Воспоминания Михаила Андреевича ЧЕРНЫШЕВА
ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 526.
Воспоминания Михаила Андреевича ЧЕРНЫШЕВА
К февралю я пришел 19-ти лет, политически не будучи оформленным, поэтому в моих воспоминаниях, кроме забастовочного движения старого времени, ничего нового нет. В феврале я вступаю в партию эс-эров. К революции я подошел через партию эс-эров. После высылки меня в Морозовские мастерские, я вернулся и принял участие в забастовочном движении при Керенском. В это время товарищи выбрали меня на выборную должность Начальника железнодорожной дружины. Тогда то я и пришел к общественным организациям и столкнулся впервые с различными массами рабочих. После проведения забастовки я оказался раненым и, пролежав в больнице, вышел оттуда тогда, когда между правыми и левыми эс-эрами произошел раскол. Он еще не оформился, но наблюдался.
В одно прекрасное время, в августе месяце, собралось общее собрание эс-эров, тогда еще объединенных, и на этом собрании часть решила отколоться. Тогда выступал Абрамов, как инициатор раскола, Муравьев, Ципляева, Ляпис, Носов и остальные. Рабочая часть и интеллигентская часть, которая воспитывалась в среде рабочих, решили отколоться.
Так как наши товарищи, которые занимали руководящие посты в партии, до некоторой степени колебались, не могли решительно выступить, то в последнем слове я выступил и предложил сейчас же вывести правых эс-эров. С оружием в руках мы выпроводили правых эс-эров.
С тех пор оформилась фракция левых эс-эров. С этого времени у нас выдвигались кандидатуры товарищей, которые имели доверие среди рабочих масс. В это время меня выдвигают на пост Начальника рабочей дружины. Кандидатов было много, я был самым молодым. Серьезные товарищи говорили: «как же так, ты еще мальчик». «Но рабочие настаивали на том, чтобы ты был». Я дал согласие. /14/ Наш Комитет левых эс-эров сговорился с Моисевым, Рабичевым и решили произвести общее собрание дружины. Несмотря на то, что Городской голова не давал возможности собрать общее собрание дружины, собрание собралось и избрало меня в самую ночь Октябрьского переворота. В эту ночь меня предупредили тов. тов. Муравьев и Моисеев, что с наступлением дня должен совершиться переворот.
Почему наш переворот задержался до 26 числа. Очевидно потому, что рабочие массы до этого не были подготовлены и, на самом деле, активное участие со стороны большевиков принимала военная часть – пятый пулеметный полк.
Воронежские и Отрожские мастерские политически были не оформлены, самые серьезные товарищи находились в городе, в общественных организациях. К этому числу тов. Моисеев, вместе с 5-м пулеметным полком и Губкомом левых эс-эров, подпольно назначили объединенный Комитет, наметили число переворота и меня предупредили прямо после собрания о том, чтобы я предупредил в свою очередь тех товарищей, которых я знаю и которые согласны на переворот, членов и не членов боевой дружины, с которыми я работал раньше, чтобы их я предупредил о том, что предполагается переворот.
Переворот произошел немного раньше, чем предполагалось. Части предполагалось вывести к 8-ми часам утра, а мы вывели в 2 часа ночи. Мне привели лошадь и сказали, чтобы я собрал ребят, отобрал автомобили и т.д. Мне пришлось звонить от имени Арсения Михайлова о том, чтобы дали автомобиль. Таковой прибыл и мы отправились к 5-му пулеметному полку и прибыли туда благополучно.
В это время офицерство заседало в театре «Ампир». Когда я приехал к 5-му пулеметному полку, солдаты требовали немедленное выступление полка. Моисеев потребовал, чтобы я рабочих выводил. К утру 5-й пулеметный полк и рабочие вышли. Выступили в 2 часа ночи и пришли в город на рассвете, часов в 5 утра без особых конфликтов. /15/
Офицерство и правые эс-эры разбежались, за исключением 3-4-х человек, которые постреляли. Так и кончился переворот. Когда мы пришли в Дом организаций, там заседал Исполнительный Комитет: Коган-Бернштейн, Арсений Михайлов, Соколов и целый ряд других товарищей. Мы находились под влиянием левых эс-эров. Абрамов приказал сейчас же освободить помещение Исполнительного Комитета. Мы пришли и увидели, что сидят и заседают как быть. Нам говорят: «Возьми и выводи под оружием». Я прихожу в отряд. У меня в отряде получилась каша: там были и пр[а]вые эс-эры, которые не были в курсе дела. Они увидали, что рабочим выдается оружие, которое было привезено из 5-го Пулеметного полка. Это очень характерный факт: нужно было арестовать Исполнительный Комитет, чтобы не дать возможности ему вести агитацию, которая велась везде, даже на улице. Когда мне приказали арестовать, то в отряде некогда было выбирать. Я прямо подошел, отсчитал подряд и говорю – «идите за мной». В их число попало два эс-эра: Замотайлов и Замотайлов ушел. Когда же мы вошли и я скомандовал – винтовки на изготовку, после небольшой речи Когана-Бернштейн, они пошли но после того, как они ушли, Замотайлов говорит: «Будьте вы прокляты», – и бросил винтовку.
После того, как мы заняли это помещение, правые эс-эры повели самую клеветническую кампанию. Под влиянием их агитации их выпускали, потом снова арестовывали и снова выпускали. Так было раза четыре.
Тут говорилось о действиях тов. Мосиеева. Не знаю почему но боевая дружина была очень близка с тов. Моисеевым и память тов. Моисеева глубоко запала в ту организацию, в которой я был. Говорят о том, что он рисовал фантастические планы. Правда, он фантазировал, но начал фантазировать не в самый Октябрьский переворот, а после, когда захворал. С этого момент[а] он начал увлекаться Южной армией и т.д., но это с момента болезни произошло. Я был еще мальчик, но у меня эти моменты ярко остаются в памяти. В то время даже и левые /16/ эс-эры колебались разрешить вопрос о займе в Банке. Моисеев прямо сказал: «Мы возьмем, а не возьмем, так разгоним к чортовой матери». Я поехал с ним и еще 2-3 человек, как представители от Революционного Комитета и партии с требованием денег. Директор Банка нам отказал, ссылаясь на Городского Голову.
Приходит Городской Голова. Перед этим меня Моисеев предупредил, что когда он будет входить, чтобы его разоружить. Когда он пришел в Банк, он долго разговаривал с Моисеевым и директором Банка. Потом Моисеев выходит и говорит: «Миша, возьмем Банк, денег нам не дают». Мы быстро это проделали, но все служащие, под влиянием Ольги Поповой, которая пользовалась там авторитетом, подняли такую бучу и повели такую бешеную травлю, прямо на улице говоря, что пришли грабители. На улице собралась толпа – кулаки, прислуга, отставшие рабочие и Ольга Попова повела травлю, агитируя, что «отбирают наши кровные пятерки».
Тов. Моисеев сказал: «Есть солдаты.». – «Есть. – Даешь больше.» Я погрузил на двух автомобилях и занял банк. Так как служащие ругались и безобразничали, что пришлось разогнать всех служащих, закрыть и опечатать Банк. После, спустя некоторое время, Банк открыли, создав оффициальное учреждение Революционного Комитета, откуда брали необходимые деньги.
С Казначейством произошла такая же история. Банк взяли, а деньги лежат в казначействе. Мы подумали об этом и догадались, что деньги могут из Казначейства уплыть. Тут уже мы действовали без разрешения Губкома и Комитета эс-эров и давай брать Казначейство. После этого оставался монопольный винный склад. Там хранилось оружие и много денег. «Давай и тут прикроем». Эти, предпринятые нами шаги были очень меткие.
В то время наши большевики относились лойльяно у меньшевикам и эс-эрам, так как тогда как то не учитывали, что какую обостренную форму выльется у нас борьба с меньшевиками и правыми эс-эрами. Солдаты и рабочие у меня в отряде и в тех отрядах, которые работали со мной, были настроены таким образом, /17/ чтобы закрыть Городскую Думу. Мы даже заходили туда, но никого не застали.
Мы закрыли право-эсеровскую газету, которая занималась клеветой на большевиков и Революционный Комитет. Тогда не учитывали, до чего могут дойти обостренные отношения. И вот ко мне утром, часа в 4, являются тов. тов. Рабичев и Врачев, разбудили меня и говорят: «Что же ты делаешь, зачем закрываешь». – Я им объяснял, но он меня умоляли, чтобы я снял своих солдат, чтобы допустил печатать. Но после этого они опять начали старое и нам опять пришлось закрыть эту газету.
Я должен сказать, что к изложению этого материала не подготовлен. Я остановлюсь сейчас на одном моменте – на боевой дружине и красной гвардии.
Боевая дружина принимала участие в организации Красной Гвардии, активнейшее участие принимала. В первое время в нашей армии оказалось очень много интеллигентских сил, молодежи, еще не испытанной. И вот, когда направили молодежь на фронт, они не один раз разбегались оттуда. Просили поднять настроение у этой молодежи путем посылки боевой дружины.
К тому времени среди Южной армии появились анархистское течение. Приехали анархисты из Харькова и оказали свое влияние. Одно время, кажется, в апреле 18 года одна анархистская броневая часть приезжает сюда. Я об этом узнаю, т.к. анархисты меня все знали. Знали меня и партийные. Я занимал такую позицию, что некоторые большевики, например, Шепелев, Соболев удивлялись, почему я левый эс-эр. Я объясняю это незрелостью.
В то время левые эс-эры всячески поддерживали анархистское движение. Анархисты ко мне относились с доверием. Когда они приехали, то они мне сказали, что надо подкрутить хвост Исполкому. Я предупредил товарищей. С Нарчуком я был близок. Я предупредил Григорьева и Моисеева, но мне ответили: «ничего, они приехали ремонтироваться». Потом прибыли конные части. Я опять узнал /18/ об их цели, но не смог убедить. Вечером звонят мне по телефону. Я уже знал, что город оцеплен, кем и почему оцеплен. Вызывают меня на Военный совет. «Что делать, ведь нас окружили». В это время вваливаются анархисты со своими историческими документами и читают свое постановление о том, что они считают Исполком распущенным и предлагают приступить к работе анархистам, левым эсерам и большевикам. Тогда между большевиками и левыми эс-эрами произошел скандал: «Как-же так, мы ближе, а мест у нас меньше, чем у большевиков».
Когда поднялся разговор о том, чтобы наш отряд ушел, то я, Соболев и Котов категорически решили, что мы на сторону анархистов никогда не перейдем. Они знали, что представляет из себя боевая дружина и не смогли нас разоружить. Когда приехали из центра Люблин, Павлуновский и Чуев, они меня спрашивают: «Как же ты допустил такую вещь». Я им все рассказал и мы поехали в Банк и в подвальном помещении стали обсуждать вопрос – как же мы будем разоружать. Анархисты безобразничают, а военных частей в нашем распоряжении не было, за исключением дружины. Были еще остатки разогнанной милиции, да банковской дружины человек 16. Осталось еще два орудия без лошадей и без команды у этих орудий. Оставался также командир этими орудиями Давидовский, да Чуев был тоже военный человек. Планировали, да планировали, как заходить, да откуда заходить, а с чем заходить – неизвестно, нет ничего. Решили напасть после того, как они напьются пьяными и расстреливать как придется, с тем, чтобы ликвидировать бандитизм.
К нашему благополучию получилось иначе. Прибегает Кинценберг и спрашивает, правда ли, что анархисты будут разоружены и кем. Я «предупредил, говорю ему, всех рабочих, роздал винтовки и как только дам тревогу, то все рабочие будут разоружать анархистов». Он побежал и сказал Николаю Григорьеву. Тот был большой трус и распространил слух о том, что рабочие вооружены, что «Мишка против Вас и всех разгонит». Анархисты бросились грузить свои авто-броневики и вооружаться. Я попросил на желез-/19/-ной дороге заставить пути. Там был тогда Валиков. Таким образом, анархисты очутились против станции и оказались отрезанными окончательно. К утру с ними дело было покончено с жертвами, некоторые, может быть, были напрасны. Жертвы были со стороны броневых частей анархистов и с нашей стороны. К утру на станции дело закончилось.
В городе кавалерийские части занимали семинарию, а бывшую Мариинскую гимназию занимали пехотные части. Эти здания были оцеплены частями боевой дружины. Все, кто выходили оттуда, то попадали в штаб к нам. Утром мы решили в Мариинскую гимназию пойдут Чуев, Непомнящий и Чернышев. А Данилькевич – левый эс-эр пошел в семинарию. Я говорю ему: «ты будешь выступать, требуй сдачи оружия». Он говорит: «я не могу так, нужно организованным путем требовать сдачи оружия». Тогда выступил я и заявил – немедленно сдать оружие, такие то части разоружаются, что требует от них долг революции. Когда я стал выходить обратно, посыпались бомбы. Смотрю, Чуев выскакивает из Мариинской гимназии, или кажется, его выкинули. В это время ко мне подходит один из наших дружинников и говорит: «Разреши стрельнуть». Под влиянием такого оборота дела, я сказал, что один раз выстрельнуть можно, а они и отмочили по 8-ми раз, т.е. не так, как следует. Получилась жуткая картина, против общей воли, с жертвами.
Самая боевая дружина вначале была призвана, чтобы поддержать переворот рабочих масс. Потом, когда милицию пришлось разогнать, боевой дружине нужно было занять пост охраны. Позже, когда уголовщина начала безобразничать, нужно было и этот элемент убрать.
Когда политические осложнения пошли глубже, когда начали уничтожать наших товарищей, как, например, в одном сельсовете вырезали 5 человек, тогда боевая дружина стала на путь красного террора. С этот момента мы взялись за контроль до тех пор, пока не оформилась наша Чека. Когда оформилась Чека, к этому времени оформился взгляд левых эс-эров. Они пошли в другую /20/ сторону, уклон их нам известен. Июльские дни 18-го года мы все помним.
К этому времени случилось одно событие. Меня вызывает Абрамов и говорит: «у нас должен быть переворот, левые эс-эры должны возглавлять Совет, большевики должны уйти. Большевики, хвастуны, не умеют работать, карьеристы». Мне нечего ссылаться на кого-нибудь. Многие товарищи знают, что я заявил Абрамову о том, что среди левых эс-эров я не вижу работоспособных людей совершенно и делать переворота из-за того, что это нравится левым-эс-эрам я не буду.
И вот прибегает ко мне ночью Иена Михаил и говорит: «Миша, ты велел приготовить в готовность боевую дружину». – «Нет». Мне Абрамов гвоорил о том, чтобы вывести ее к заставе. Я поехал, и смотрю: броневики гудят, пулеметы тоже вытащены. В чем же дело. Отвечают, что Иена нас поставил. Пошли к Абрамову на кабельный завод. Когда мы туда пришли, там оказались Абрамов, Ципляев, Муравьев, крестьянин здорового роста, левый эс-эр. Я вхожу с Иеной вдвоем. На мой вопрос Абрамов говорит: мы крестьян привели делать переворот, мы должны занять Советы и большевиков разогнать. Я заявил, что как я и раньше говорил, так и теперь «Вы этого не сделаете, я этого не допущу». Несмотря на то, что в то время количество большевиков и левых эс-эров было одинаковое, влияние эс-эров было большее. Абрамов мне и объявил: мы Вас терроризируем, ты отсюда не уйдешь». Я сейчас же дал сигнал, ребята вваливаются. «Ну что, я говорю, кто из нас не уйдет, скорее ты не уйдешь». Тогда Абрамов дал честное слово, что никакой канители он затевать не будет. На другой день я информировал Исполнительный Комитет об этой истории.
И вот дважды случилась такая вещь: в первый раз анархистов не стали разоружать – это первое. Во-вторых, когда я информировал т. большевиков в Исполкоме об этом, ко мне дипломатически прислали тов. Нарчука. Он говорит: «Знаешь, что, Миша, все мы удивляемся, что ты левый эс-эр, но почему ты не переходишь в партию большевиков, ведь мы тебя знаем». /21/ Я это боялся сразу сделать, политически еще не созрел но всетаки я к этому моменту чувствовал себя вполне уверенно в том, что никакого перевор[о]та я не допущу. Но, очевидно, влияние эсеровского момента учитывалось и Нарчук просил дипломатически меня, чтобы я оторвался на некоторое время от дружины. Он мне говорит, чтобы я по своему усмотрению порекомендовал заместителя на свою должность и я остановился на тов. Соболеве. Дней через 15 Комитет партии большевиков постановил, что боевая дружина имеет известный уклон. /Я считаю это ошибочным/ и предложил разоружиться. После этого разоружения я пошел в мастерские и вернулся в партию большевиков, когда в губернии царила паника, когда на ж. дороге был съезд, на котором решали вопрос о недопущении казаков. Я был первым начальником военной организации Чрезвычайной Комиссии на жел. дороге. С тех пор я работал в военных организациях до 25 г. Вот все, что я могу сказать. /22/
Воспоминания Михаила Андреевича ЧЕРНЫШЕВА
К февралю я пришел 19-ти лет, политически не будучи оформленным, поэтому в моих воспоминаниях, кроме забастовочного движения старого времени, ничего нового нет. В феврале я вступаю в партию эс-эров. К революции я подошел через партию эс-эров. После высылки меня в Морозовские мастерские, я вернулся и принял участие в забастовочном движении при Керенском. В это время товарищи выбрали меня на выборную должность Начальника железнодорожной дружины. Тогда то я и пришел к общественным организациям и столкнулся впервые с различными массами рабочих. После проведения забастовки я оказался раненым и, пролежав в больнице, вышел оттуда тогда, когда между правыми и левыми эс-эрами произошел раскол. Он еще не оформился, но наблюдался.
В одно прекрасное время, в августе месяце, собралось общее собрание эс-эров, тогда еще объединенных, и на этом собрании часть решила отколоться. Тогда выступал Абрамов, как инициатор раскола, Муравьев, Ципляева, Ляпис, Носов и остальные. Рабочая часть и интеллигентская часть, которая воспитывалась в среде рабочих, решили отколоться.
Так как наши товарищи, которые занимали руководящие посты в партии, до некоторой степени колебались, не могли решительно выступить, то в последнем слове я выступил и предложил сейчас же вывести правых эс-эров. С оружием в руках мы выпроводили правых эс-эров.
С тех пор оформилась фракция левых эс-эров. С этого времени у нас выдвигались кандидатуры товарищей, которые имели доверие среди рабочих масс. В это время меня выдвигают на пост Начальника рабочей дружины. Кандидатов было много, я был самым молодым. Серьезные товарищи говорили: «как же так, ты еще мальчик». «Но рабочие настаивали на том, чтобы ты был». Я дал согласие. /14/ Наш Комитет левых эс-эров сговорился с Моисевым, Рабичевым и решили произвести общее собрание дружины. Несмотря на то, что Городской голова не давал возможности собрать общее собрание дружины, собрание собралось и избрало меня в самую ночь Октябрьского переворота. В эту ночь меня предупредили тов. тов. Муравьев и Моисеев, что с наступлением дня должен совершиться переворот.
Почему наш переворот задержался до 26 числа. Очевидно потому, что рабочие массы до этого не были подготовлены и, на самом деле, активное участие со стороны большевиков принимала военная часть – пятый пулеметный полк.
Воронежские и Отрожские мастерские политически были не оформлены, самые серьезные товарищи находились в городе, в общественных организациях. К этому числу тов. Моисеев, вместе с 5-м пулеметным полком и Губкомом левых эс-эров, подпольно назначили объединенный Комитет, наметили число переворота и меня предупредили прямо после собрания о том, чтобы я предупредил в свою очередь тех товарищей, которых я знаю и которые согласны на переворот, членов и не членов боевой дружины, с которыми я работал раньше, чтобы их я предупредил о том, что предполагается переворот.
Переворот произошел немного раньше, чем предполагалось. Части предполагалось вывести к 8-ми часам утра, а мы вывели в 2 часа ночи. Мне привели лошадь и сказали, чтобы я собрал ребят, отобрал автомобили и т.д. Мне пришлось звонить от имени Арсения Михайлова о том, чтобы дали автомобиль. Таковой прибыл и мы отправились к 5-му пулеметному полку и прибыли туда благополучно.
В это время офицерство заседало в театре «Ампир». Когда я приехал к 5-му пулеметному полку, солдаты требовали немедленное выступление полка. Моисеев потребовал, чтобы я рабочих выводил. К утру 5-й пулеметный полк и рабочие вышли. Выступили в 2 часа ночи и пришли в город на рассвете, часов в 5 утра без особых конфликтов. /15/
Офицерство и правые эс-эры разбежались, за исключением 3-4-х человек, которые постреляли. Так и кончился переворот. Когда мы пришли в Дом организаций, там заседал Исполнительный Комитет: Коган-Бернштейн, Арсений Михайлов, Соколов и целый ряд других товарищей. Мы находились под влиянием левых эс-эров. Абрамов приказал сейчас же освободить помещение Исполнительного Комитета. Мы пришли и увидели, что сидят и заседают как быть. Нам говорят: «Возьми и выводи под оружием». Я прихожу в отряд. У меня в отряде получилась каша: там были и пр[а]вые эс-эры, которые не были в курсе дела. Они увидали, что рабочим выдается оружие, которое было привезено из 5-го Пулеметного полка. Это очень характерный факт: нужно было арестовать Исполнительный Комитет, чтобы не дать возможности ему вести агитацию, которая велась везде, даже на улице. Когда мне приказали арестовать, то в отряде некогда было выбирать. Я прямо подошел, отсчитал подряд и говорю – «идите за мной». В их число попало два эс-эра: Замотайлов и Замотайлов ушел. Когда же мы вошли и я скомандовал – винтовки на изготовку, после небольшой речи Когана-Бернштейн, они пошли но после того, как они ушли, Замотайлов говорит: «Будьте вы прокляты», – и бросил винтовку.
После того, как мы заняли это помещение, правые эс-эры повели самую клеветническую кампанию. Под влиянием их агитации их выпускали, потом снова арестовывали и снова выпускали. Так было раза четыре.
Тут говорилось о действиях тов. Мосиеева. Не знаю почему но боевая дружина была очень близка с тов. Моисеевым и память тов. Моисеева глубоко запала в ту организацию, в которой я был. Говорят о том, что он рисовал фантастические планы. Правда, он фантазировал, но начал фантазировать не в самый Октябрьский переворот, а после, когда захворал. С этого момент[а] он начал увлекаться Южной армией и т.д., но это с момента болезни произошло. Я был еще мальчик, но у меня эти моменты ярко остаются в памяти. В то время даже и левые /16/ эс-эры колебались разрешить вопрос о займе в Банке. Моисеев прямо сказал: «Мы возьмем, а не возьмем, так разгоним к чортовой матери». Я поехал с ним и еще 2-3 человек, как представители от Революционного Комитета и партии с требованием денег. Директор Банка нам отказал, ссылаясь на Городского Голову.
Приходит Городской Голова. Перед этим меня Моисеев предупредил, что когда он будет входить, чтобы его разоружить. Когда он пришел в Банк, он долго разговаривал с Моисеевым и директором Банка. Потом Моисеев выходит и говорит: «Миша, возьмем Банк, денег нам не дают». Мы быстро это проделали, но все служащие, под влиянием Ольги Поповой, которая пользовалась там авторитетом, подняли такую бучу и повели такую бешеную травлю, прямо на улице говоря, что пришли грабители. На улице собралась толпа – кулаки, прислуга, отставшие рабочие и Ольга Попова повела травлю, агитируя, что «отбирают наши кровные пятерки».
Тов. Моисеев сказал: «Есть солдаты.». – «Есть. – Даешь больше.» Я погрузил на двух автомобилях и занял банк. Так как служащие ругались и безобразничали, что пришлось разогнать всех служащих, закрыть и опечатать Банк. После, спустя некоторое время, Банк открыли, создав оффициальное учреждение Революционного Комитета, откуда брали необходимые деньги.
С Казначейством произошла такая же история. Банк взяли, а деньги лежат в казначействе. Мы подумали об этом и догадались, что деньги могут из Казначейства уплыть. Тут уже мы действовали без разрешения Губкома и Комитета эс-эров и давай брать Казначейство. После этого оставался монопольный винный склад. Там хранилось оружие и много денег. «Давай и тут прикроем». Эти, предпринятые нами шаги были очень меткие.
В то время наши большевики относились лойльяно у меньшевикам и эс-эрам, так как тогда как то не учитывали, что какую обостренную форму выльется у нас борьба с меньшевиками и правыми эс-эрами. Солдаты и рабочие у меня в отряде и в тех отрядах, которые работали со мной, были настроены таким образом, /17/ чтобы закрыть Городскую Думу. Мы даже заходили туда, но никого не застали.
Мы закрыли право-эсеровскую газету, которая занималась клеветой на большевиков и Революционный Комитет. Тогда не учитывали, до чего могут дойти обостренные отношения. И вот ко мне утром, часа в 4, являются тов. тов. Рабичев и Врачев, разбудили меня и говорят: «Что же ты делаешь, зачем закрываешь». – Я им объяснял, но он меня умоляли, чтобы я снял своих солдат, чтобы допустил печатать. Но после этого они опять начали старое и нам опять пришлось закрыть эту газету.
Я должен сказать, что к изложению этого материала не подготовлен. Я остановлюсь сейчас на одном моменте – на боевой дружине и красной гвардии.
Боевая дружина принимала участие в организации Красной Гвардии, активнейшее участие принимала. В первое время в нашей армии оказалось очень много интеллигентских сил, молодежи, еще не испытанной. И вот, когда направили молодежь на фронт, они не один раз разбегались оттуда. Просили поднять настроение у этой молодежи путем посылки боевой дружины.
К тому времени среди Южной армии появились анархистское течение. Приехали анархисты из Харькова и оказали свое влияние. Одно время, кажется, в апреле 18 года одна анархистская броневая часть приезжает сюда. Я об этом узнаю, т.к. анархисты меня все знали. Знали меня и партийные. Я занимал такую позицию, что некоторые большевики, например, Шепелев, Соболев удивлялись, почему я левый эс-эр. Я объясняю это незрелостью.
В то время левые эс-эры всячески поддерживали анархистское движение. Анархисты ко мне относились с доверием. Когда они приехали, то они мне сказали, что надо подкрутить хвост Исполкому. Я предупредил товарищей. С Нарчуком я был близок. Я предупредил Григорьева и Моисеева, но мне ответили: «ничего, они приехали ремонтироваться». Потом прибыли конные части. Я опять узнал /18/ об их цели, но не смог убедить. Вечером звонят мне по телефону. Я уже знал, что город оцеплен, кем и почему оцеплен. Вызывают меня на Военный совет. «Что делать, ведь нас окружили». В это время вваливаются анархисты со своими историческими документами и читают свое постановление о том, что они считают Исполком распущенным и предлагают приступить к работе анархистам, левым эсерам и большевикам. Тогда между большевиками и левыми эс-эрами произошел скандал: «Как-же так, мы ближе, а мест у нас меньше, чем у большевиков».
Когда поднялся разговор о том, чтобы наш отряд ушел, то я, Соболев и Котов категорически решили, что мы на сторону анархистов никогда не перейдем. Они знали, что представляет из себя боевая дружина и не смогли нас разоружить. Когда приехали из центра Люблин, Павлуновский и Чуев, они меня спрашивают: «Как же ты допустил такую вещь». Я им все рассказал и мы поехали в Банк и в подвальном помещении стали обсуждать вопрос – как же мы будем разоружать. Анархисты безобразничают, а военных частей в нашем распоряжении не было, за исключением дружины. Были еще остатки разогнанной милиции, да банковской дружины человек 16. Осталось еще два орудия без лошадей и без команды у этих орудий. Оставался также командир этими орудиями Давидовский, да Чуев был тоже военный человек. Планировали, да планировали, как заходить, да откуда заходить, а с чем заходить – неизвестно, нет ничего. Решили напасть после того, как они напьются пьяными и расстреливать как придется, с тем, чтобы ликвидировать бандитизм.
К нашему благополучию получилось иначе. Прибегает Кинценберг и спрашивает, правда ли, что анархисты будут разоружены и кем. Я «предупредил, говорю ему, всех рабочих, роздал винтовки и как только дам тревогу, то все рабочие будут разоружать анархистов». Он побежал и сказал Николаю Григорьеву. Тот был большой трус и распространил слух о том, что рабочие вооружены, что «Мишка против Вас и всех разгонит». Анархисты бросились грузить свои авто-броневики и вооружаться. Я попросил на желез-/19/-ной дороге заставить пути. Там был тогда Валиков. Таким образом, анархисты очутились против станции и оказались отрезанными окончательно. К утру с ними дело было покончено с жертвами, некоторые, может быть, были напрасны. Жертвы были со стороны броневых частей анархистов и с нашей стороны. К утру на станции дело закончилось.
В городе кавалерийские части занимали семинарию, а бывшую Мариинскую гимназию занимали пехотные части. Эти здания были оцеплены частями боевой дружины. Все, кто выходили оттуда, то попадали в штаб к нам. Утром мы решили в Мариинскую гимназию пойдут Чуев, Непомнящий и Чернышев. А Данилькевич – левый эс-эр пошел в семинарию. Я говорю ему: «ты будешь выступать, требуй сдачи оружия». Он говорит: «я не могу так, нужно организованным путем требовать сдачи оружия». Тогда выступил я и заявил – немедленно сдать оружие, такие то части разоружаются, что требует от них долг революции. Когда я стал выходить обратно, посыпались бомбы. Смотрю, Чуев выскакивает из Мариинской гимназии, или кажется, его выкинули. В это время ко мне подходит один из наших дружинников и говорит: «Разреши стрельнуть». Под влиянием такого оборота дела, я сказал, что один раз выстрельнуть можно, а они и отмочили по 8-ми раз, т.е. не так, как следует. Получилась жуткая картина, против общей воли, с жертвами.
Самая боевая дружина вначале была призвана, чтобы поддержать переворот рабочих масс. Потом, когда милицию пришлось разогнать, боевой дружине нужно было занять пост охраны. Позже, когда уголовщина начала безобразничать, нужно было и этот элемент убрать.
Когда политические осложнения пошли глубже, когда начали уничтожать наших товарищей, как, например, в одном сельсовете вырезали 5 человек, тогда боевая дружина стала на путь красного террора. С этот момента мы взялись за контроль до тех пор, пока не оформилась наша Чека. Когда оформилась Чека, к этому времени оформился взгляд левых эс-эров. Они пошли в другую /20/ сторону, уклон их нам известен. Июльские дни 18-го года мы все помним.
К этому времени случилось одно событие. Меня вызывает Абрамов и говорит: «у нас должен быть переворот, левые эс-эры должны возглавлять Совет, большевики должны уйти. Большевики, хвастуны, не умеют работать, карьеристы». Мне нечего ссылаться на кого-нибудь. Многие товарищи знают, что я заявил Абрамову о том, что среди левых эс-эров я не вижу работоспособных людей совершенно и делать переворота из-за того, что это нравится левым-эс-эрам я не буду.
И вот прибегает ко мне ночью Иена Михаил и говорит: «Миша, ты велел приготовить в готовность боевую дружину». – «Нет». Мне Абрамов гвоорил о том, чтобы вывести ее к заставе. Я поехал, и смотрю: броневики гудят, пулеметы тоже вытащены. В чем же дело. Отвечают, что Иена нас поставил. Пошли к Абрамову на кабельный завод. Когда мы туда пришли, там оказались Абрамов, Ципляев, Муравьев, крестьянин здорового роста, левый эс-эр. Я вхожу с Иеной вдвоем. На мой вопрос Абрамов говорит: мы крестьян привели делать переворот, мы должны занять Советы и большевиков разогнать. Я заявил, что как я и раньше говорил, так и теперь «Вы этого не сделаете, я этого не допущу». Несмотря на то, что в то время количество большевиков и левых эс-эров было одинаковое, влияние эс-эров было большее. Абрамов мне и объявил: мы Вас терроризируем, ты отсюда не уйдешь». Я сейчас же дал сигнал, ребята вваливаются. «Ну что, я говорю, кто из нас не уйдет, скорее ты не уйдешь». Тогда Абрамов дал честное слово, что никакой канители он затевать не будет. На другой день я информировал Исполнительный Комитет об этой истории.
И вот дважды случилась такая вещь: в первый раз анархистов не стали разоружать – это первое. Во-вторых, когда я информировал т. большевиков в Исполкоме об этом, ко мне дипломатически прислали тов. Нарчука. Он говорит: «Знаешь, что, Миша, все мы удивляемся, что ты левый эс-эр, но почему ты не переходишь в партию большевиков, ведь мы тебя знаем». /21/ Я это боялся сразу сделать, политически еще не созрел но всетаки я к этому моменту чувствовал себя вполне уверенно в том, что никакого перевор[о]та я не допущу. Но, очевидно, влияние эсеровского момента учитывалось и Нарчук просил дипломатически меня, чтобы я оторвался на некоторое время от дружины. Он мне говорит, чтобы я по своему усмотрению порекомендовал заместителя на свою должность и я остановился на тов. Соболеве. Дней через 15 Комитет партии большевиков постановил, что боевая дружина имеет известный уклон. /Я считаю это ошибочным/ и предложил разоружиться. После этого разоружения я пошел в мастерские и вернулся в партию большевиков, когда в губернии царила паника, когда на ж. дороге был съезд, на котором решали вопрос о недопущении казаков. Я был первым начальником военной организации Чрезвычайной Комиссии на жел. дороге. С тех пор я работал в военных организациях до 25 г. Вот все, что я могу сказать. /22/