Федорова В. И.
РЕВОЛЮЦИЯ 1917 ГОДА И МОДЕРНИЗАЦИЯ РОССИИ/СССР: ДВЕ МОДЕЛИ — ДВА РЕЗУЛЬТАТА
Аннотация: в статье дается сравнительный анализ моделей модернизации в имперской России и СССР, раскрываются их характерные черты и результаты развития.
Ключевые слова: капиталистическая модернизация, советская мобилизационная модель модернизации, капитализм периферийного типа, столыпинская аграрная реформа, «долговая ловушка» периферийных стран, индустриализация, коллективизация, уровень жизни.
Водоразделом в истории Российской империи стали либеральные реформы 1860–1870‑х гг., в результате которых Россия вступила на путь капиталистической модернизации. Однако перестройка продвигалась медленно и мучительно. Промышленность в первые пореформенные десятилетия развивалась преимущественно в форме мелких кустарных и полукустарных предприятий, сохранявших отсталый технический базис. Наиболее динамично развивавшимся сектором являлись железные дороги, протяженность которых в 1866–1875 гг. выросла в 10 раз. Отечественное машиностроение в пореформенный период находилось в зачаточном состоянии. Потребности в машинной технике в основном покрывались за счет импорта. В итоге до конца 1880‑х гг. промышленный капитализм в России топтался на месте, доля страны в мировом промышленном производстве фактически не изменилась, увеличившись с 1,62 % в 1861 г. до 1,88 % к концу 1880‑х гг.
Лишь в конце 1880‑х гг. в промышленном производстве наступает перелом, связанный с изменением топливного баланса в промышленности, позволивший провести масштабную технологическую реконструкцию и резко повысить производительность труда и темпы промышленного роста. Валовое промышленное производство выросло в два раза, а в отраслях группы «А» — в три раза. Доля России в мировом промышленном производстве достигла 5 %. Но главным итогом промышленного подъема 1890‑х гг. стало изменение отраслевой структуры промышленности, возрастание доли отраслей тяжелой промышленности до 40 %, что позволяет говорить о начале индустриализации.
В целом промышленный подъем 1890‑х гг. стал для России вершиной экономического прогресса, до уровня которого в последующие годы уже было не суждено подняться, так как следующий период, 1900–1908 гг., ознаменовался тяжелым кризисом и откатом от достигнутого роста. Промышленный подъем 1909–1914 гг. эту ситуацию особо не изменил, затронув в основном отрасли легкой промышленности и строительства. Темпы промышленного роста в эти годы не достигли темпов 1890‑х гг., в результате к 1914 г. доля России в мировом промышленном производстве выросла с 5 % в конце 1890‑х гг. до 5,3 % [9, с. 47].
Безусловно, прогресс промышленного развития страны в начале ХХ в. нельзя отрицать, но даже высокие темпы промышленного роста не изменили характера ее экономики и не привели к преодолению промышленной отсталости. Уровень производительности труда в промышленности в России был меньше, чем в США — в 9 раз, Англии — 5, Германии — 4, Франции — 3. Хотя по валовым показателям промышленного развития Россия входила в пятерку ведущих стран, но по производству на душу населения занимала 22‑е место, уступая таким далеко не передовым странам, как Япония, Австро-Венгрия, Италия, Испания, Чили, Аргентина, Австралия. /29/
Однако даже этот весьма скромный прогресс в промышленном развитии в начале ХХ в. был достигнут очень дорогой ценой — фактического отказа от суверенитета. Ибо высокие темпы промышленного роста обеспечивались прежде всего за счет иностранного капитала. В 1887–1913 гг. Запад инвестировал в Россию 1 783 млн золотых рублей, а вывозилось 2 326 млн [8, с. 19]. Ежегодно переводилось за границу выплат по процентам и погашениям займов до 500 млн золотых рублей. Вывоз прибыли за границу многократно превышал ее норму в странах Европы. Вместо 4–5 % дивиденда, получаемого у себя на родине, иностранные капиталисты получали в России от 20 до 30 %. Иностранным банкам и компаниям принадлежали ключевые позиции в базовых секторах экономики: банковской сфере, металлургии, горнорудной, нефтяной, угольной промышленности и машиностроении. Иностранные кредиторы, используя различные механизмы монополистического регулирования рынка, реально определяли основные тренды экономического развития, усугубляя сырьевой характер экономики. В годы Первой мировой войны они через ценовой сговор фактически диктовали правительству не только свои условия в экономической, но и в политической сферах. Собственно, втягивание России в блок Антанты и вступление ее в Первую мировую войну, приведшую к краху империи, во многом было определено тем, что основными кредиторами российской власти являлись английские и французские банки.
Одной из причин, сдерживавших промышленный рост страны, являлся агарный кризис, из которого Россия не вышла вплоть до 1917 года. Рост сельскохозяйственного производства обеспечивался за счет экстенсивного развития, тогда как уровень агрикультуры, производительности труда и урожайности оставался крайне низким. На производство 1 пуда зерна в России уходило времени в 20 раз больше, чем в США. Несмотря на то, что Россия занимала 2‑е место по валовому производству зерна и 1‑е по экспорту, по душевому производству она занимала последнее место среди основных его экспортеров. Если в 1913 г. в России было собрано 30,3 пуда зерна на душу населения, то в США — 64,3, Аргентине — 87,4, Канаде — 121 [10, с. 114–116]. А первое место по экспорту держалось в основном за счет того, что сокращалось внутреннее потребление.
Итак, экономическое развитие страны в начале ХХ в. было неустойчивым и противоречивым. Резкие подъемы сменялись затяжными депрессиями и кризисами, в результате которых достижения прежних лет практически нивелировались. По важнейшим показателям народного благосостояния Россия отставала от передовых индустриальных стран. Разрыв в душевых доходах в России по отношению к развитым странам не сокращался, а рос. К тому же распределялись доходы крайне неравномерно: 2,4 % населения страны имели годовой доход свыше 10 тысяч рублей. Из них 2 150 семей — свыше 50 тысяч. В то время как средняя годовая зарплата рабочего в начале ХХ в. составляла 200 рублей; в 1913 г. —
264 рубля. Средний годовой доход на крестьянский двор — 432 рубля, зарплата рядовых служащих колебалась в диапазоне 240–500 рублей [5, с. 655]. Семь десятых общего объема национального дохода присваивала небольшая часть общества, составлявшая не более 5 % населения. Таким образом, в России относительная доля трудящихся в национальном доходе была значительно ниже, чем в развитых странах. /30/
По такому важнейшему показателю благосостояния, как продолжительность жизни, Россия имела самые низкие результаты в Европе: 29–31 год в 1888 г. и 32–34 года — в 1900 г. Тогда как в Англии соответственно 44–47; Франции — 45–48; Германии — 40–43; Италии — 42–43; Швеции — 50–53 [7]. Зато по смертности она опережала даже самые бедные страны Европы. Большую долю в структуре смертности составляли случаи преждевременной смерти, связанные с эпидемиями, голодом, суицидом, производственными травмами, криминалом, войнами, отравлениями. Настоящим бедствием для страны являлась высокая детская смертность. В 1887–1897 гг. умирало 432 ребенка до 5 лет на 1 000, их них до 1 года — 271. Если сравнивать с западноевропейскими странами, то этот показатель там в 3,5 раза был ниже. К концу периода детская смертность в России понижается: в 1913 г. до 38 %. Но даже отдаленно приблизиться к европейским показателям по детской смертности царская Россия при сохранении своей социальной системы не смогла бы.
Высокие людские потери были обусловлены не только общим отставанием экономики, неспособной создать такой совокупный общественный продукт, чтобы обеспечить достаточный прожиточный уровень для каждого, но и тем, что система социальной помощи и социальная политика власти были крайне неэффективными. Систему страхования имели только рабочие казенных заводов и госслужащие. На частных предприятиях и в учреждениях все зависело от «сознательности» хозяина, а так как уровень социальной ответственности российской буржуазии был крайне низок (она еще не вышла из «возраста» первоначального накопления), то на социальный консенсус рассчитывать не приходилось. Органы местного самоуправления (земства, волостные управы, городские думы) делали в плане социальной поддержки населения, что могли, но местные бюджеты по причине общей бедности населения и сами нуждались в помощи со стороны богатых и щедрых. Однако частная благотворительность, учитывая масштабы бедности населения, просто неспособна была бы решить эти проблемы.
Надо было радикально менять налоговую и бюджетную политику государства. Так, в России отсутствовал прогрессивно-подоходный налог. Надо было резко сокращать непроизводительные расходы: военные — 26,7 %; на содержание административно-полицейского аппарата — 6,1 %; Министерство императорского двора — 0,6 % [3, с. 40–42]. Надо было умерить щедрые подачки на «бедность» министрам, царским фаворитам. Отказаться от льготного кредитования помещиков, получивших в 1886–1910 гг. от Дворянского банка льготных ссуд на 1 260 млн безвозвратных ссуд банкам и компаниям, аффилированным с государством (240 млн), пайщиками которых были члены царской семьи и министерские чиновники. И резко увеличивать расходы на социальную сферу и, наконец, ввести всеобщее начальное образование в стране, где три четверти населения было неграмотным. Но поскольку «цена вопроса» была не просто велика, а требовала радикального преобразования всего общественного строя, то решить эту «простенькую» задачку оказались способны только большевики в октябре 1917 года.
Октябрьская революция резко изменила вектор исторического развития страны. Модель, при которой система распределения совокупного общественного продукта основывалась на принципе буржуазного права частной собственности, причудливо сплетенной с пережитками феодально-сословных привилегий, была заменена на распределение по доле трудового участия каждого в общественном производстве. Принцип «каждому по труду», провозглашенный как базовый в социальной политике советского государства, отвечал чаяниям подавляющего большинства трудового населения. Государство сосредоточило в своих руках все экономические и людские ресурсы, минимизировало все непроизводительные издержки, характерные для прежней власти, избавилось от «свободного предпринимательства», перекрыв, таким образом, утечку капиталов за границу в виде счетов в заграничных банках и заграничной недвижимости, трат на предметы роскоши. Монополизировало внешнюю торговлю, отказалось от выплат по царским долгам, справедливо предъявив странам Антанты счет на потери, которые страна понесла в годы Гражданской войны от грабежа бывших союзников. И перешло к плановому ведению хозяйства, которое обеспечило рациональное распределение /31/ и использование всех финансово-экономических, интеллектуальных и культурных ресурсов в интересах всего общества.
Такая политика в научной литературе получила название мобилизационной модели. Ее результатом стал беспрецедентный в мировой истории рывок, который вывел СССР на первое место в промышленном развитии в Европе и на второе в мире после США. Доля страны в мировом промышленном производстве к началу Второй мировой войны выросла по сравнению с 5,3 % в 1913 г. до 14 %. Уже за первую пятилетку валовая продукция в промышленности в три раза превысила уровень 1913 г. Появились новые отрасли промышленности: тракторная, автомобильная, авиационная, станкостроительная, тяжелого и сельскохозяйственного машиностроения. Производство электроэнергии увеличилось к 1940 г. по сравнению с 1913 г. с 2 до 49 млрд кВт [6, с. 202]. Если царская Россия занимала по производству электроэнергии 15‑е место в мире, то СССР вышел на 2-е место, уступая только США. Сократилось и отставание СССР от передовых стран мира по производству промышленной продукции на душу населения. В 1913 г. этот разрыв составлял 5–10 раз, а в 1940 г. — от 1,5 до 4 раз. Если среднегодовые темпы промышленного роста в царской России составляли 6,1 %, то в СССР в годы индустриализации — 15–16 %, а в отдельных отраслях рост достигал 20 %. Валовая продукция всей промышленности по сравнению с 1913 г. выросла в 8,5 раза. Важнейшим итогом индустриализации стало достижение экономической независимости страны: теперь советская экономика практически не зависела от импорта.
Итак, царской России потребовалось более полувека, чтобы занять 5‑е место в мировом промышленном рейтинге. Советская же экономическая модель смогла обеспечить 2‑е место в мире менее чем за 20 лет. При этом стартовые условия для такого ускорения у большевиков были гораздо хуже, чем у царских реформаторов. Ведь к 1917 г. экономика страны обрушилась до показателей периода кризиса 1900–1908 гг., а Гражданская война еще более понизила этот уровень.
Не менее масштабными были изменения в сельском хозяйстве. Главным итогом коллективизации стал переход к современным машинным технологиям и агрикультуре. К 1940 г. в сельском хозяйстве СССР насчитывалось 562 тысячи тракторов, 182 тысячи комбайнов, 228 тысяч грузовых автомобилей [4, с. 37]. Для сравнения: накануне 1917 г. в России числилось 166 тракторов, 0 комбайнов. Более 60 % пашни возделывалось механизированным способом, остальная — конными плугами. Важным фактором роста стала электрификация села. В итоге предвоенные годы отмечены поступательным ростом валовых сборов: в 1913 г. собрали 80,1 млн тонн зерна; в 1934 г. — 89; в 1940 г. — 120,3 [1, с. 384]. Урожайность зерновых выросла с 7,4 до 9,1 ц/га. В 1,8 раза выросло производство товарного хлеба.
Безусловно, форсированный перевод деревни на индустриальные рельсы проходил очень болезненно, породив массу издержек, связанных с чрезмерным администрированием и репрессиями, от которых пострадала не столько кулацкая верхушка, сколько рядовое крестьянство. Однако, сравнивая результаты модернизации сельского хозяйства по столыпинской и советской модели, нельзя не признать, что последняя оказалась более эффективной. Столыпин сделал ставку на единоличное хозяйство, но в экстремальных геоклиматических условиях России, неразвитости транспортной, финансово-кредитной и торговой инфраструктуры, узости внутреннего рынка она себя не оправдала. Десятая часть фермерско-хуторских хозяйств разорилась, не выдержав и первых лет из 20, отведенных самим реформатором. Товарность единоличного крестьянского хозяйства не превышала 20 %. Так что при высоких темпах роста населения, и особенно городского, столыпинские фермеры не прокормили бы Россию. Большевики взяли за основу крупные хозяйства — колхозы и совхозы, товарность которых составляла 47 %. При этом государство, создав МТС, всю тяжесть содержания машинной техники взяло на себя, и это положительно сказалось на себестоимости крестьянской продукции. Во-вторых, через механизм закупочных цен государство оказывало влияние на рыночные цены, способствуя их снижению. Благодаря стабилизации экономической ситуации в деревне уже в 1934 г. было принято решение об отмене карточной системы по хлебу и другим продуктам, в 1935 г. возобновилась свободная продажа сель-/32/-скохозяйственной продукции. В-третьих, большевики использовали привычный для крестьян коллективный уклад жизни и труда, по сути придав традиционной общине новый импульс развития. Это примирило большую часть крестьянства с коллективизацией, тогда как насильственное разрушение общины Столыпиным породило отторжение реформы как инокультурного начала.
Синхронное проведение индустриализации и коллективизации позволило большевикам решить очень важную задачу ликвидации секторальной диспропорции между промышленностью и сельским хозяйством, что явилось одной из причин революционных кризисов 1905 и 1917 годов. Важно и то, что экономические преобразования в годы довоенных пятилеток положили начало выравниванию диспропорций между старыми промышленными центрами и восточными районами страны, служившими аграрно-сырьевой периферией. Все это вместе дало кумулятивный эффект, которого невозможно было добиться при либерально-буржуазной модели модернизации потому, что рыночная модель функционирует, паразитируя на ресурсах периферии, превращая ее в свой сырьевой придаток.
Форсированные темпы модернизации, проводившейся за счет внутренних ресурсов, потребовали напряжения сил от всего общества, но важно то, что этот груз в равной степени был возложен на разные социальные слои. Тогда как в царской России индустриализация осуществлялась за счет внешних займов, но основным источником для покрытия внешней задолженности являлось повышенное налогообложение трудового населения, поэтому все издержки модернизации страны доставались народу, а все преференции — компрадорской буржуазии, крупному дворянству и бюрократии. Разрыв между богатством и бедностью не сокращался, а это не только сужало внутренний рынок и накопления, необходимые для экономики, но и накаляло социально-политическую обстановку, повышая риски для социального взрыва. При советской модели общественное потребление было существенно урезано. В годы первой пятилетки душевые доходы упали по сравнению с 1928 г., но уже во второй пятилетке они начинают расти. Хотя этот рост оказался скромным (в 1938 г. на 22 %), но, учитывая низкий старт жизненного уровня, многим казалось, что «жить стало лучше, жить стало веселее».
Однако социальное самочувствие общества определяется не только «густыми щами», но и социальными смыслами и ценностями. И с этой точки зрения советский человек получил гораздо больше, чем потерял. Он получил такую систему социальной защиты, которой не было ни в одной из передовых стран с высоким уровнем жизни: пенсии, оплачиваемый отпуск, государственную систему здравоохранения и образования, систему охраны материнства и детства, санаторно-курортного отдыха и т. д. При этом расходы на социальные нужды в расчете на душу населения постоянно росли — с 3,14 рубля в 1913 г. до 61,73 рубля в 1932 г. [3, с. 208]. Это не могло не сказаться на улучшении общего жизненного уровня. Резко сократилась смертность населения по сравнению с 1913 г. — с 30,2 до 18,0 в 1940 г. Детская смертность до 1 года упала с 268,6 до 167,3. Продолжительность жизни выросла с 30,5 до 47 лет. В СССР уже до войны была решена проблема ликвидации безграмотности, осуществлен переход к обязательному начальному образованию и начат переход к всеобщему среднему образованию. В советском обществе благодаря увеличившемуся числу социальных лифтов уровень социальной мобильности стал чрезвычайно высок. Перед советским человеком открывались реальные перспективы восхождения по социальной лестнице, и это придавало его самоощущению уверенность и оптимизм.
Ну а как же ГУЛАГ, черные воронки НКВД, депортация народов, спецпереселенцы, то есть цена сталинской модернизации? Она, безусловно, была высока. И все-таки переход к индустриальной модели был неизбежен, через него прошла Западная Европа, и на это у нее ушло несколько веков. Сколько социальных катаклизмов она пережила на этом пути? А это миллионы жертв. Почему-то сторонники эволюционного пути истории упускают из вида, что жертв социальной эволюции может быть гораздо больше, чем в революцию. Если бы модернизация в царской России шла так, как она шла до 1917 года, то жертв было бы не меньше, а больше, учитывая, что динамика смертности была очень вы-/33/-сокой и снижалась медленно. Только от голода погибало ежегодно около миллиона, по полмиллиона в среднем умирало от инфекционных болезней. Таким образом, потери населения только по этим показателям за 1861–1917 гг. составили около 60 млн, да если к этому прибавить потери от войн, травматизма, суицидов и других причин социального характера, то счет уже перевалит за 100 млн.
Октябрьская революция кардинально изменила положение страны в мире. Она перестала быть периферией капиталистического мира. Именно это ее положение сдерживало и деформировало процессы модернизации. Самой болезненной для царской России была так называемая долговая ловушка периферийных стран, при которой промышленный рост осуществлялся за счет внешних заимствований. Он покрывался за счет доходов от сырьевого экспорта. Но когда начинался переход к новому технологическому укладу, а вместе с ним и бегство капитала, ухудшение условий торговли, то это оборачивалось для страны долговой петлей. И в конечном счете все усилия, чтобы догнать страны центра, оказывались тщетными. В целом попытка «ассоциировано-зависимой интеграции» царской России с мировым центром не позволила стране сократить разрыв с конкурентами и легла тяжким бременем на трудящиеся классы. Это вызвало революции 1905–1907 гг. и 1917 г., покончившие не только с подобной моделью модернизации, но и с самим архаичным общественным строем, пытавшимся ее осуществлять. Советская модернизация вывела СССР в лидеры мировой экономики, позволила победить в Великой Отечественной войне, отстоять национальный суверенитет, сохранить народ от уничтожения и по результатам Победы изменить всю международную геополитическую конфигурацию мира, превратившись из региональной державы в мировую.
Источники и литература:
1. Vernadsky G. A history of Russia. New Home Library. New York. 1944.
2. Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1915 г. Пг., 1915.
3. Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. М. — Л., 1933. 278 с.
4. Калабеков И. Г. СССР и страны мира в цифрах. Справочное издание. М., 2016. 295 с.
5. Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало ХХ вв. М., 2010. 909 с.
6. Народное хозяйство СССР за 60 лет. Статистический ежегодник. М., 1977. 367 с.
7. Новосельский С. А. Смертность и продолжительность жизни в России. Петроград, 1916. 208 с.
8. Развитие советской экономики. М.: Соцэкгиз, 1940.
9. Россия 1913. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995. 416 с.
10. Сборник статистико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств. Год девятый. Петроград, 1917. 649 с.
Революция 1917 года: 100 лет спустя. Взгляд из Сибири. Материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 25–26 октября 2017 г. — Красноярск: ООО «Лаборатория развития». С. 29-34.
В сборнике, кстати, много пустословия и просто дури. Понабрали псевдоисториков.
РЕВОЛЮЦИЯ 1917 ГОДА И МОДЕРНИЗАЦИЯ РОССИИ/СССР: ДВЕ МОДЕЛИ — ДВА РЕЗУЛЬТАТА
Аннотация: в статье дается сравнительный анализ моделей модернизации в имперской России и СССР, раскрываются их характерные черты и результаты развития.
Ключевые слова: капиталистическая модернизация, советская мобилизационная модель модернизации, капитализм периферийного типа, столыпинская аграрная реформа, «долговая ловушка» периферийных стран, индустриализация, коллективизация, уровень жизни.
Водоразделом в истории Российской империи стали либеральные реформы 1860–1870‑х гг., в результате которых Россия вступила на путь капиталистической модернизации. Однако перестройка продвигалась медленно и мучительно. Промышленность в первые пореформенные десятилетия развивалась преимущественно в форме мелких кустарных и полукустарных предприятий, сохранявших отсталый технический базис. Наиболее динамично развивавшимся сектором являлись железные дороги, протяженность которых в 1866–1875 гг. выросла в 10 раз. Отечественное машиностроение в пореформенный период находилось в зачаточном состоянии. Потребности в машинной технике в основном покрывались за счет импорта. В итоге до конца 1880‑х гг. промышленный капитализм в России топтался на месте, доля страны в мировом промышленном производстве фактически не изменилась, увеличившись с 1,62 % в 1861 г. до 1,88 % к концу 1880‑х гг.
Лишь в конце 1880‑х гг. в промышленном производстве наступает перелом, связанный с изменением топливного баланса в промышленности, позволивший провести масштабную технологическую реконструкцию и резко повысить производительность труда и темпы промышленного роста. Валовое промышленное производство выросло в два раза, а в отраслях группы «А» — в три раза. Доля России в мировом промышленном производстве достигла 5 %. Но главным итогом промышленного подъема 1890‑х гг. стало изменение отраслевой структуры промышленности, возрастание доли отраслей тяжелой промышленности до 40 %, что позволяет говорить о начале индустриализации.
В целом промышленный подъем 1890‑х гг. стал для России вершиной экономического прогресса, до уровня которого в последующие годы уже было не суждено подняться, так как следующий период, 1900–1908 гг., ознаменовался тяжелым кризисом и откатом от достигнутого роста. Промышленный подъем 1909–1914 гг. эту ситуацию особо не изменил, затронув в основном отрасли легкой промышленности и строительства. Темпы промышленного роста в эти годы не достигли темпов 1890‑х гг., в результате к 1914 г. доля России в мировом промышленном производстве выросла с 5 % в конце 1890‑х гг. до 5,3 % [9, с. 47].
Безусловно, прогресс промышленного развития страны в начале ХХ в. нельзя отрицать, но даже высокие темпы промышленного роста не изменили характера ее экономики и не привели к преодолению промышленной отсталости. Уровень производительности труда в промышленности в России был меньше, чем в США — в 9 раз, Англии — 5, Германии — 4, Франции — 3. Хотя по валовым показателям промышленного развития Россия входила в пятерку ведущих стран, но по производству на душу населения занимала 22‑е место, уступая таким далеко не передовым странам, как Япония, Австро-Венгрия, Италия, Испания, Чили, Аргентина, Австралия. /29/
Однако даже этот весьма скромный прогресс в промышленном развитии в начале ХХ в. был достигнут очень дорогой ценой — фактического отказа от суверенитета. Ибо высокие темпы промышленного роста обеспечивались прежде всего за счет иностранного капитала. В 1887–1913 гг. Запад инвестировал в Россию 1 783 млн золотых рублей, а вывозилось 2 326 млн [8, с. 19]. Ежегодно переводилось за границу выплат по процентам и погашениям займов до 500 млн золотых рублей. Вывоз прибыли за границу многократно превышал ее норму в странах Европы. Вместо 4–5 % дивиденда, получаемого у себя на родине, иностранные капиталисты получали в России от 20 до 30 %. Иностранным банкам и компаниям принадлежали ключевые позиции в базовых секторах экономики: банковской сфере, металлургии, горнорудной, нефтяной, угольной промышленности и машиностроении. Иностранные кредиторы, используя различные механизмы монополистического регулирования рынка, реально определяли основные тренды экономического развития, усугубляя сырьевой характер экономики. В годы Первой мировой войны они через ценовой сговор фактически диктовали правительству не только свои условия в экономической, но и в политической сферах. Собственно, втягивание России в блок Антанты и вступление ее в Первую мировую войну, приведшую к краху империи, во многом было определено тем, что основными кредиторами российской власти являлись английские и французские банки.
Одной из причин, сдерживавших промышленный рост страны, являлся агарный кризис, из которого Россия не вышла вплоть до 1917 года. Рост сельскохозяйственного производства обеспечивался за счет экстенсивного развития, тогда как уровень агрикультуры, производительности труда и урожайности оставался крайне низким. На производство 1 пуда зерна в России уходило времени в 20 раз больше, чем в США. Несмотря на то, что Россия занимала 2‑е место по валовому производству зерна и 1‑е по экспорту, по душевому производству она занимала последнее место среди основных его экспортеров. Если в 1913 г. в России было собрано 30,3 пуда зерна на душу населения, то в США — 64,3, Аргентине — 87,4, Канаде — 121 [10, с. 114–116]. А первое место по экспорту держалось в основном за счет того, что сокращалось внутреннее потребление.
Итак, экономическое развитие страны в начале ХХ в. было неустойчивым и противоречивым. Резкие подъемы сменялись затяжными депрессиями и кризисами, в результате которых достижения прежних лет практически нивелировались. По важнейшим показателям народного благосостояния Россия отставала от передовых индустриальных стран. Разрыв в душевых доходах в России по отношению к развитым странам не сокращался, а рос. К тому же распределялись доходы крайне неравномерно: 2,4 % населения страны имели годовой доход свыше 10 тысяч рублей. Из них 2 150 семей — свыше 50 тысяч. В то время как средняя годовая зарплата рабочего в начале ХХ в. составляла 200 рублей; в 1913 г. —
264 рубля. Средний годовой доход на крестьянский двор — 432 рубля, зарплата рядовых служащих колебалась в диапазоне 240–500 рублей [5, с. 655]. Семь десятых общего объема национального дохода присваивала небольшая часть общества, составлявшая не более 5 % населения. Таким образом, в России относительная доля трудящихся в национальном доходе была значительно ниже, чем в развитых странах. /30/
По такому важнейшему показателю благосостояния, как продолжительность жизни, Россия имела самые низкие результаты в Европе: 29–31 год в 1888 г. и 32–34 года — в 1900 г. Тогда как в Англии соответственно 44–47; Франции — 45–48; Германии — 40–43; Италии — 42–43; Швеции — 50–53 [7]. Зато по смертности она опережала даже самые бедные страны Европы. Большую долю в структуре смертности составляли случаи преждевременной смерти, связанные с эпидемиями, голодом, суицидом, производственными травмами, криминалом, войнами, отравлениями. Настоящим бедствием для страны являлась высокая детская смертность. В 1887–1897 гг. умирало 432 ребенка до 5 лет на 1 000, их них до 1 года — 271. Если сравнивать с западноевропейскими странами, то этот показатель там в 3,5 раза был ниже. К концу периода детская смертность в России понижается: в 1913 г. до 38 %. Но даже отдаленно приблизиться к европейским показателям по детской смертности царская Россия при сохранении своей социальной системы не смогла бы.
Высокие людские потери были обусловлены не только общим отставанием экономики, неспособной создать такой совокупный общественный продукт, чтобы обеспечить достаточный прожиточный уровень для каждого, но и тем, что система социальной помощи и социальная политика власти были крайне неэффективными. Систему страхования имели только рабочие казенных заводов и госслужащие. На частных предприятиях и в учреждениях все зависело от «сознательности» хозяина, а так как уровень социальной ответственности российской буржуазии был крайне низок (она еще не вышла из «возраста» первоначального накопления), то на социальный консенсус рассчитывать не приходилось. Органы местного самоуправления (земства, волостные управы, городские думы) делали в плане социальной поддержки населения, что могли, но местные бюджеты по причине общей бедности населения и сами нуждались в помощи со стороны богатых и щедрых. Однако частная благотворительность, учитывая масштабы бедности населения, просто неспособна была бы решить эти проблемы.
Надо было радикально менять налоговую и бюджетную политику государства. Так, в России отсутствовал прогрессивно-подоходный налог. Надо было резко сокращать непроизводительные расходы: военные — 26,7 %; на содержание административно-полицейского аппарата — 6,1 %; Министерство императорского двора — 0,6 % [3, с. 40–42]. Надо было умерить щедрые подачки на «бедность» министрам, царским фаворитам. Отказаться от льготного кредитования помещиков, получивших в 1886–1910 гг. от Дворянского банка льготных ссуд на 1 260 млн безвозвратных ссуд банкам и компаниям, аффилированным с государством (240 млн), пайщиками которых были члены царской семьи и министерские чиновники. И резко увеличивать расходы на социальную сферу и, наконец, ввести всеобщее начальное образование в стране, где три четверти населения было неграмотным. Но поскольку «цена вопроса» была не просто велика, а требовала радикального преобразования всего общественного строя, то решить эту «простенькую» задачку оказались способны только большевики в октябре 1917 года.
Октябрьская революция резко изменила вектор исторического развития страны. Модель, при которой система распределения совокупного общественного продукта основывалась на принципе буржуазного права частной собственности, причудливо сплетенной с пережитками феодально-сословных привилегий, была заменена на распределение по доле трудового участия каждого в общественном производстве. Принцип «каждому по труду», провозглашенный как базовый в социальной политике советского государства, отвечал чаяниям подавляющего большинства трудового населения. Государство сосредоточило в своих руках все экономические и людские ресурсы, минимизировало все непроизводительные издержки, характерные для прежней власти, избавилось от «свободного предпринимательства», перекрыв, таким образом, утечку капиталов за границу в виде счетов в заграничных банках и заграничной недвижимости, трат на предметы роскоши. Монополизировало внешнюю торговлю, отказалось от выплат по царским долгам, справедливо предъявив странам Антанты счет на потери, которые страна понесла в годы Гражданской войны от грабежа бывших союзников. И перешло к плановому ведению хозяйства, которое обеспечило рациональное распределение /31/ и использование всех финансово-экономических, интеллектуальных и культурных ресурсов в интересах всего общества.
Такая политика в научной литературе получила название мобилизационной модели. Ее результатом стал беспрецедентный в мировой истории рывок, который вывел СССР на первое место в промышленном развитии в Европе и на второе в мире после США. Доля страны в мировом промышленном производстве к началу Второй мировой войны выросла по сравнению с 5,3 % в 1913 г. до 14 %. Уже за первую пятилетку валовая продукция в промышленности в три раза превысила уровень 1913 г. Появились новые отрасли промышленности: тракторная, автомобильная, авиационная, станкостроительная, тяжелого и сельскохозяйственного машиностроения. Производство электроэнергии увеличилось к 1940 г. по сравнению с 1913 г. с 2 до 49 млрд кВт [6, с. 202]. Если царская Россия занимала по производству электроэнергии 15‑е место в мире, то СССР вышел на 2-е место, уступая только США. Сократилось и отставание СССР от передовых стран мира по производству промышленной продукции на душу населения. В 1913 г. этот разрыв составлял 5–10 раз, а в 1940 г. — от 1,5 до 4 раз. Если среднегодовые темпы промышленного роста в царской России составляли 6,1 %, то в СССР в годы индустриализации — 15–16 %, а в отдельных отраслях рост достигал 20 %. Валовая продукция всей промышленности по сравнению с 1913 г. выросла в 8,5 раза. Важнейшим итогом индустриализации стало достижение экономической независимости страны: теперь советская экономика практически не зависела от импорта.
Итак, царской России потребовалось более полувека, чтобы занять 5‑е место в мировом промышленном рейтинге. Советская же экономическая модель смогла обеспечить 2‑е место в мире менее чем за 20 лет. При этом стартовые условия для такого ускорения у большевиков были гораздо хуже, чем у царских реформаторов. Ведь к 1917 г. экономика страны обрушилась до показателей периода кризиса 1900–1908 гг., а Гражданская война еще более понизила этот уровень.
Не менее масштабными были изменения в сельском хозяйстве. Главным итогом коллективизации стал переход к современным машинным технологиям и агрикультуре. К 1940 г. в сельском хозяйстве СССР насчитывалось 562 тысячи тракторов, 182 тысячи комбайнов, 228 тысяч грузовых автомобилей [4, с. 37]. Для сравнения: накануне 1917 г. в России числилось 166 тракторов, 0 комбайнов. Более 60 % пашни возделывалось механизированным способом, остальная — конными плугами. Важным фактором роста стала электрификация села. В итоге предвоенные годы отмечены поступательным ростом валовых сборов: в 1913 г. собрали 80,1 млн тонн зерна; в 1934 г. — 89; в 1940 г. — 120,3 [1, с. 384]. Урожайность зерновых выросла с 7,4 до 9,1 ц/га. В 1,8 раза выросло производство товарного хлеба.
Безусловно, форсированный перевод деревни на индустриальные рельсы проходил очень болезненно, породив массу издержек, связанных с чрезмерным администрированием и репрессиями, от которых пострадала не столько кулацкая верхушка, сколько рядовое крестьянство. Однако, сравнивая результаты модернизации сельского хозяйства по столыпинской и советской модели, нельзя не признать, что последняя оказалась более эффективной. Столыпин сделал ставку на единоличное хозяйство, но в экстремальных геоклиматических условиях России, неразвитости транспортной, финансово-кредитной и торговой инфраструктуры, узости внутреннего рынка она себя не оправдала. Десятая часть фермерско-хуторских хозяйств разорилась, не выдержав и первых лет из 20, отведенных самим реформатором. Товарность единоличного крестьянского хозяйства не превышала 20 %. Так что при высоких темпах роста населения, и особенно городского, столыпинские фермеры не прокормили бы Россию. Большевики взяли за основу крупные хозяйства — колхозы и совхозы, товарность которых составляла 47 %. При этом государство, создав МТС, всю тяжесть содержания машинной техники взяло на себя, и это положительно сказалось на себестоимости крестьянской продукции. Во-вторых, через механизм закупочных цен государство оказывало влияние на рыночные цены, способствуя их снижению. Благодаря стабилизации экономической ситуации в деревне уже в 1934 г. было принято решение об отмене карточной системы по хлебу и другим продуктам, в 1935 г. возобновилась свободная продажа сель-/32/-скохозяйственной продукции. В-третьих, большевики использовали привычный для крестьян коллективный уклад жизни и труда, по сути придав традиционной общине новый импульс развития. Это примирило большую часть крестьянства с коллективизацией, тогда как насильственное разрушение общины Столыпиным породило отторжение реформы как инокультурного начала.
Синхронное проведение индустриализации и коллективизации позволило большевикам решить очень важную задачу ликвидации секторальной диспропорции между промышленностью и сельским хозяйством, что явилось одной из причин революционных кризисов 1905 и 1917 годов. Важно и то, что экономические преобразования в годы довоенных пятилеток положили начало выравниванию диспропорций между старыми промышленными центрами и восточными районами страны, служившими аграрно-сырьевой периферией. Все это вместе дало кумулятивный эффект, которого невозможно было добиться при либерально-буржуазной модели модернизации потому, что рыночная модель функционирует, паразитируя на ресурсах периферии, превращая ее в свой сырьевой придаток.
Форсированные темпы модернизации, проводившейся за счет внутренних ресурсов, потребовали напряжения сил от всего общества, но важно то, что этот груз в равной степени был возложен на разные социальные слои. Тогда как в царской России индустриализация осуществлялась за счет внешних займов, но основным источником для покрытия внешней задолженности являлось повышенное налогообложение трудового населения, поэтому все издержки модернизации страны доставались народу, а все преференции — компрадорской буржуазии, крупному дворянству и бюрократии. Разрыв между богатством и бедностью не сокращался, а это не только сужало внутренний рынок и накопления, необходимые для экономики, но и накаляло социально-политическую обстановку, повышая риски для социального взрыва. При советской модели общественное потребление было существенно урезано. В годы первой пятилетки душевые доходы упали по сравнению с 1928 г., но уже во второй пятилетке они начинают расти. Хотя этот рост оказался скромным (в 1938 г. на 22 %), но, учитывая низкий старт жизненного уровня, многим казалось, что «жить стало лучше, жить стало веселее».
Однако социальное самочувствие общества определяется не только «густыми щами», но и социальными смыслами и ценностями. И с этой точки зрения советский человек получил гораздо больше, чем потерял. Он получил такую систему социальной защиты, которой не было ни в одной из передовых стран с высоким уровнем жизни: пенсии, оплачиваемый отпуск, государственную систему здравоохранения и образования, систему охраны материнства и детства, санаторно-курортного отдыха и т. д. При этом расходы на социальные нужды в расчете на душу населения постоянно росли — с 3,14 рубля в 1913 г. до 61,73 рубля в 1932 г. [3, с. 208]. Это не могло не сказаться на улучшении общего жизненного уровня. Резко сократилась смертность населения по сравнению с 1913 г. — с 30,2 до 18,0 в 1940 г. Детская смертность до 1 года упала с 268,6 до 167,3. Продолжительность жизни выросла с 30,5 до 47 лет. В СССР уже до войны была решена проблема ликвидации безграмотности, осуществлен переход к обязательному начальному образованию и начат переход к всеобщему среднему образованию. В советском обществе благодаря увеличившемуся числу социальных лифтов уровень социальной мобильности стал чрезвычайно высок. Перед советским человеком открывались реальные перспективы восхождения по социальной лестнице, и это придавало его самоощущению уверенность и оптимизм.
Ну а как же ГУЛАГ, черные воронки НКВД, депортация народов, спецпереселенцы, то есть цена сталинской модернизации? Она, безусловно, была высока. И все-таки переход к индустриальной модели был неизбежен, через него прошла Западная Европа, и на это у нее ушло несколько веков. Сколько социальных катаклизмов она пережила на этом пути? А это миллионы жертв. Почему-то сторонники эволюционного пути истории упускают из вида, что жертв социальной эволюции может быть гораздо больше, чем в революцию. Если бы модернизация в царской России шла так, как она шла до 1917 года, то жертв было бы не меньше, а больше, учитывая, что динамика смертности была очень вы-/33/-сокой и снижалась медленно. Только от голода погибало ежегодно около миллиона, по полмиллиона в среднем умирало от инфекционных болезней. Таким образом, потери населения только по этим показателям за 1861–1917 гг. составили около 60 млн, да если к этому прибавить потери от войн, травматизма, суицидов и других причин социального характера, то счет уже перевалит за 100 млн.
Октябрьская революция кардинально изменила положение страны в мире. Она перестала быть периферией капиталистического мира. Именно это ее положение сдерживало и деформировало процессы модернизации. Самой болезненной для царской России была так называемая долговая ловушка периферийных стран, при которой промышленный рост осуществлялся за счет внешних заимствований. Он покрывался за счет доходов от сырьевого экспорта. Но когда начинался переход к новому технологическому укладу, а вместе с ним и бегство капитала, ухудшение условий торговли, то это оборачивалось для страны долговой петлей. И в конечном счете все усилия, чтобы догнать страны центра, оказывались тщетными. В целом попытка «ассоциировано-зависимой интеграции» царской России с мировым центром не позволила стране сократить разрыв с конкурентами и легла тяжким бременем на трудящиеся классы. Это вызвало революции 1905–1907 гг. и 1917 г., покончившие не только с подобной моделью модернизации, но и с самим архаичным общественным строем, пытавшимся ее осуществлять. Советская модернизация вывела СССР в лидеры мировой экономики, позволила победить в Великой Отечественной войне, отстоять национальный суверенитет, сохранить народ от уничтожения и по результатам Победы изменить всю международную геополитическую конфигурацию мира, превратившись из региональной державы в мировую.
Источники и литература:
1. Vernadsky G. A history of Russia. New Home Library. New York. 1944.
2. Ежегодник Министерства финансов. Вып. 1915 г. Пг., 1915.
3. Итоги выполнения первого пятилетнего плана развития народного хозяйства Союза ССР. М. — Л., 1933. 278 с.
4. Калабеков И. Г. СССР и страны мира в цифрах. Справочное издание. М., 2016. 295 с.
5. Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII — начало ХХ вв. М., 2010. 909 с.
6. Народное хозяйство СССР за 60 лет. Статистический ежегодник. М., 1977. 367 с.
7. Новосельский С. А. Смертность и продолжительность жизни в России. Петроград, 1916. 208 с.
8. Развитие советской экономики. М.: Соцэкгиз, 1940.
9. Россия 1913. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995. 416 с.
10. Сборник статистико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств. Год девятый. Петроград, 1917. 649 с.
Революция 1917 года: 100 лет спустя. Взгляд из Сибири. Материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 25–26 октября 2017 г. — Красноярск: ООО «Лаборатория развития». С. 29-34.
В сборнике, кстати, много пустословия и просто дури. Понабрали псевдоисториков.