд №53 проскочил через Забайкалье еще до того, как вступил в силу последний приказ. Этот поезд вытащил 38 вагонов, в которых были набиты 800 пленных красных, из них около трети были больны брюшным тифом, дизентерией и гриппом. Восемь человек на борту сошли с ума. № 53 въехал в Никольск и повернул обратно на запад. Чиновники КВЖД отказали поезду разгружаться в Маньчжурии, поэтому он нехотя поехал обратно в Забайкалье [154]. Голодные, похожие на привидения души, как и в большинстве «поездов смерти», эти 800 человек исчезли. /141/ Очевидно, остановка в декабре 1918 года была временной, и «поезда смерти» продолжали свой путь. Их жуткая служба продолжалась до падения Омска в ноябре 1919 года [155]. /142/
Еще осенью 1918 года семеновцы заработали гнусную репутацию за «лень, бахвальство, алкоголизм, прибыльные поборы, грязные деньги и убийство невиновных», по словам генерал-лейтенанта барона Алексея Будберга, сосланного в Харбин [30]. В отсутствие страха перед царской (или какой-либо иной) властью среди населения царил беззаконие семеновцев. Система военной юстиции рухнула, и, кроме того, /154/ очевидно, что старая система все равно бы не смогла их всех перебороть. В сибирских городах, где даже сборщики мусора и водопроводчики выходили напоказ в изысканной ливрее, военная форма была лицензией на совершение злоупотреблений и преступлений во время гражданской войны, особенно на Дальнем Востоке, вдали от властей в Москве или Омске [31]. В высшие ряды ОМО приел ряд персонажей, чья дурная слава прославилась весь мир. Это были командиры: полковник Сипайлов, «с постоянно подергивающимся лицом»; генерал-майор Скипетров, импульсивный садист; полковник Шемелин, жестокий монголо-казачий пьяница; начальники разведки и многие других, восхищавшиеся произволом и наглым преступным поведением. Некоторые были лощеными, как, например, генерал Луцов - невысокий, гладко выбритый мужчина с остриженными волосами близ головы», который немного говорил по-английски. «Его личность довольно привлекательна», - писал капитан Фредерик Ф. Мур: «Но я бы ему не доверял». Мура приветствовали в их внутреннем кругу и на частых ночных банкетах. «Я заметил, что офицеры низшего звена кажутся самыми сильными в глазах атамана», - отметил он.
«Среди офицеров Семенова значительные волнения и интриги. Все с подозрением относятся друг к другу. Следствием этого является то, что люди с лучшими способностями к интригам, которые относятся к низшему типу, кажется, имеют больше всего влияние на Семенова», - заключил Мур. Судьба генерала Вериго подтвердила это заключение. Однажды около 4 часов утра он отвел капитана Мура в сторону во время пьяного шабаша в отеле "Селект". «Вериго был не в себе из-за водки и склонялся разговору», - заметил Мур, видевший, как генерал Афанасьев обратил внимание на Вериго и перекрестился, расположившись в комнате так, чтобы он мог слышать, о чем говорилось. Афанасьев был помощником начальника штаба Вериго, но Мур стал считать его шпионом «атамана». Вериго говорил Муру, что, по его мнению, великий князь Михаил в Харбине вскоре сменит Колчака с помощью генерала Нокса и изгнания нечистой силы и всех бед из России. Он сразу замолчал, когда подошел Афанасьев. Когда Мур проснулся через несколько часов, он услышал, что Вериго находится под домашним арестом и его заменил генерал Луцов [32]. Так шла политическая игра в штабе ОМО.
В офицерском корпусе Семенова преобладали воры, негодяи и садисты. «Интеллектуальный уровень командного корпуса очень низкий», - была американская оценка. «В целом его действия отличаются грубостью и отсутствием разведки» [33]. Офицерские звания были заполнены «многочисленными офицерами из Германии и Австрии, происходившими… из прибалтийских провинций,… и… бывшими военнопленными. Казалось, что в корпусе мало мест для офицеров любого морального уровня. «Настоящие и честные русские офицеры ушли от Семенова, либо уволены насильственным путем». Еще в ноябре 1918 г. офицеры регулярной армии в двух пехотных полках под командованием Семенова просил передать их «в Иркутск другому командованию» [34]. Десятки людей были «уволены» пулей в результате таких «несчастных случаев», как они назывались в семеновской орде. Любое разногласие в рядах атаманов совершенно справедливо называли «самоубийством».
Штаб Семенова был болезненно живописен и кровожаден, как пиратская команда. Один из самым ярким злодеем был генерал Скипетров, офицер регулярной армии, который сбежал в Иркутск после прерванного восстания против красных в декабре 1918 года от подполковника и осенью 1918 г. отправил во Владивосток для поступления в ОМО. «Скипетров был полным негодяем», - писал канадский майор Джеймс Белл. /155/ «...с сильным, но жестоким характером - крупный, крепко сложенный мужчина с определенной злой привлекательностью, которая сделала его популярным среди женщин. Он часто посещал самый знаменитый танцевальный зал Владивостока - Аквариум... И без того мрачную репутацию Скипетрова не улучшили забавы, когда он весело бросал очередного русского генерала из одной из зашторенных лож в галерее Аквариума в главный зал внизу… Коллега Скипетрова был просто «сильно потрясен». Майор Белл организовал побег младшему офицеру ОМО - «красивому, но никчемному юноше», опасавшемуся, что Скипетров хочет и его «отправить способом, обычным для армии Семенова». Скипетров желал любовницу молодого человека в Харбине. Конечно, неистовые порывы Скипетрова были гораздо менее сдержан, когда его жертвы не были сослуживцами [35].
Полковник Сипайлов был еще одним офицером ОМО, известным своим садизмом. Прежде чем стать жандармом в дореволюционные дни, он быстро поднялся в рядах царской полиции. Говорили, что он был заключен в тюрьму и подвергнут пыткам большевиками, которые, когда Сипайлов сбежал, убили всю свою семью (хотя кажется вероятным, что одноименный лейтенант контрразведки ОМО был с ним в родстве). Он был яростным антисемитом, невысоким, коренастым, с «холодными бесцветными глазами… под густыми бровями», с головой, лысой как седло, одержимый каким-то недугом, похожим на болезнь Туретта. Этот синдром заставлял его бормотать, петь, лепетать и хихикать во время убийства. Сипайлов был мастером-палачом с криминальным складом ума и абсолютным авторитетом, передавший свои знания нескольким ученикам, обучивший их таким навыкам, как удаление скальпов, использование различных видов шнура для достижения различных эффектов во время удушья и забивание ушей горячими шомполами. Польский беженец Фердинанд Оссендовский встретился с Сипайловым и написал о нем: «Он всегда нервно дергался, извивался своим телом и говорил беспрерывно, издавая самые непривлекательные звуки в горле и брызгая слюной на губах, все его лицо часто сокращалось от спазмов... Потом я слышал, что он сам казнил осужденных, шутил и пел, выполняя свою работу» [36].
Полковник Тирбах был широко известным зверем, которого в отчетах американской разведки называли бывшим немецкий военнопленный. Однако Тирбах, похоже, был казаком, рано ставшим учеником Семенова - не позднее января 1918 г., и помогал ему разгонять Маньчжурский совет, затем был командиром первого гарнизона ОМО в Чите. В декабре 1918 года он был командиром большого монгольско-казачьего войска, отряда (в разведывательном отчете обозначается как «ОМО»), который стал известен как Маньчжурская дивизия атамана Семенова и сражалась с партизанами на реке Аргун в Приграничном районе весной 1919 г. [37]. Он был фанатично верен атаману [38]. Рьяно ликвидировал не только большевиков, «но и многих [белых военных] офицеров, которые не разделяли взглядов атамана Семенова» [39]. Говорят, что Семенов не подозревая об исключительных усилиях Тирбаха в его интересах.
С такими лидерами, как Скипетров, Сипайлов и Тирбах, моральная гниль в ОМО широко распространялась сверху. Беспричинный садизм стал обычным явлением. В начале марта 1919 г. карательный отряд собрал около 20 человек из села Широн и окрестных деревушек. Говорили, что они были «крестьянами, сельскими учителями, сельскими социальными людьми, но среди них не было никаких большевиков или анархистов». Лейтенант Мосалов и еще семь человек инсценировали дознание и вызвали из своих заключенных Евгения Васильевича Бородина, «зажиточного человека», крестьянина и основатель Усть-Тоготненского потребительско-кредитного общества». Они издевались /156/ над ним и били его саблями и палками до тех пор, пока его плечи и пальцы не были сломаны. Затем его связали, отрезали уши и нос и заставили петь "Боже, царя храни", перед тем, как облили его керосином и подожгли. Еще девятнадцать человек были расстреляны, и один человек сбежал. Это не было чем-то особенным [40].
С другой стороны, не каждый офицер ОМО был злодеем. Был донской казак, который говорил, что капитан Смирнов в штабе Семенова - «русский патриот» и «очень способный человек», который был в военное время командиром Уссурийской кавалерийской дивизии и «Главным квартирмейстером общероссийских армий» [41]. Служил Семенову в должности начальника Уссурийской бригады. Нацвалов, Хрещатицкий и многие другие стремились сохранить свою порядочность в ожесточенной гражданской войне, пробудившей самые низменные человеческие порывы. Тем не менее, репутация ОМО как грабителей запятнала всех их на службе Семенова и подорвала поддержку Белого движения на Дальнем Востоке России. /157/
Самое вопиющее и скандальное ограбление было покрыто кровавыми отпечатками пальцев Семенова и Маши Шарабан. Появившись в начале правления атамана, оно поставило гнусный стандарт для OMO, который опустится еще ниже в следующие два года. Генерал барон Будберг отметил это наглое преступление в его дневнике 2 ноября 1918 года: «Забайкальские хунхузы отличились довольно громко: богатый иркутский золотоискатель Шумов выехал на зарезервированный поезд Семенова с большой партией золота и оказался в реке Селенге с пулей в голове" [42]. Хотя точные подробности убийства были хорошо скрыты, выяснилось, что Василий Константинович Шумов, младший военный офицер, переправлял часть золота своей семьи в Харбин, когда его похитил полковник Степанов и доставил в застенки в Читу на бронепоезде Степанова. Там молодой Шумов был замучен до смерти в попытке добыть информацию о какой-то тайне сокровища, которые могла иметь его семья. Его тело положили в прорубь в реку Ингоду [43].
Если Семенов мог убить Шумова, то никто не был в безопасности. Когда календари перешли в 1919 год, информатор AEFS Николай Романов писал, что пока Семенов все еще наслаждался большой популярностью в забайкальских и амурских казачьих станицах, в Чита его офицеры не уважали ни собственности жителей, ни достоинство женщин [44]. Были сотни человеческих скелетов и туш, свидетельствующих о неуважении ОМО к жизни железнодорожников, крестьян и солдат. Но Шумовы не были обычными купцами; они были воплощением капитализма в Забайкалье, известными далеко за пределами края. Их дом, Шумов дворец, был достопримечательностью Читы, жемчужиной архитектуры, украшавшей город изысканностью. Пара братьев Шумовых Константин Степанович и Алексей Степанович, возглавляли популярный клан и управляли рядом золотых приисков на р. Кручине [45]. Они не бежали, когда большевики захватили Читу в марте 1918 года, и Совет рабочих, крестьянских, казачьих и бурятских депутатов занял их дворец. Братья были близки к тому, чтобы увидеть, как красные конфискуют их шахты, когда чехи и белые заняли Забайкалье в августе [46].
Читинское общество не приняло спокойно убийство Василия, старшего сына Константина Шумова. Самый громкий голос исходил от Зинаиды Александровны Нацваловой, подруги /158/ потерпевшего и жены 35-летнего начальника штаба ОМО генерал-майора Николая Георгиевича Нацвалова. Мадам Нацвалова была привлекательной актрисой и поэтессой, чьи резкие протесты вскоре спровоцировали неприязнь Маши Шарабан и привлекли к себе внимание из Омска [47].
Шумиха вокруг преступности и коррупции в Забайкалье побудила адмирала Колчака в феврале 1919 г. направить в Читу чрезвычайную следственную комиссию. Возглавил комиссию маститый сибирский казак 71-летний генерал-лейтенант Георгий Ефремович Катанаев. Расследование Катанаева провело целую инвентаризацию кровавых преступлений и зверств на территории Семенова, и, возможно, спровоцировало Семенова на издание нехарактерного приказа, который запрещал его людям вмешиваться в дела милиции. Но следственный суд возник лишь несколько месяцев спустя, когда власть Омска была в угасании и опасность захвата Красной Армией превзошла опасения по поводу очистки тыла [48]. Тем не менее, дисциплинарная кампания генерал-майора Волкова, прерванная в декабре 1918 года, показала, что Омск мало что мог поделать с плохим поведением в Чите, поскольку Семенов и его японские партнеры давили адмирала Колчака мертвой хваткой с помощью занятой железной дороги.
Отношения с Омском и союзниками были в лучшем случае неприятными, поскольку Семенов все же отказывался признать власть адмирала Колчака. Действительно, Семенов даже выбрал наживку. Генерал Нокс много шутил над телеграммой, которую послал адмиралу Колчаку, где посетовал на то, что адмирал был пойман между «атаманством справа и большевизмом слева». Семенов возмутился тем, что его сравнивают с красных, и заявили, что этим Нокс возмутил против себя казачество.
Атаман телеграммировал Ноксу, обращаясь к нему с капающим сарказмом: «Ваше Превосходительство!». И опубликовал свою мелодраматическую диатрибу в газете «Русский Восток» 27 февраля с юмористической целью [49]. Подобно красному агитатору, Семенов щеголял циничным презрением к власти, старому режиму и высшему классу, которые вызывали у него улюлюканье в пользу неуправляемой толпы. 4 марта он объявил, что «в Забайкалье прибыли несколько военных и гражданских лиц для агитации против дисциплины и командования воинских частей», очевидно, имея в виду агентов из белого Омска. Он приказал им сдаться, грозя полевым судом за неисполнение. К марту ненависть к Омску подорвала моральный дух семеновского войска, которых Омск объявил дезертирами и сторонниками большевиков и приказал им вернуться домой, в деревни, чтобы собрать пополнения из своих семей [50].
В середине марта молодой атаман в Харбине обсуждает дела с генерал-лейтенантом Хорватом. В отчете от 12 марта 1919 г. говорилось, что генерал Хорват отказался от приказа адмирала Колчака проследовать в Омск, и что Хорват уладил разногласия с Семеновым. 13 марта сообщалось, что атамана ждут в Харбине на «конференцию с генералом Ноксом» перед поездкой во Владивосток для разговоров на высоком уровне. Когда линия снабжения Колчака оказалась в его власти, за казацким мятежником ухаживали как за дебютанткой в политической среде ранее враждебного высшего сословия, несмотря на такие опрометчивые поступки, как убийство Шумова.
Тем временем Маша Шарабан пыталась подавить шум из салонов Читы, превозмогая притязания генерал-майора Нацвалова из командования 5-м Приамурским корпусом. Поздно ночью 24 апреля 1919 г., два адъютанта атамана появились на пороге госпожи Нацваловой и забрали ее по «срочным делам». Одним из помощников был казачий капитан Владимир Торчинов, /158/ фаворит Маши Шарабан. Мадам Нацвалову больше никогда не видели живой. Через месяц ее муж был застрелен во Владивостоке в командировке. Его останки с женой были найдены в Сретенске в июле [51]. Таким образом, атаман и его куртизанка положила конец зловещему делу Шумова.
Подобным же дьявольским образом обвинения в большевизме иногда выдвигались, чтобы замаскировать грабеж со стороны военных властей в Забайкалье. Заголовок в «Пекин и Тяньцзинь Таймс» от 25 января 1919 г. говорил: «Раскрыто громкое дело». «Китайские эмиссары-большевики арестованы на маньчжурской границе». В статье говорилось, что шесть человек арестованы в Даурии «железнодорожной полицией» за то, что они были «первой партией большевиков»-эмиссаров, отправленных в Китай с огромной суммой спрятанной наличности и в сопровождении «небольшой группы солдат, одетых в чехословацкую форму, которые бежали при первых признаках беды.
На самом деле эти шестеро были китайскими купцами, возвращавшимися из Иркутска, которые, помня о возможности ограбления семеновцами, наняли ненадежных и очень заметных чехов для защиты в пути. Их арестовала не полиция, а барон Унгерн-Штернберг и его яростные антикитайские монголы-сепаратисты, которые с удовольствием сняли с путешественников 6 500 000 рублей. Как ни странно, обвинение в большевизме сошло на нет, когда китайское правительство занялось этим вопросом, после чего российские власти стряхнули пыль с редко исполняемого постановления ПСЖ, которое запрещало вывоз за границу более 500 рублей [52].
Как видно, преступность в Забайкалье, как и ожидалось, была повсеместной, преступники были из всех слоев общества - атаманы, хищные солдаты, железнодорожные кондукторы, которые помимо билета требовали взятки, и орды отчаянных мелких воров среди беженцев, неимущих и подонков общества. Наказание было более чем редким. Некоторые, как Семенов и Шарабан, отделались убийствами, грабежами и рэкетом, а другие, не виновные в совершении преступления, были ложно обвинены, чтобы их обвинители могли ограбить или изнасиловать их. Например, работодатели обошли закон, обязывающий их платить уволенным работникам дополнительную месячную зарплату, обвиняя их в "поддержке Советской власти", и могли произвольно налагать крупные штрафы на сотрудников за множество мелких правонарушений [53].
Моральный упадок, разъедавший армию, разрушал и гражданские учреждения. Если верить архивам красно-белой милиции, лучше всего это можно проиллюстрировать на примере читинского расследования покушения на Семенова. Ветеран читинского сыска, 43-летний Александр Васильевич Домрачев, в кратчайшие сроки раскрыл дело и задержал трех подозреваемых спустя неделю после взрыва в Мариинском театре. Однако его дело было раскрыто после того, как контрразведка ОМО задержала «настоящих исполнителей» покушения. В конце января 1919 года Домрачев робко освободил из тюрьмы несчастную троицу, которую он мучил в течение месяца, намереваясь добиться признания. Хотя утверждалось, что Домрачев приложил немало усилий, чтобы изготовить и собрать доказательства против троицы, похоже, не было подозрений, что он сделал это, чтобы отвести подозрения от эсеров, которые на самом деле пытались убить Семенова, а скорее все говорит за то, что он сфабриковал дело, чтобы продолжить свою карьеру [54]. Он был опытным детективом, который поднялся на вершину городского уголовного розыска и даже был сохранен большевиками во время их правления, предположительно из-за его комбинации навыков раскрытия преступлений, а также хитрости или честности.
Примерно в это же время Семенов предпринял «переоценку ценностей», решив, что репрессии не достигли намеченных целей, но фактически усугубили /159/ политическое и военное положение, загоняя людей в объятия большевиков. Неудивительно, что это внезапное осознание, похоже, совпадает с визитом генерала Катанаева и его следственной комиссии из Омска. В целях последующей чистки, детектив Домрачев участвовал в арестах некоторых известных ОМО преступников - А. Михайлов, контрразведчик; генерал-майор Евсеев, начальник строевого состава Азиатской конной дивизии Унгерна-Штернберга; полковник Шаристанов, начальник гарнизона Даурии и др.
Погрузившись в коварные воды белой политики, карьера Домрачева резко изменилась и пошла спад. 15 марта 1919 г. он был уволен со службы за пьянство. Два месяца спустя он был арестован за злоупотребление своими полномочиями и властью в деле о взрыве в Мариинском театре. Его дело было передано прокурорам в Чите и Иркутске, пока он находился в печально известной районной тюрьме Читы, где подвергались жестокому обращению и ему угрожали преступники, дела которых он расследовал. Домрачев заболел сыпным тифом и его супруга Ксения Дмитриевна безрезультатно обращалась к гражданским властям на протяжении всего лета 1919 года. Несчастный сыщик запутался в ожесточенной борьбе Омска и Читы; возможно, ни одна из сторон не хотела его освобождения [55].
Летом 1919 года Семенов издал ряд «предупреждений» своим офицерам, искренне надеясь сократить неисчислимые утраты в поддержке населения из-за грабежей и разврата его армии. В одном приказе от 30 июня 1919 г. он посетовал, что из-за алкогольного опьянения офицеры «забывали [свои] обязанности» и становились «отвратительными, дикими, иногда жестокими», и как нежный отец обращался к ним: «Я прошу вас, офицеры, не забудьте, что на вас смотрит не только бедная Россия… но и наши союзники. По вам они судят Россию и русский народ» [56]. Но люди вроде Степанова наверняка издевались над такой смешными мольбами архитектора скандала Шумова-Нацвалова. /160/
В конце октября 1918 года Семенов рассказал владивостокскому журналисту из газеты "Приморская Жизнь", что он намеревался «поддержать демократические победы революции», но его офицерское окружение, подвергшееся оскорблениям и унижению во время революции, как правило, состояло из монархистов [30]. Идеология Семенова никогда не была ясной, но хотя в начале своего движения его «первая порывом была преданность государственному принципу Великой России», он просто намеревался очистить свою забайкальскую родину от разрушительной большевистской заразы и установить временную администрацию, которая восстановит власть Учредительного собрания [31]. Помимо этого, он верил в универсальное братство казаков, но не имел представления о пан-монгольской нации во время его октябрьского интервью. В разговоре с «Приморской жизнью» он сказал, что он и его офицеры будут подчиняться решениям нового Учредительного собрания всякий раз, когда это необходимо, и что армия не должна вмешиваться в политику. Так или иначе, в течение этих нескольких недель после стремительного прихода к власти Семенова к нему примкнули ультраконсервативные милитаристы и корыстные оппортунисты, которые хлынули в его царство и довели его до кровавой эпохи реакционных репрессий, в то время как японские советники прониклись идеологией «Азия превыше всего» и начали вживлять идею Великой Монголии в голову атамана.
Каждую ночь отряды ОМО и японские каратели ходили по улицам Читы, проводя облавы на красных и разыскивая скрывающихся или компрометирующие материалы (например, украденное золото или серебро из государственного банка). К концу сентября 1918 года читинская тюрьма была переполнена вдвое - 1422 человека и 122 женщины набились в ее темные камеры [32]. Пленные красные и подозреваемые в сочувствии часто исчезали в застенках - камерах пыток - разбросанных по Чите и ее пригородам. По крайней мере, десять застенков возникли в окрестностях, чтобы справиться с большим объемом жертв.
На близлежащем озере Кенон позже были раскопаны трупы 200 большевистских солдат со связанными руками и проволокой вокруг шей. Внутри Читы, гостиница Селект и особняк семьи Бадмаевых стали печально известными центрами пыток. Одним из первых умерших был Василий Серов, «профессиональный революционер», организовавший большевистское движение в Чите и окрестностях, и который, по иронии судьбы, осудил захват власти Лениным 7 ноября как вред революции [33].
Ряд подразделений белой разведки действовал в Чите и по всей территории Семенова. Семенов дал этим эскадронам смерти полную свободу действий во всем, что им нравилось. Имена зловещих начальников разведки стали синонимами садизма и террора: командир Читинского гарнизона полковник Тирбах (вскоре переведен в Маккавеево); сын и отец, пара английских наемников - Гранты; начальник штаба Семенова Васильев; и Будаков, начальник контрразведки - «единственный генерал в Чите, похожий на генерала» [34].
Улицы Читы были опасны. «Были случаи, когда стреляли снайперы и совершали индивидуальные казни», - вспоминал один американский свидетель. «Меня предупредили, чтобы я не выходил на улицу после наступления темноты» [35]. Никто не был в безопасности. Едва проходило утро, восходящее солнце освещало свежий труп, раскинувшийся на песчаных улицах, жертву белых солдат, красных партизаны или разбойники. Некоторые близлежащие города, в частности Антипиха и Песчанка, были насыщены русскими и японскими солдатами, все вооруженные, и многие из них бесконечно занимались запоями и развратом, и по их прихоти в воздухе летели кулаки и пули. Более 70 таверн, игорных домов и прочие обителей порока способствовали беззаконию в Чите. /121/
И это при том, что в городе было пять полицейских участков. В ноябре 1918 г. Семенов назначил бывшего жандарма, подполковника Александра Мироновича Каменнова, на должность начальника милиции Читы, и он незамедлительно разрешил милиции стрелять в грабителей и налетчиков на месте. Приказ мало повлиял на солдат, которые вторгались в дома и маскировали ограбления под поиски подрывных материалов, и в любом случае не меньше трети дежурных милиционеров сами участвовали в «политических розысках» по искоренению большевизма [36].
В течение следующих двух лет сам Семенов редко уходил далеко от своей хорошо охраняемой ставки в Чите, кроме как под охраной колонны бронепоездов. На случай, если все развалится, атаман незаметно принял меры к бегству. Еще в ноябре 1918 г. в отчете разведки США отмечалось: «Семенов всегда готов к полету [предположительно на самолетах японской армии] в Монголию» [37]. /122/
С тех пор, как осенью 1918 года победило белое восстание, «поезда смерти» проходили через всю Транссибирскую магистраль между Иркутском и Приморьем в поисках места, где можно избавиться от их жалкого человеческого груза. Большинство невольных пассажиров считались взятыми в плен белыми армиями на Волге и Урале на сотнях миль к западу. Судя по всему, поезда были забиты пленными с фронта и отправлены на восток без согласования с намеченными пунктами назначения (если они были действительно отправлены в пункт назначения). Никто из поездных бригад или охраны обладал властью или званием для реквизиции еды или топлива, если таковые могли быть найдены. Это стало доказательством того, что белые генералы не пытались поставить себя выше большевиков, когда дело дошло до обращения с заключенными.
Американские железнодорожники впервые обратили на это внимание в ноябре 1918 года. Поезд товарных вагонов, стоявший на Владивостокском железнодорожном вокзале 13 ноября, привлек внимание инженера Фреда Робертса. Он был полон «русских красногвардейцев», которые погрузились сюда 37 дней назад, и с тех пор «не ели». Этот поезд исчез, и другие медленно прогрохотали по путям, став настолько обычным явлением, что не вызывали особого беспокойства [148].
Типичный «поезд смерти» прибыл в Никольск около 20 ноября 1918 года. 1300 австрийских и большевистских пленных были помещены в 40 теплушек, загруженные шестью неделями ранее в далекой Самаре 800 менее удачливыми заключенными, погибших во время поездки. Мертвые были «застрелены при попытке к бегству... погибли, когда бросились из окон» или умерли от «болезней, голода и разоблачения». В поезде не было провизии или «санитарного оборудования». Когда поезд заехал на железнодорожный вокзал Никольска, теплушки сочились экскрементами и кровью. Японская армия, главная сила в Никольске, отказалась что-либо предпринимать. Однако Американский Красный Крест срочно доставил врачей из Владивостока, чтобы позаботиться о выживших. Многие заключенные скончались при выгрузке. Секретарь YMCA Эдвард Хилд сказал: «Я видел эти жалкие трепещущие бледные человеческие тени, некоторые из них были слишком слабы, чтобы поднять руку и поднести хлеб ко рту. Самый сильные, пошатываясь, вышли просить хлеба, который принесли своим голодающим товарищам».
Корреспонденты газет стали свидетелями этого страшного эпизода и опубликовали первые статьи о /140/ «поездах смерти» [149]. Мужчинам в этом поезде повезло, однако, что они получили какую-то помощь.
Примерно в то же время в Читу прибыл поезд, следовавший на восток, в котором находилось 1000 человек. Среди них были не только обычные преступники и военнопленные, но и неуказанное количество «невинных женщин и детей». Несколько дней поезд простоял на подъездных путях. Наконец Иванов-Ринов запретил неравнодушным жителям Читы оказывать помощь несчастным пассажирам, даже несмотря на то, что они «голодали и были без тепла». Через пять дней поезд отправили обратно на запад. Капитан армии США Складаль пытался отследить поезда, но безрезультатно [150].
Эдвард Хилд, член YMCA, который был свидетелем проезда «поезда смерти» в Никольске ранее видел еще один на китайско-восточной линии между Бухеду и Хайларом 26 ноября. Русские и чешские часовые слонялись вокруг вагона с пленными: «Российские железнодорожники на вокзале спросили меня, почему американцы допустили такое преступление, что эти заключенные умирали от голода, и никто не кормил их хлебом. «Почему русские их не кормят?» Я спросил… «Семенов», - ответил он. «Почему россияне позволяют Семенову делать это? - снова спросил я. Ответом было пожатие плечами, потом они указали в сторону японских солдат, стоявших на посту у станции. «Армия спасения препятствует этому», - сказали они» [151].
Двумя днями позже Хилд увидел на Оловянной еще один «поезд смерти», полный оборванных большевиков: «Они были больше похожи на животных, чем на любую группу людей, которых я когда-либо увидел. Они сражались друг с другом за куски хлеба, которые могли купить… Когда я спросил, куда они идут, ответом было: «Взад и вперед». Позиция их похитителей, как русских, так и чехов, казалось, в том, чтобы пленные терпели справедливое наказание за жестокости, которую они совершили, и чтобы они продолжали нагонять страх перед страной, что благотворно повлиял бы на население» [152].
Поскольку капитан Складаль прибыл в Читу 1 ноября 1918 г., он пытался контролировать все перевозки заключенных через местный железнодорожный вокзал. В ноябре месяце 5689 пленных большевиков прошли через Читу на восток, однако 2478 человек были возвращены за нехваткой места под Владивостоком. Эти пленники были впоследствии выгружены в Чите на различных маленьких забайкальских станциях к западу от Читы. Что с ними случилось после этого, было загадкой. 2 декабря капитан Складаль сообщил: «Пленных больше не отправляют к востоку отсюда» [153].
Поезд №53 проскочил через Забайкалье еще до того, как вступил в силу последний приказ. Этот поезд вытащил 38 вагонов, в которых были набиты 800 пленных красных, из них около трети были больны брюшным тифом, дизентерией и гриппом. Восемь человек на борту сошли с ума. № 53 въехал в Никольск и повернул обратно на запад. Чиновники КВЖД отказали поезду разгружаться в Маньчжурии, поэтому он нехотя поехал обратно в Забайкалье [154]. Голодные, похожие на привидения души, как и в большинстве «поездов смерти», эти 800 человек исчезли. /141/ Очевидно, остановка в декабре 1918 года была временной, и «поезда смерти» продолжали свой путь. Их жуткая служба продолжалась до падения Омска в ноябре 1919 года [155]. /142/
Еще осенью 1918 года семеновцы заработали гнусную репутацию за «лень, бахвальство, алкоголизм, прибыльные поборы, грязные деньги и убийство невиновных», по словам генерал-лейтенанта барона Алексея Будберга, сосланного в Харбин [30]. В отсутствие страха перед царской (или какой-либо иной) властью среди населения царил беззаконие семеновцев. Система военной юстиции рухнула, и, кроме того, /154/ очевидно, что старая система все равно бы не смогла их всех перебороть. В сибирских городах, где даже сборщики мусора и водопроводчики выходили напоказ в изысканной ливрее, военная форма была лицензией на совершение злоупотреблений и преступлений во время гражданской войны, особенно на Дальнем Востоке, вдали от властей в Москве или Омске [31]. В высшие ряды ОМО приел ряд персонажей, чья дурная слава прославилась весь мир. Это были командиры: полковник Сипайлов, «с постоянно подергивающимся лицом»; генерал-майор Скипетров, импульсивный садист; полковник Шемелин, жестокий монголо-казачий пьяница; начальники разведки и многие других, восхищавшиеся произволом и наглым преступным поведением. Некоторые были лощеными, как, например, генерал Луцов - невысокий, гладко выбритый мужчина с остриженными волосами близ головы», который немного говорил по-английски. «Его личность довольно привлекательна», - писал капитан Фредерик Ф. Мур: «Но я бы ему не доверял». Мура приветствовали в их внутреннем кругу и на частых ночных банкетах. «Я заметил, что офицеры низшего звена кажутся самыми сильными в глазах атамана», - отметил он.
«Среди офицеров Семенова значительные волнения и интриги. Все с подозрением относятся друг к другу. Следствием этого является то, что люди с лучшими способностями к интригам, которые относятся к низшему типу, кажется, имеют больше всего влияние на Семенова», - заключил Мур. Судьба генерала Вериго подтвердила это заключение. Однажды около 4 часов утра он отвел капитана Мура в сторону во время пьяного шабаша в отеле "Селект". «Вериго был не в себе из-за водки и склонялся разговору», - заметил Мур, видевший, как генерал Афанасьев обратил внимание на Вериго и перекрестился, расположившись в комнате так, чтобы он мог слышать, о чем говорилось. Афанасьев был помощником начальника штаба Вериго, но Мур стал считать его шпионом «атамана». Вериго говорил Муру, что, по его мнению, великий князь Михаил в Харбине вскоре сменит Колчака с помощью генерала Нокса и изгнания нечистой силы и всех бед из России. Он сразу замолчал, когда подошел Афанасьев. Когда Мур проснулся через несколько часов, он услышал, что Вериго находится под домашним арестом и его заменил генерал Луцов [32]. Так шла политическая игра в штабе ОМО.
В офицерском корпусе Семенова преобладали воры, негодяи и садисты. «Интеллектуальный уровень командного корпуса очень низкий», - была американская оценка. «В целом его действия отличаются грубостью и отсутствием разведки» [33]. Офицерские звания были заполнены «многочисленными офицерами из Германии и Австрии, происходившими… из прибалтийских провинций,… и… бывшими военнопленными. Казалось, что в корпусе мало мест для офицеров любого морального уровня. «Настоящие и честные русские офицеры ушли от Семенова, либо уволены насильственным путем». Еще в ноябре 1918 г. офицеры регулярной армии в двух пехотных полках под командованием Семенова просил передать их «в Иркутск другому командованию» [34]. Десятки людей были «уволены» пулей в результате таких «несчастных случаев», как они назывались в семеновской орде. Любое разногласие в рядах атаманов совершенно справедливо называли «самоубийством».
Штаб Семенова был болезненно живописен и кровожаден, как пиратская команда. Один из самым ярким злодеем был генерал Скипетров, офицер регулярной армии, который сбежал в Иркутск после прерванного восстания против красных в декабре 1918 года от подполковника и осенью 1918 г. отправил во Владивосток для поступления в ОМО. «Скипетров был полным негодяем», - писал канадский майор Джеймс Белл. /155/ «...с сильным, но жестоким характером - крупный, крепко сложенный мужчина с определенной злой привлекательностью, которая сделала его популярным среди женщин. Он часто посещал самый знаменитый танцевальный зал Владивостока - Аквариум... И без того мрачную репутацию Скипетрова не улучшили забавы, когда он весело бросал очередного русского генерала из одной из зашторенных лож в галерее Аквариума в главный зал внизу… Коллега Скипетрова был просто «сильно потрясен». Майор Белл организовал побег младшему офицеру ОМО - «красивому, но никчемному юноше», опасавшемуся, что Скипетров хочет и его «отправить способом, обычным для армии Семенова». Скипетров желал любовницу молодого человека в Харбине. Конечно, неистовые порывы Скипетрова были гораздо менее сдержан, когда его жертвы не были сослуживцами [35].
Полковник Сипайлов был еще одним офицером ОМО, известным своим садизмом. Прежде чем стать жандармом в дореволюционные дни, он быстро поднялся в рядах царской полиции. Говорили, что он был заключен в тюрьму и подвергнут пыткам большевиками, которые, когда Сипайлов сбежал, убили всю свою семью (хотя кажется вероятным, что одноименный лейтенант контрразведки ОМО был с ним в родстве). Он был яростным антисемитом, невысоким, коренастым, с «холодными бесцветными глазами… под густыми бровями», с головой, лысой как седло, одержимый каким-то недугом, похожим на болезнь Туретта. Этот синдром заставлял его бормотать, петь, лепетать и хихикать во время убийства. Сипайлов был мастером-палачом с криминальным складом ума и абсолютным авторитетом, передавший свои знания нескольким ученикам, обучивший их таким навыкам, как удаление скальпов, использование различных видов шнура для достижения различных эффектов во время удушья и забивание ушей горячими шомполами. Польский беженец Фердинанд Оссендовский встретился с Сипайловым и написал о нем: «Он всегда нервно дергался, извивался своим телом и говорил беспрерывно, издавая самые непривлекательные звуки в горле и брызгая слюной на губах, все его лицо часто сокращалось от спазмов... Потом я слышал, что он сам казнил осужденных, шутил и пел, выполняя свою работу» [36].
Полковник Тирбах был широко известным зверем, которого в отчетах американской разведки называли бывшим немецкий военнопленный. Однако Тирбах, похоже, был казаком, рано ставшим учеником Семенова - не позднее января 1918 г., и помогал ему разгонять Маньчжурский совет, затем был командиром первого гарнизона ОМО в Чите. В декабре 1918 года он был командиром большого монгольско-казачьего войска, отряда (в разведывательном отчете обозначается как «ОМО»), который стал известен как Маньчжурская дивизия атамана Семенова и сражалась с партизанами на реке Аргун в Приграничном районе весной 1919 г. [37]. Он был фанатично верен атаману [38]. Рьяно ликвидировал не только большевиков, «но и многих [белых военных] офицеров, которые не разделяли взглядов атамана Семенова» [39]. Говорят, что Семенов не подозревая об исключительных усилиях Тирбаха в его интересах.
С такими лидерами, как Скипетров, Сипайлов и Тирбах, моральная гниль в ОМО широко распространялась сверху. Беспричинный садизм стал обычным явлением. В начале марта 1919 г. карательный отряд собрал около 20 человек из села Широн и окрестных деревушек. Говорили, что они были «крестьянами, сельскими учителями, сельскими социальными людьми, но среди них не было никаких большевиков или анархистов». Лейтенант Мосалов и еще семь человек инсценировали дознание и вызвали из своих заключенных Евгения Васильевича Бородина, «зажиточного человека», крестьянина и основатель Усть-Тоготненского потребительско-кредитного общества». Они издевались /156/ над ним и били его саблями и палками до тех пор, пока его плечи и пальцы не были сломаны. Затем его связали, отрезали уши и нос и заставили петь "Боже, царя храни", перед тем, как облили его керосином и подожгли. Еще девятнадцать человек были расстреляны, и один человек сбежал. Это не было чем-то особенным [40].
С другой стороны, не каждый офицер ОМО был злодеем. Был донской казак, который говорил, что капитан Смирнов в штабе Семенова - «русский патриот» и «очень способный человек», который был в военное время командиром Уссурийской кавалерийской дивизии и «Главным квартирмейстером общероссийских армий» [41]. Служил Семенову в должности начальника Уссурийской бригады. Нацвалов, Хрещатицкий и многие другие стремились сохранить свою порядочность в ожесточенной гражданской войне, пробудившей самые низменные человеческие порывы. Тем не менее, репутация ОМО как грабителей запятнала всех их на службе Семенова и подорвала поддержку Белого движения на Дальнем Востоке России. /157/
Самое вопиющее и скандальное ограбление было покрыто кровавыми отпечатками пальцев Семенова и Маши Шарабан. Появившись в начале правления атамана, оно поставило гнусный стандарт для OMO, который опустится еще ниже в следующие два года. Генерал барон Будберг отметил это наглое преступление в его дневнике 2 ноября 1918 года: «Забайкальские хунхузы отличились довольно громко: богатый иркутский золотоискатель Шумов выехал на зарезервированный поезд Семенова с большой партией золота и оказался в реке Селенге с пулей в голове" [42]. Хотя точные подробности убийства были хорошо скрыты, выяснилось, что Василий Константинович Шумов, младший военный офицер, переправлял часть золота своей семьи в Харбин, когда его похитил полковник Степанов и доставил в застенки в Читу на бронепоезде Степанова. Там молодой Шумов был замучен до смерти в попытке добыть информацию о какой-то тайне сокровища, которые могла иметь его семья. Его тело положили в прорубь в реку Ингоду [43].
Если Семенов мог убить Шумова, то никто не был в безопасности. Когда календари перешли в 1919 год, информатор AEFS Николай Романов писал, что пока Семенов все еще наслаждался большой популярностью в забайкальских и амурских казачьих станицах, в Чита его офицеры не уважали ни собственности жителей, ни достоинство женщин [44]. Были сотни человеческих скелетов и туш, свидетельствующих о неуважении ОМО к жизни железнодорожников, крестьян и солдат. Но Шумовы не были обычными купцами; они были воплощением капитализма в Забайкалье, известными далеко за пределами края. Их дом, Шумов дворец, был достопримечательностью Читы, жемчужиной архитектуры, украшавшей город изысканностью. Пара братьев Шумовых Константин Степанович и Алексей Степанович, возглавляли популярный клан и управляли рядом золотых приисков на р. Кручине [45]. Они не бежали, когда большевики захватили Читу в марте 1918 года, и Совет рабочих, крестьянских, казачьих и бурятских депутатов занял их дворец. Братья были близки к тому, чтобы увидеть, как красные конфискуют их шахты, когда чехи и белые заняли Забайкалье в августе [46].
Читинское общество не приняло спокойно убийство Василия, старшего сына Константина Шумова. Самый громкий голос исходил от Зинаиды Александровны Нацваловой, подруги /158/ потерпевшего и жены 35-летнего начальника штаба ОМО генерал-майора Николая Георгиевича Нацвалова. Мадам Нацвалова была привлекательной актрисой и поэтессой, чьи резкие протесты вскоре спровоцировали неприязнь Маши Шарабан и привлекли к себе внимание из Омска [47].
Шумиха вокруг преступности и коррупции в Забайкалье побудила адмирала Колчака в феврале 1919 г. направить в Читу чрезвычайную следственную комиссию. Возглавил комиссию маститый сибирский казак 71-летний генерал-лейтенант Георгий Ефремович Катанаев. Расследование Катанаева провело целую инвентаризацию кровавых преступлений и зверств на территории Семенова, и, возможно, спровоцировало Семенова на издание нехарактерного приказа, который запрещал его людям вмешиваться в дела милиции. Но следственный суд возник лишь несколько месяцев спустя, когда власть Омска была в угасании и опасность захвата Красной Армией превзошла опасения по поводу очистки тыла [48]. Тем не менее, дисциплинарная кампания генерал-майора Волкова, прерванная в декабре 1918 года, показала, что Омск мало что мог поделать с плохим поведением в Чите, поскольку Семенов и его японские партнеры давили адмирала Колчака мертвой хваткой с помощью занятой железной дороги.
Отношения с Омском и союзниками были в лучшем случае неприятными, поскольку Семенов все же отказывался признать власть адмирала Колчака. Действительно, Семенов даже выбрал наживку. Генерал Нокс много шутил над телеграммой, которую послал адмиралу Колчаку, где посетовал на то, что адмирал был пойман между «атаманством справа и большевизмом слева». Семенов возмутился тем, что его сравнивают с красных, и заявили, что этим Нокс возмутил против себя казачество.
Атаман телеграммировал Ноксу, обращаясь к нему с капающим сарказмом: «Ваше Превосходительство!». И опубликовал свою мелодраматическую диатрибу в газете «Русский Восток» 27 февраля с юмористической целью [49]. Подобно красному агитатору, Семенов щеголял циничным презрением к власти, старому режиму и высшему классу, которые вызывали у него улюлюканье в пользу неуправляемой толпы. 4 марта он объявил, что «в Забайкалье прибыли несколько военных и гражданских лиц для агитации против дисциплины и командования воинских частей», очевидно, имея в виду агентов из белого Омска. Он приказал им сдаться, грозя полевым судом за неисполнение. К марту ненависть к Омску подорвала моральный дух семеновского войска, которых Омск объявил дезертирами и сторонниками большевиков и приказал им вернуться домой, в деревни, чтобы собрать пополнения из своих семей [50].
В середине марта молодой атаман в Харбине обсуждает дела с генерал-лейтенантом Хорватом. В отчете от 12 марта 1919 г. говорилось, что генерал Хорват отказался от приказа адмирала Колчака проследовать в Омск, и что Хорват уладил разногласия с Семеновым. 13 марта сообщалось, что атамана ждут в Харбине на «конференцию с генералом Ноксом» перед поездкой во Владивосток для разговоров на высоком уровне. Когда линия снабжения Колчака оказалась в его власти, за казацким мятежником ухаживали как за дебютанткой в политической среде ранее враждебного высшего сословия, несмотря на такие опрометчивые поступки, как убийство Шумова.
Тем временем Маша Шарабан пыталась подавить шум из салонов Читы, превозмогая притязания генерал-майора Нацвалова из командования 5-м Приамурским корпусом. Поздно ночью 24 апреля 1919 г., два адъютанта атамана появились на пороге госпожи Нацваловой и забрали ее по «срочным делам». Одним из помощников был казачий капитан Владимир Торчинов, /158/ фаворит Маши Шарабан. Мадам Нацвалову больше никогда не видели живой. Через месяц ее муж был застрелен во Владивостоке в командировке. Его останки с женой были найдены в Сретенске в июле [51]. Таким образом, атаман и его куртизанка положила конец зловещему делу Шумова.
Подобным же дьявольским образом обвинения в большевизме иногда выдвигались, чтобы замаскировать грабеж со стороны военных властей в Забайкалье. Заголовок в «Пекин и Тяньцзинь Таймс» от 25 января 1919 г. говорил: «Раскрыто громкое дело». «Китайские эмиссары-большевики арестованы на маньчжурской границе». В статье говорилось, что шесть человек арестованы в Даурии «железнодорожной полицией» за то, что они были «первой партией большевиков»-эмиссаров, отправленных в Китай с огромной суммой спрятанной наличности и в сопровождении «небольшой группы солдат, одетых в чехословацкую форму, которые бежали при первых признаках беды.
На самом деле эти шестеро были китайскими купцами, возвращавшимися из Иркутска, которые, помня о возможности ограбления семеновцами, наняли ненадежных и очень заметных чехов для защиты в пути. Их арестовала не полиция, а барон Унгерн-Штернберг и его яростные антикитайские монголы-сепаратисты, которые с удовольствием сняли с путешественников 6 500 000 рублей. Как ни странно, обвинение в большевизме сошло на нет, когда китайское правительство занялось этим вопросом, после чего российские власти стряхнули пыль с редко исполняемого постановления ПСЖ, которое запрещало вывоз за границу более 500 рублей [52].
Как видно, преступность в Забайкалье, как и ожидалось, была повсеместной, преступники были из всех слоев общества - атаманы, хищные солдаты, железнодорожные кондукторы, которые помимо билета требовали взятки, и орды отчаянных мелких воров среди беженцев, неимущих и подонков общества. Наказание было более чем редким. Некоторые, как Семенов и Шарабан, отделались убийствами, грабежами и рэкетом, а другие, не виновные в совершении преступления, были ложно обвинены, чтобы их обвинители могли ограбить или изнасиловать их. Например, работодатели обошли закон, обязывающий их платить уволенным работникам дополнительную месячную зарплату, обвиняя их в "поддержке Советской власти", и могли произвольно налагать крупные штрафы на сотрудников за множество мелких правонарушений [53].
Моральный упадок, разъедавший армию, разрушал и гражданские учреждения. Если верить архивам красно-белой милиции, лучше всего это можно проиллюстрировать на примере читинского расследования покушения на Семенова. Ветеран читинского сыска, 43-летний Александр Васильевич Домрачев, в кратчайшие сроки раскрыл дело и задержал трех подозреваемых спустя неделю после взрыва в Мариинском театре. Однако его дело было раскрыто после того, как контрразведка ОМО задержала «настоящих исполнителей» покушения. В конце января 1919 года Домрачев робко освободил из тюрьмы несчастную троицу, которую он мучил в течение месяца, намереваясь добиться признания. Хотя утверждалось, что Домрачев приложил немало усилий, чтобы изготовить и собрать доказательства против троицы, похоже, не было подозрений, что он сделал это, чтобы отвести подозрения от эсеров, которые на самом деле пытались убить Семенова, а скорее все говорит за то, что он сфабриковал дело, чтобы продолжить свою карьеру [54]. Он был опытным детективом, который поднялся на вершину городского уголовного розыска и даже был сохранен большевиками во время их правления, предположительно из-за его комбинации навыков раскрытия преступлений, а также хитрости или честности.
Примерно в это же время Семенов предпринял «переоценку ценностей», решив, что репрессии не достигли намеченных целей, но фактически усугубили /159/ политическое и военное положение, загоняя людей в объятия большевиков. Неудивительно, что это внезапное осознание, похоже, совпадает с визитом генерала Катанаева и его следственной комиссии из Омска. В целях последующей чистки, детектив Домрачев участвовал в арестах некоторых известных ОМО преступников - А. Михайлов, контрразведчик; генерал-майор Евсеев, начальник строевого состава Азиатской конной дивизии Унгерна-Штернберга; полковник Шаристанов, начальник гарнизона Даурии и др.
Погрузившись в коварные воды белой политики, карьера Домрачева резко изменилась и пошла спад. 15 марта 1919 г. он был уволен со службы за пьянство. Два месяца спустя он был арестован за злоупотребление своими полномочиями и властью в деле о взрыве в Мариинском театре. Его дело было передано прокурорам в Чите и Иркутске, пока он находился в печально известной районной тюрьме Читы, где подвергались жестокому обращению и ему угрожали преступники, дела которых он расследовал. Домрачев заболел сыпным тифом и его супруга Ксения Дмитриевна безрезультатно обращалась к гражданским властям на протяжении всего лета 1919 года. Несчастный сыщик запутался в ожесточенной борьбе Омска и Читы; возможно, ни одна из сторон не хотела его освобождения [55].
Летом 1919 года Семенов издал ряд «предупреждений» своим офицерам, искренне надеясь сократить неисчислимые утраты в поддержке населения из-за грабежей и разврата его армии. В одном приказе от 30 июня 1919 г. он посетовал, что из-за алкогольного опьянения офицеры «забывали [свои] обязанности» и становились «отвратительными, дикими, иногда жестокими», и как нежный отец обращался к ним: «Я прошу вас, офицеры, не забудьте, что на вас смотрит не только бедная Россия… но и наши союзники. По вам они судят Россию и русский народ» [56]. Но люди вроде Степанова наверняка издевались над такой смешными мольбами архитектора скандала Шумова-Нацвалова. /160/