Воспоминания скупые и конец гаденький, лишь бы нажаловаться и поныть. Но пара любопытных деталей есть. ГАОПИВО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 497. МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О 1917 г. В ВОРОНЕЖЕ Мои воспоминания будут очень кратки. Никаких дневников и никаких документов, касающихся 1917 года, у меня не сохранилось. В течение 10 лет, протекших с Октября 17 года, моя мысль не работала в направлении воспоминаний. Наконец, память моя очень притупилась. В виду всего этого могу с полным правом сказать словами Пушкинского летописца: «Немного лиц мне память сохранила, Немного слов доходит до меня, А прочее погибло безвозвратно». В моих воспоминаниях я остановлюсь исключительно на двух вопросах: на вопросе о возникновении в 1917 г. в Воронеже социал-демократической организации и на вопросе о моем выходе из партии. Когда произошла февральская революция, в Воронеже не было социал-демократической рабочей организации. Были лишь социал-демократические рабочие кружки на некоторых предприятиях, например, на заводе Рихард-Поле-новый, на заводе Столь и Ко, на городской электрической станции. Была ученическая социал-демократическая организация, мало связанная с широкими рабочими массами. Были, наконец, отдельные, распыленные социал-демократы-интеллигенты большевики и меньшевики, некоторые с долголетним подпольным стажем /Н.Н. Кардашев, С.Д. Турчанинов, А.Н. Татарчуков и другие/. Таким образом, февральская революция захватила Воронежских социал-демократов врасплох. Конечно, они были виноваты в этом менее всего, ибо начавшийся приблизительно с 1912 года новый подъем революционной волны в крупных фабрично-заводских центрах еще не дошел до Воронежа, расположенного в центре земледельческого района и лишенного, при слабом развитии промышлен-/1/-ности, настоящего фабрично-заводского пролетариата. С другой стороны, некоторые социал-демократы-интеллигенты находились под неослабным надзором местной жандармерии, так что им не представлялось возможности работать партийно в Воронеже. Февральская революция была живой водой, окропившей мертвое тело Воронежской общественности. При первых слухах о происшедшей революции зашевелились все: и рабочие, и интеллигенты, и учащиеся, и старые подпольщики… Все почувствовали необходимость прежде всего организоваться, чтобы принять участие в дележе политического наследия Романовых. Воронежские социал-демократы одни из первых почувствовали эту необходимость. Во второй декаде марта в доме б. Шуклина на б. Большой Дворянской улице происходило, кажется, 2-ое по счету заседание Комитета объединенных общественных организаций гор. Воронежа. Этот Комитет образовался тотчас же по получении первых слухов о падении самодержавия. Он образовался из представителей рабочих больничных касс, профессиональных организаций интеллигенции /обществ врачей, адвокатов, инженеров и т.д./, общества народных университетов и т.д. Этот Комитет заметной роли в политической жизни г. Воронежа не играл, будучи чем-то в роде политического клуба радикально-настроенной интеллигенции. На упомянутом заседании этого Комитета я присутствовал не в качестве представителя какой-нибудь организации, а в качестве гостя, не имевшего права голоса. На этом заседании в президиуме, между прочим, были П.Я. Ростовцев, лидер Воронежских кадетов, и А.Н, Татарчуков, лидер воронежских меньшевиков. Обсуждался вопрос о посылке приветственной телеграммы Временному Правительству. Все ораторы склонялись послать таковую телеграмму. /2/ Мне удалось, при поддержке присутствовавших на заседании рабочих, получить слово, и я предложил, после соответствующей мотивировки, послать телеграмму следующего содержания: «Признавая Временное Правительство, требуем немедленного созыва Учредительного Собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Это мое предложение было встречено крайне несочувственно, даже враждебно и, поставленное на голосование, было с треском провалено, и была послана в Петроград телеграмма, безоговорочно признающая и приветствующая власть Временного Правительства. А на следующий день была получена из Петрограда телеграмма, сообщавшая, что Михаил Романов отрекся от власти в пользу Учредительного Собрания. Такова была политическая близорукость представителей воронежской общественности в первые дни после февральской революции. На упомянутом заседании Комитета объединенных общественных организаций я встретился с знакомыми мне и познакомился с незнакомыми мне Воронежскими социал-демократами, и тут-то, по окончании заседании Комитета, на устроенном совещании, было решено приступить немедленно к воссозданию социал-демократической организации. Ученическая социал-демократическая организация взяла на сея инициативу устроить учредительное собрание, пригласив на него всех воронежских социал-демократов… Таковое собрание произошло вскоре, в той же второй декаде марта, на 1-й Острогожской улице, в здании начального городского училища имени А.С. Пушкина. На собрание явилось около 60-80 человек: ученики, интеллигенты, рабочие… К сожалению, не могу даже приблизительно выразить в цифрах процентное соотношение этих трех социальных групп. Не помню, кто председательствовал на этом собрании. /3/ Я был докладчиком по организационному вопросу и представил выработанный мною устав организации, который, за немногими изменениями, был принят. На этом собрании был выбран Воронежский Комитет Р.С.Д.Р.П., какого Комитета не было в Воронеже с 1908 года. В состав этого Комитета вошло 5 большевиков /Н.Н. Кардашев, И.А. Чуев, В. Люблин, В. Иппа и С.Д. Турчанинов/ и 2 меньшевика /А.Н Татарчуков и Крупецкой/. Первое заседание Воронежского Комитета Р.С.-Д.Р.П. произошло тоже по II-й декаде марта в доме б. Пуле, на б. Б.Дворянской улице, в квартире И.Т. Шугам. На этом заседании были выбраны председатель /С.Д. Турчанинов/ и секретарь /Б. Иппа/ и распределены ответственные функции организатора, пропагандиста, агитатра, заведующего техникой и заведующего литературной группой. Кому достались какие функции – не помню. Кроме того, Комитет решил заказать печать Комитета и членские билеты и издать на гектографе прокламацию, излагающую взгляды Комитета на текущий политический момент. 2-е заседание Комитета происходило в начале III-й декады марта в той же квартире и было посвящено обсуждению составленной мною по поручению Комитета прокламации. Эта прокламация, составленная на выдержанной классовой точке зрения на текущий политический момент, возбудила оживленные прения, в результате которых Комитет решил сгладить острые углы и затушевать четкие линии, чтобы не оттолкнуть от себя на первых шагах своей деятельности оппортунистически настроенные в начале революции рабочие массы Воронежа. /4/ Была выбрана комиссия для редактирования этой прокламации, после чего она была издана в количества 100 экземпляров, расклеена по улицам и распространена по заводам. 28 марта был праздник революции, сопровождавшийся демонстрацией и митингом возле памятника поэту Никитину. Во время демонстрации развевались два социал-демократических знамени: знамя Воронежского Комитета Р.С.Д.Р.П. и знамя рабочих-латышей завода Рихард=Поле-Новый, привезенное ими из Риги и уцелевшее еще с 1905 г. /Это знамя находится сейчас в Музее Революции/. По поручению Комитета и от его имени я выступал на митинге возле памятника Никитину, но мне не дали кончить моей речи. Для объяснения этого надо указать, что на этом митинге присутствовали не только рабочие, но и обыватели, и, если рабочие, как я указал выше, в первые дни после февральской революции, были оппортунистически настроены, то об обывателях нечего и говорить. Вскоре после праздника революции /точной даты не помню/ мною, по поручению Комитета, была в здании зимнего театра при переполненном зале прочитана лекция на тему: «Чего хотят социал-демократы». В этой лекции я излагал обоснование программы Р.С.Д.Р.П. с точки зрения материалистического понимания истории и все политические и экономические требования этой программы. Заключение лекции было посвящено вопросу о Временном Правительстве и о Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов. При выборах I-го Исполнительного Комитета Совета рабочих депутатов, каковые выборы происходили 17 марта, я не присутствовал. /5/ Но зато 21 марта при выборах 2-го Исполнительного Комитета Совета рабочих депутатов я присутствовал. Здесь я познакомился с будущим председателем Исполнительного Комитета Кобытченко, который на мой вопрос, к какой он принадлежит партии, ответил, что он демократ. Я его переспросил: «Значит, Вы социал-демократ». – «Нет, ответил Кобытченко: «я просто, последовательный демократ», а через несколько дней он оказался уже эсером. На этих выборах разыгрался интересный инцидент, характеризующий настроение передовых рабочих в первые дни после февральской революции. Когда я произнес небольшую речь на этих выборах, ко мне подошел рабочий Ник. Григорьев /впоследствии левый эсер и заместитель председателя А.С. Моисеева во Временном Революционном Комитете, образованном после Октябрьского переворота в Воронеже/ и громко заявил: – «Вы арестованы.» – «На каком основании.» спрашиваю его. – «По подозрению в провокации». – «А в чем Вы видите провокацию с моей стороны.» – «В том, что Вы слишком настаиваете на классовой точке зрения и, таким образом, внося рознь между пролетариатом и буржуазией, губите революцию». На моей счастье нашлись рабочие, которые меня знали и подтвердили, что я не провокатор, а старый подпольный революционер, и Ник. Григорьеву пришлось меня освободить из-под ареста. На одном из следующих заседаний Воронежского Комитета Р.С.Д.Р.П. было решено издавать газету «Воронежский Рабочий». В редакционную коллегию вошло 2 большевика /Н.Н. Кардашев и С.Д. Турчанинов/ и 1 меньшевик /А.Н. Татарчуков/. Вот и все мои воспоминания о первых днях после февральской революции. /6/ Теперь перейду ко второму вопросу – вопросу о моем выходе из партии, какой вопрос до сих пор достаточно объективно не оценен. Для понимания моего выхода из партии я должен, прежде всего, отметить весьма важный факт, никем еще не отмеченный. Еще приблизительно в сентябре 1917 года, а особенно после выхода большевиков из Предпарламента /7 октября/ в рабочих кругах и среди руководителей большевистской партии росло течение, признававшее немедленное объявление вооруженного восстания – единственным выходом из создавшегося политического положения. Я, в согласии с Зиновьевым и Каменевым /см. их письмо к конференции от 11 октября 1917 г./, но совершенно независимо от них, полагал, что такое объявление восстания будет гибельно для революции, и был против тактики, ведущей к такому объявлению. А так как наш партийный комитет проводил тактику в согласии с политической линией Ц.К., то я, вскоре после выхода большевиков из Предпарламента /а может быть, и ранее – точной даты не помню/, подал в наш партийный комитет заявление, в котором слагал с себя звание члена комитета, исходя из своего несогласия с тактикой вооруженного захвата власти. С момента подачи этого заявление я сошел с политической сцены и, хотя оставаясь рядовым членом организации и выполнял некоторую работу по поручению Комитета, но это было уже, так сказать, движением по инерции. Историческая объективность и политическая честность заставляют меня открыто заявить, что я не только не был участником Октябрьского переворота в Воронеже, но и выступил против него с заявлением, удивительно схожим с известным заявлением Каменева, Рыкова, Милютина, Зиновьева и Ногина в Ц.К. партии от 4 ноября 1917 года. Но упомя-/7/-нутые товарищи ушли только из Ц.К. партии, тогда как я вышел совсем из ее рядов. Мой выход из партии большевиков, состоявшийся вскоре после Октябрьского переворота в Воронеже, был встречен крайне враждебно моими бывшими товарищами по рядам. Меня объявили дезертиром, ренегатом, трусом и т.д. Но разве это дезертирство, но разве это ренегатство, если я не захотел, по своим убеждениям, идти по тому новому пути, на который вступала большевистская партия. Теперь относительно упрека в трусости – упрека, самого оскорбительного для старого подпольного революционера. Прежде всего укажу на той, что мой выход из партии не был явлением, в российском масштабе единичным. Не говоря о др. случаях, укажу только на упомянутый мною выше уход из Ц.К. партии большевиков – Каменева, Рыкова, Милютина, Зиновьева и Ногина, которые писали: «Мы уходим из Ц.К. в момент победы, в момент господства наше партии, потому что не можем смотреть, как политика руководящей группы Ц.К. ведет… к разгрому пролетариата». Неужели все упомянутые цекисты тоже струсили, как и «аз многогрешный». Или, может быть, струсил только я один, как менее политически-устойчивый элемент. В свою защиту должен сказать, что я не был случайным гостем большевистской партии. Укажу здесь на два факта. Моя партийная работа началась в 1896 году в г. Чернигове, где я учился в гимназии, при Киевском союзе борьбы за освобождение рабочего класса. Следовательно, я имею довольно солидный партийный стаж. /8/ В 1905 году я руководил захватом власти в гор. Рославле, Смоленской губ., за что был осужден в 1906 году в гор. Смоленске Московскою Судебною Палатою в арестантские роты с лишением прав состояния. След., я не струсил руководить захватом власти в то время, когда было гораздо меньше шансов, чем в 1917 году, на то, что захваченная власть может быть удержана. Но допустим, что в октябре 1917 года, когда было еще неясно, удержится ли Советская власть, или нет – допустим, что я струсил. Но почему же после того, как Советская власть вышла победительницей в гражданской войне, после того как она получила международное признание, после того. Как она успешно справилась с экономической разрухой страны, после того, как партия начала рости с головокружительной быстротой, перевалив за миллион членов, – почему же после всего этого я не вошел опять в ряды большевистской партии. Неужели я до того сильно перепугался в октябре 1917 год., что до сих пор не оправился от испуга. Теперь последний вопрос: как повлиял мой уход из партии на работу Воронежской большевистской организации. Вслед за меной вышел М.Г. Попов /потом снова вернувшийся/ и еще несколько человек. И.А. Чуев в газете «Путь жизни» заявил, что, хотя он согласен со мною в оценке политического момента, но полагает более правильным оставаться в рядах пролетариата даже тогда, когда он ошибается. Историю делают не массы, а не личности. Поэтому, мой выход из партии не мог иметь влияния на работу Воронежской большевистской организации. Этот мой выход из партии был бы еще менее безболезненным для Воронежской большевистской организации, если /9/ бы мои бывшие товарищи по рядам, вместо того, чтобы обливать меня грязью, по марксистски, т.е. объективно научно, отнеслись бы к рассматриваемому факту… 5 ноября 1927 г. Сергей Турчанинов /10/