Андре Марти. Попытка восстания на миноносце "Проте"
АНДРЕ МАРТИ
ВОССТАНИЕ НА ЧЕРНОМ МОРЕ. ГОТОВИМ ЗАХВАТ „ПРОТЕ" [1]
Это было первое волнение во флоте, и оно могло бы иметь крупнейшее значение, если бы затянулось еще на два-три дня.
20 декабря, в полдень, «Проте» ушел из Одессы. На следующий день мы прибыли в Галац на Дунае. С этого времени миноносец выполнял поручения ген. Вертело, поселившегося в Бухаресте и руководившего оттуда военными операциями в южной России с помощью французского посла графа Сент-Олер.
Вместимостью в 850 тонн, способный развить скорость в 26 узлов, этот сильный миноносец лучше всех других судов черноморской эскадры мог выполнить возложенную на него задачу. Командный состав «Проте» состоял из четырех офицеров. Я заведывал машинным отделением. В команде было 80 человек с 8 унтер-офицерами, 4 из которых были механики. Команда состояла за небольшими исключениями из новобранцев или молодых матросов. В революционном отношении они были инертны.
1. Мы публикуем здесь главы из непереведенного еще на русский язык второго тома книги т. Андре Марти. Полностью книга выходит в ГИХЛ.
Я решил начать пропаганду среди машинистов и кочегаров, самого пролетарского элемента во всем флоте. Я организовал для желающих ежедневно час занятий по техническим или общим вопросам. Предметом обсуждения являлся всегда какой-нибудь вопрос прикладной механики управления машинами и обращения с ними. Через два урока я убедил своих учеников ознакомиться с работой моторов Дизеля на заводах. В своем введении к курсу занятий я каждый раз указывал на то, что рабочему классу, без сомнения, самому придется вскоре управлять предприятиями и, следовательно, молодые рабочие должны быть к этому с технической стороны подготовлены.
Занятия велись от половины второго до половины третьего; они настолько всех интересовали, что многие до их окончания не сходили на берег.
Попутно я, по возможности, заводил частные разговоры о возвращении во Францию или о грубости румынских офицеров. Разговор естественным путем переходил на большевиков.
Кроме того, я передавал команде офицерские газеты. Хотя это и были контрреволюционные газеты, но тем не менее они все же сообщали о крупных забастовках, о революционном движении в Германии, Австрии, Венгрии и т. п.
Недоставало, конечно, революционной литературы. К счастью, этот пробел заполняли, до некоторой степени, ежедневные радио из Москвы. Они принимались для сведения командира, но, конечно, и все офицеры знакомились с их содержанием. Споры, которые эти радио возбуждали среди них, подслушивала прислуга, и, таким образом, сведения доходили и до команды. Эти радио оказали большие услуги пропаганде.
Какую позицию следовало занять по отношению к командному составу? Следовало ли вступить с ним в открытую
/31/ борьбу или, наоборот, таиться до последнего мгновения?
Офицеры были «ни рыба, ни мясо»: плохие моряки, безучастные ко всем социальным вопросам. Опасен был только командир. Глубокий лицемер, он заводил беседы с палубными матросами и ловко их «обрабатывал»; таким путем он узнавал все, что творилось на борту. Этот человек, несомненно, обладал талантом шпиона.
Особую ненависть он питал к персоналу, обслуживающему машины. Я не скрывал от него своих взглядов, о которых он все равно узнал бы через своих шпионов. Да и кроме того было ясно, что командир хорошо знает меня. Он никогда не сообщал мне ни одного распоряжения, за исключением тех, которые непосредственно касались обслуживания машин. Начиная с декабря, он ни разу не уведомил меня в момент снятия с якоря о полученном миноносцем назначении. В ноябре, когда я пожаловался, что меня устранили из числа участников поездки в Яссы, где находилось румынское правительство, командир ответил мне полусерьезно, полунасмешливо: «Я же не мог послать туда такого анархиста, как вы».
Поэтому лучше было бороться открыто. Это будило классовое сознание молодых матросов и дискредитировало командный состав. А в поводах недостатка не было: столкновения учащались, с каждым разом принимая все более и более угрожающий характер. Но командир не требовал моего увольнения; он, несомненно, боялся, что скандал и повреждения машин лишат его выгодной для его карьеры разведочной службы у ген. Вертело.
26 декабря мы приняли в Галаце на борт ген. Щербачева, возвращавшегося в деникинскую армию через Новороссийск. Но он не осмелился высадиться, и нам пришлось отвезти его обратно. Его пребывание на борту вместе с двумя добровольческими офицерами и четырьмя французами наглядно показало матросам, что представляли собой добровольцы.
Необходимо было связаться с внешним миром, прежде всего с другими кораблями. Почти на всех судах у меня
завязались дружеские отношения с членами команды на всех ступенях служебной иерархии. К несчастью, та роль которую выполнял наш миноносец, чрезвычайно затрудняла правильные сношения с другими кораблями, которые в свою очередь постоянно меняли место стоянки. Переписка была невозможна. Мне удалось переправить только несколько писем, и я получил на них только один ответ. Я был плохо осведомлен поэтому о настроений команды на больших кораблях.
Сношения с Францией были невозможны, так как мы не получали отпусков. Только два раза нам удалось переправить через отпускных письма Мергейму (Генеральная конфедерация труда), который нам не ответил.
Оставалось только завязать связь с русскими и румынскими большевиками. Сношения с первыми были невозможны, вследствие слишком короткой стоянки нашего миноносца в портах (два-три дня). С румынскими большевиками дело обстояло иначе. Уже в декабре, благодаря небольшому ремонту я завязал отношения с рабочими арсенала. Они голодали, и это пробило лед в наших отношениях. Я приносил им остатки офицерского хлеба, который они завертывали и прятали для своих детей; я приносил им также и папиросы. Под разными предлогами я бывал в арсенале почти каждый день. В общем все рабочие были настроены революционно, глаза их блестели и лица прояснялись, когда я приносил им известия об успехах Красной армии на Украине. Можно сказать, что за короткое время я завязал с ними самые тесные отношения.
Я, со своей стороны, сообщал им все новости, какие знал. Они были им очень полезны, так как румынская цензура не пропускала почти ничего. Я передавал им наши газеты, когда они сообщали какие-нибудь интересные факты. Кроме того, я передавал им устно или письменно московские радио.
В феврале 1919 г. до нас дошел слух об отказе 58-го пехотного полка выступить в подход. Отношения между командой и офицерами стали крайне на-/32/-тянутыми: каждую минуту вспыхивали споры.
13 марта мы перевезли в Одессу одного полковника и одного инженера. Там я услыхал первые известия о херсонской бомбардировке, но они показались мне настолько чудовищными, что я счел их крайне преувеличенными. Вернувшись 15 марта в Галац, я рассказал румынским рабочим об эвакуации союзными войсками Херсона и Николаева; это известие вызвало среди рабочих взрыв радости. 20 марта мы приняли на борт в Браилове ген. Вертело и на следующий день, в 9.30 высадили его в Одессе. Затем мы бросили якорь в тыловой части гавани, рядом с кораблями, бомбардировавшими Херсон: «Мамелюком», «Альголем», «Альтаиром».
Частные разговоры с командами этих кораблей, в особенности «Мамелюка», подтвердили во всех подробностях сообщения радио о херсонских зверствах.
На 11 час. было объявлено прибытие адмирала на борт «Мамелюка». Действительно, в назначенный час главнокомандующий на Черном море вице-адмирал Амет, в сопровождении контр-адмирала Лежей, отдавшего приказ о бомбардировке Херсона, произвел смотр экипажу. Был час окончания работ. Мы вышли из машинного отделения. Командир, который, несомненно, опасался какой-нибудь выходки с нашей стороны, стал рядом с нами у выхода из машинного отделения.
По окончании смотра адмирал Амет произнес короткую приветственную речь, которую закончил словами: «Большевики рассчитывали, что вы уклонитесь от исполнения ваших обязанностей. Вы же доказали им, что вы честные французские моряки! Я поздравляю вас с тем, что вы не поколебались открыть огонь по этим убийцам, во главе которых стоит несколько негодяев».
Я видел, как адмиралы спустились на свой катер и отплыли. Гнев душил меня. Командир лукаво и вкрадчиво обратился ко мне в этот момент: «Не правда ли, как хорошо говорил адмирал?» Провокация была очевидна, но я был готов ко всему и грубо ответил: «Может быть, он говорил и хорошо, но никогда не вовлекайте нас в подобное предприятие,
оно может кончиться плохо для вас». И я повернулся к нему спиной.
Речь адмирала не произвела ожидаемого эффекта. Я слышал вечером, как механики «Мамелюка» упрекали канониров за то, что они стреляли. На «Аль-голе» также вспыхнули споры среди команды, часть которой также упрекала канониров.
Командир «Альголя» капитан Пикар был встревожен этими спорами и пустил в ход подлую выдумку, чтобы возбудить ненависть матросов к большевикам. Он приказал матросам перевернуть ленты на фуражках, так как: «большевики приговорили к смерти весь экипаж за херсонское дело». Этот низкий трюк, однако, не имел никакого успеха.
В три часа ночи мы вышли из Одессы, захватив ген. Вертело, которого отвезли в Констанцу. Я продолжал пропаганду с еще большим пылом, чем раньше. Несколько раз я читал в машинном отделении перехваченные большевистские радио. У некоторых машинистов уже просыпалось классовое сознание. Трое из них задали мне вопрос: «Что такое большевики и чего они, собственно говоря, добиваются?»
3 апреля, как я уже говорил, «Проте» прибыл в Одессу в 5 часов вечера, имея на борту главного интенданта. В половине восьмого мы выехали из Одессы в Севастополь. Но на борту уже ходили слухи об эвакуации города как следствии падения кабинета Клемансо и революции в Париже. Командный состав находился в подавленном настроении. По возвращении в Одессу 5 апреля утром мы были свидетелями разрушения и разграбления, сопровождавших эвакуацию. Офицеры «Проте» принимали участие в ограблении магазинов, и я обнаружил по возвращении, что наш миноносец имел, по меньшей мере, шесть тонн лишней нагрузки: всюду были навалены ящики с табаком, кондитерскими изделиями и дорогими винами. Вечером 5 апреля мы приняли на борт двенадцать старших и младших офицеров главного штаба.
В воскресенье 6 апреля мы покинули Одессу. Высадив наших пассажиров в Рени, мы опять пришли в Галац. /33/ В продолжение трех дней я жил напряженной жизнью. Революция победила в Одессе. Через несколько дней революционная волна, несомненно, перекинется в Бессарабию. Оставалось ждать, захватит ли она и Румынию. Наши пассажиры, офицеры главного штаба, открыто обсуждая инструкции Клемансо о пресловутой «колючей проволоке», говорили о том, что надо «окружить большевиков». «Урок послужит нам на пользу, — заявляли они. — Мы овладеем Днестром, наш флот будет хозяйничать на Черном море и, замкнув наш железный круг Чехословакией, Польшей, балтийскими государствами, Балтийским морем ит. д., мы легко задушим большевизм».
На следующий день я отправился в арсенал. Там уже разнесся слух об эвакуации Одессы. Я принес подтверждение этого слуха. Все рабочие выразили шумную радость. Они уже рассчитывали на скорое прибытие Красной армии и ожидали ее с восторгом.
Было очевидно, что проект «окружения» большевиков являлся зародышем новой и бесконечной войны. Надо было с этим покончить. Единственным средством оставалось восстание. Оно было возможно только в том случае, если бы другие корабли последовали нашему примеру. К несчастью, положение в этом смысле складывалось неблагоприятно.
Если бы даже нам удалось их убедить, они отступили бы при первом же препятствии, а таким препятствием уже явилась бы необходимость пройти мимо кораблей, стоявших в Константинополе. Оставалось одно: захватить «Проте» силою при первом снятии с якоря и отвести его в Одессу. Там его займет Красная гвардия. Матросов, которые не захотят присоединиться, тотчас же отведут на какое-нибудь торговое судно или к французским линиям, оставив в качестве заложников одних офицеров. Мы избавимся, таким образом, от колеблющихся, а отпущенные на свободу пленники явятся одновременно свидетелями восстания и братского отношения пролетарской власти.
«Проте» перешел бы, таким образом, со службы французскому империализму на службу революции. Если бы другие суда последовали нашему примеру, мы могли бы сформировать революционные команды и попытаться вернуться во Францию. Наш приезд явился бы грозным событием.
Организовать это восстание было сравнительно нетрудно. Достаточно было набрать боевую дружину из решительных и убежденных людей.
Перебрав всевозможные комбинации, я решил использовать в качестве организатора квартирмейстера Бадина. Он происходил из семьи тунисских колонистов и был хорошим техником. Его поведение и взгляды с самого начала его службы на «Проте» производили на меня самое благоприятное впечатление. Оставалось выбрать его.
Не теряя времени, я посвятил Бадина в ту часть моего плана, которая касалась захвата «Проте» и отвода его в Одессу. Он одобрил мой план во всех пунктах и согласился составить ударную ячейку, которая бы руководила делом. Я рассчитывал, что с помощью двенадцати товарищей мы легко вовлечем значительное число матросов в заговор и быстро-овладеем кораблем. Было очень легко» разоружить ночью офицеров и командиров и запереть их в каютах.
Единственное, что представляло известную трудность, это было управление кораблем, но так как мы были недалеко от берега, то и не рисковали особенно грубой ошибкой.
В воскресенье 13 апреля Бадина, канонир Дюран и я разработали все детали предстоявшего восстания. Было решено, что наша тройка будет руководить всеми действиями. Я чувствовал полное доверие к Дюрану.
В понедельник утром 14 апреля, как только началась работа, Бадина сообщил мне о своем вступлении в галацкую фракцию социал-демократической партии. «Следовало же, — сказал он мне, — завязать отношения с большевиками». Я попросил его тотчас же уничтожить партийный билет, решив немедленно выяснить дело.
Это было тем более необходимо, что, как я заметил, с 10 час. наш корабль /34/ уже находился под надзором агентов румынской охранки. Проникнуть в арсенал было невозможно: часовые не позволяли к нему приближаться.
Несомненно, здесь крылось какое-то предательство. В тот же вечер я отправился вместе с Бадина в помещение партии. К несчастью, там происходило общее собрание, и зал был переполнен. Публика исключительно рабочая: около 80 человек. Наше появление произвело сенсацию. Благодаря одному рабочему, говорившему по-английски, я мог запросить у комитета объяснение по поводу допущенной им странной неосторожности. Комитет ответил мне, что, захваченный врасплох просьбой Бадина, он не решился отказать ему. Я заставил немедленно вычеркнуть его имя из контрольных списков, назначил тайное свидание на следующий день в городе, и мы немедленно ушли.
Но весть, очевидно, распространилась, так как на следующий день полицейский надзор был усилен. Из французских кораблей в Галаце находились только «Проте», дозорные суда и морская база. В дальнейшем каждый раз, уходя в город, приходилось сбивать со следа шпиков, что, впрочем, было нетрудно. Мы продолжали сношения только с одним румынским товарищем.
Во время двух свиданий, которые я с ним имел, я передал ему ряд ценных документов, французские газеты, писавшие об интервенции, сообщил ему содержание большевистских радио, перехваченных нашим беспроволочным телеграфом. Условились, что мы попытаемся, установить связь с Одессой, находившейся в руках красных. 15-го вечером мы созвали небольшое собрание. Место было выбрано Дюраном. Он привел Бурруйля, матроса без специальности, и офицерского повара Филиатра, выбор которого тогда же показался мне неудачным. Бадина привел двух механиков: Сендрье и Габори. Я ознакомил их, прежде всего, с революционным подъемом во Франции. Затем я подробно описал грандиозную манифестацию перед домом Жореса (7 апреля), о которой только что узнал, и добавил, что, воюя с Россией, мы нарушаем даже буржуазную конституцию. Свою речь я заключил словами, что, при этих условиях, мы имеем право на восстание. Затем последовала короткая дискуссия об организации восстания, во время которой Дюран заявил, что считает ошибкой держать офицеров как заложников, что их следует просто утопить. Филиатр предложил, со своей стороны, отравить офицерский суп, подававшийся в одиннадцать часов. Я предложил отложить практическое обсуждение плана и окончательное формирование боевой дружины на завтра. Затем мы расстались.
В следующую ночь я и Бадина имели второе свидание с румынским товарищем. Я принес ему разные документы и сообщил об усилении полицейской слежки, а также о совещании на борту «Проте» между начальником галацкой румынской охранки и нашим командиром. Мы решили больше не встречаться и установили систему связи.
Приняв обычные предосторожности, чтобы сбить с толку полицию, я ушел от него и вернулся на борт «Проте». В 11 час. 30 мин. я перешел по сходням на миноносец. Я заметил, что шла перекличка экипажа. Едва я ступил на палубу, как ко мне подскочил командир и приказал немедленно спуститься в арестантскую. Я обернулся. Позади меня стояли два офицера с револьверами в руках. Нечего делать. Я спустился.
Меня тотчас же отвели к командиру, который мне сказал: «Я знаю, что вы находитесь в сношениях с большевиками. Вы обвиняетесь в чрезвычайно тяжелом преступлении. Потрудитесь дать разъяснения». Я ответил, подробно развив тезис о праве отказаться от борьбы с русской революцией. Ни слова о деле. Поняв это, командир приказал вывести меня из своего кабинета. В коридоре я встретил Бадина в сопровождении двух вооруженных матросов. Я прошептал ему по-итальянски: «Я ничего не сказал. Карлик (Дюран) нас предал». Меня тотчас же заперли и поставили караул. Бадина отказался от показаний и был заключен в помещении базы. Часовым был отдан приказ стрелять при первой попытке к бегству. /35/
Шпионы
Позднее я постепенно узнал о том, что произошло. Дюран был шпионом. Признаюсь, я этого никак не ожидал (это всегда так бывает). Это не был обыкновенный шпион, добивающийся мелких подачек от офицеров, плетя им разные истории о том, что происходит на борту. Он вел себя, как настоящий провокатор. Лишь только его пригласили участвовать в заговоре (13 апреля), он завел журнал, в котором отмечал все, что узнавал изо дня в день. Он ввел в число заговорщиков двух других шпионов: Бурруйля и Филиатра. Несомненно, предложение убить офицеров, сделанное Дюраном и Филиатром на собрании 15 апреля, было провокационным. Это предложение имело двойную цель: усилить провокацию и отпугнуть колеблющиеся и трусливые элементы. Но 15 апреля утром Бурруйль посвятил канонира Легоф в свою провокаторскую деятельность. Последний сообщил о ней своему другу телеграфисту Бюто, и оба решили помочь делу шпионажа «за партию командира — против партии революции».
Командир, предупрежденный 16 апреля, в 5 часов вечера, Легофом, немедленно отдал приказ вооружиться офицерам и унтер-офицерам и потребовал помощи от морской базы и из крепости. Приняв эти меры, он приказал арестовать всех, чьи имена значились в списках шпионов. Затем он устроил перекличку всему экипажу. Отсутствовали только Марти и Бадина. Командир начал допрос всей команды. «Пусть говорят все, им нечего бояться. Те же, кто будет молчать, дорого за это поплатятся!» Это был публичный призыв к шпионажу. С тех пор на борту воцарился террор.
Запертый в своей узкой каюте, я поспешил уничтожить записки, которые могли скомпрометировать моих товарищей: мне удалось бросить их в Дунай. Я был поражен этим внезапным арестом. Больше всего меня беспокоило положение румынских товарищей, и я изыскивал способы предупредить их об арестах. Мне удалось это сделать на следующий день утром.
Действовать было нелегко: мой арест держался в тайне. Я потребовал, тем не менее, ежедневной получасовой прогулки, установленной законом для всех заключенных. Мне ее разрешили. Благодаря этим прогулкам мне удалось узнать о побеге Бадина и о том, что /36/ партия разузнала о положении на борту «Проте» и подготовляла мой побег.
18 апреля, в 5 час. веч., меня перевезли на автомобиле, разумеется, под вооруженным конвоем в расположенное вне города здание, служившее складом 4-му колониальному полку. Там меня заперли в комнате третьего этажа, в которой были только нары, старый стул и маленький стол. Окна были без стекол. Страшные минуты: я чувствовал повсюду предательство. Конечно, Дюран и Филиатр все рассказали. Но другие? Кто еще был изменником? Кто был арестован? Не пострадали ли партийные товарищи? Тяжелые переживания, длившиеся целых два дня, когда ум, непрерывно работая, строит самые сложные планы, чтобы узнать правду и снестись с внешним миром.
Меня сторожили двое часовых. Через десять минут после того как меня заперли, дверь открылась и вошли человек десять солдат; им интересно было узнать историю моего ареста, и пока часовой караулил, они сочувственно слушали меня. Незабвенные минуты! В тот момент, когда я чувствовал себя совершенно одиноким, мои сторожа пришли брататься со мной. Вот в чем непобедимая сила революции! Передо мной снова блеснула надежда на успех. Мы решили предупредить партию. /37/
В 11 час. через приоткрытую дверь два солдата сообщили мне, что недоверчивые румынские товарищи отказались от всяких разговоров с ними. Мы условились действовать иначе. Но на следующий день, 19-го, в 8 час, караул приняла рота мальгашей [1]. С тех пор надзор стал гораздо строже. На лестнице всю ночь дежурил небольшой вооруженный отряд. В уборную меня провожали 6 мальгашей с примкнутыми к винтовкам штыками. Все-таки мне удалось переправить два письма в партию: точное сообщение о том, что произошло; предположение о создавшемся положении и советы действовать крайне осторожно. На следующий день, 20-го, утром меня уведомили о получении писем. Я почувствовали огромную, не поддающуюся описанию радость.
1. Туземцы о-ва Мадагаскара.
Мальгашский капрал сам приносил мне пищу. И все же, несмотря на все эти предосторожности, меня не удалось совершенно изолировать. Я постоянно виделся с верными товарищами из 4-го колониального полка, которые беспрестанно бродили по двору.
Утром в воскресенье они сообщили мне, что в городе ходят слухи о восстании во флоте. Но ничего определенного неизвестно. Я считал, тем не менее, что на всякий случай следует помешать отплытию «Проте». Я попросил товарищей предупредить нескольких верных матросов «Проте», что следует задержать его отъезд и что я передам им соответствующие инструкции. Я выбрал посредником механика Бредийара, на которого, как мне казалось, можно было рассчитывать.
Все шло очень хорошо.
В 6 час. веч. подпоручик батальона мальгашей ошел в камеру в сопровождении вооруженного пикета. Он приказал тщательно обыскать комнату, что и было сделано очень быстро. Затем пришла моя очередь, и мне пришлось раздеться донага. Я не понял причины обыска и ждал событий.
На следующий день я получил приказ спуститься во двор. 8 мальгашей были выстроены в ряд, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Подпоручик приказал зарядить винтовки и предложил мне убедиться в этом. Затем меня окружили, скрестили штыки, и мы пошли. Подпоручик следовал в десяти шагах позади. Рядом со мной шел капрал мальгаш с револьвером в руке. Приказ стрелять при первой попытке к бегству.
Меня привели к гавани и снова водворили на «Проте», заключив в прежнюю каюту, расположенную за капитанским мостиком.
Только много позднее я узнал, в чем было дело. Бредийар оказался низким предателем и передал мою записку командиру.
Каюта, в которую я был заключен, представляла собою железный ящик в 21/2 метра длины, 1 метр ширины и 2 метра высоты. Из этого ящика было прекрасно слышно все, что происходило в этой части корабля. На мостике дежурили двое: рулевой Геллевик и канонир Легоф, который должен был меня караулить. Я услышал очень ясно, как Геллевик сказал Легофу: «Хорошо было бы всадить ему пулю в лоб и сказать, что он пытался бежать». Через несколько минут пришел мичман Деррьян посмотреть, что я делаю. Я передал ему слова Геллевика. Этот дворянчик ответил мне: «Хорошо сделали бы». Совет Геллевика исходил, по-видимому, от господ офицеров. Позднее я узнал, что при донесении о моем аресте капитан 2-го ранга Робер, командующий эскадрильей, заявил: «Если на «Проте» найдется офицер, сознающий свой долг, он поймет, что должен сделать».
В 9 час. «Проте» быстрым ходом спустился по Дунаю. На рассвете 23-го мы бросили якорь. В 9 час. 30 мин. ко мне явился вооруженный офицер. Меня посадили в паровой катер между четырьмя матросами и унтер-офицером с револьверами в руках и перевезли на адмиральский крейсер «Вальдек-Руссо». С мостика на корме, на который я вышел, я увидел в полумиле от нас Одессу. На всех зданиях развевались красные флаги: свобода была так близка. Капитан морской пехоты (начальник /38/ судовой полиции) ожидал меня. «Вы говорите по-французски?» — спросил он (ему объявили, что я опасный большевик, и он принял меня за русского). Затем меня строго обыскали и заперли в каюту на кормовой части бакборта, под надзором вооруженного часового. На этот раз меня держали крепко.
Прежде чем перейти к дальнейшему повествованию, я должен отметить допущенные нами ошибки.
Главная ошибка заключалась в том, что все наше выступление рассматривалось как «путч», акт насилия со стороны меньшинства.
Вместо того чтобы спешно формировать группу террористов, я должен был бы образовать после 18 декабря нелегальную ячейку из трех или четырех верных людей. Для этого каждого из них следовало хорошо подготовить, что было вполне возможно в течение зимних месяцев. Вокруг этой ячейки я мог легко сгруппировать от 20 до 25 сочувствующих. Кроме того, надо было организовать после нашего прибытия в Галац прочную нелегальную и непрерывную связь с румынской партией; надо было попытаться войти в сношения в Одессе и Севастополе с большевиками, которым мы, со своей стороны, могли оказать большие услуги, укрепив их связь между собой, а также и с румынскими и бессарабскими товарищами.
Немедленно после снятия с якоря, после эвакуации Одессы, следовало захватить корабль и перейти на сторону революции. Отъезд в Севастополь был, несомненно, назначен на 18 или 19 апреля (командир держал это в секрете). Мы очутились бы там в разгаре восстания всей эскадры. Революционно организованные и решившиеся итти до конца, мы сыграли бы значительную роль.
Необходимо добавить, что, если бы французская коммунистическая партия имела свои нелегальные разветвления во флоте, которыми бы она руководила, работа революционной организации и ее результаты были бы совершенно иными.
У меня не хватало знания ленинизма, тактики и методов подпольной революционной борьбы.
А во Франции у нас не было великой пролетарской революционной партии.
Борьба классов. 1931. №2. С. 31-39.
ВОССТАНИЕ НА ЧЕРНОМ МОРЕ. ГОТОВИМ ЗАХВАТ „ПРОТЕ" [1]
Это было первое волнение во флоте, и оно могло бы иметь крупнейшее значение, если бы затянулось еще на два-три дня.
20 декабря, в полдень, «Проте» ушел из Одессы. На следующий день мы прибыли в Галац на Дунае. С этого времени миноносец выполнял поручения ген. Вертело, поселившегося в Бухаресте и руководившего оттуда военными операциями в южной России с помощью французского посла графа Сент-Олер.
Вместимостью в 850 тонн, способный развить скорость в 26 узлов, этот сильный миноносец лучше всех других судов черноморской эскадры мог выполнить возложенную на него задачу. Командный состав «Проте» состоял из четырех офицеров. Я заведывал машинным отделением. В команде было 80 человек с 8 унтер-офицерами, 4 из которых были механики. Команда состояла за небольшими исключениями из новобранцев или молодых матросов. В революционном отношении они были инертны.
1. Мы публикуем здесь главы из непереведенного еще на русский язык второго тома книги т. Андре Марти. Полностью книга выходит в ГИХЛ.
Я решил начать пропаганду среди машинистов и кочегаров, самого пролетарского элемента во всем флоте. Я организовал для желающих ежедневно час занятий по техническим или общим вопросам. Предметом обсуждения являлся всегда какой-нибудь вопрос прикладной механики управления машинами и обращения с ними. Через два урока я убедил своих учеников ознакомиться с работой моторов Дизеля на заводах. В своем введении к курсу занятий я каждый раз указывал на то, что рабочему классу, без сомнения, самому придется вскоре управлять предприятиями и, следовательно, молодые рабочие должны быть к этому с технической стороны подготовлены.
Занятия велись от половины второго до половины третьего; они настолько всех интересовали, что многие до их окончания не сходили на берег.
Попутно я, по возможности, заводил частные разговоры о возвращении во Францию или о грубости румынских офицеров. Разговор естественным путем переходил на большевиков.
Кроме того, я передавал команде офицерские газеты. Хотя это и были контрреволюционные газеты, но тем не менее они все же сообщали о крупных забастовках, о революционном движении в Германии, Австрии, Венгрии и т. п.
Недоставало, конечно, революционной литературы. К счастью, этот пробел заполняли, до некоторой степени, ежедневные радио из Москвы. Они принимались для сведения командира, но, конечно, и все офицеры знакомились с их содержанием. Споры, которые эти радио возбуждали среди них, подслушивала прислуга, и, таким образом, сведения доходили и до команды. Эти радио оказали большие услуги пропаганде.
Какую позицию следовало занять по отношению к командному составу? Следовало ли вступить с ним в открытую
/31/ борьбу или, наоборот, таиться до последнего мгновения?
Офицеры были «ни рыба, ни мясо»: плохие моряки, безучастные ко всем социальным вопросам. Опасен был только командир. Глубокий лицемер, он заводил беседы с палубными матросами и ловко их «обрабатывал»; таким путем он узнавал все, что творилось на борту. Этот человек, несомненно, обладал талантом шпиона.
Особую ненависть он питал к персоналу, обслуживающему машины. Я не скрывал от него своих взглядов, о которых он все равно узнал бы через своих шпионов. Да и кроме того было ясно, что командир хорошо знает меня. Он никогда не сообщал мне ни одного распоряжения, за исключением тех, которые непосредственно касались обслуживания машин. Начиная с декабря, он ни разу не уведомил меня в момент снятия с якоря о полученном миноносцем назначении. В ноябре, когда я пожаловался, что меня устранили из числа участников поездки в Яссы, где находилось румынское правительство, командир ответил мне полусерьезно, полунасмешливо: «Я же не мог послать туда такого анархиста, как вы».
Поэтому лучше было бороться открыто. Это будило классовое сознание молодых матросов и дискредитировало командный состав. А в поводах недостатка не было: столкновения учащались, с каждым разом принимая все более и более угрожающий характер. Но командир не требовал моего увольнения; он, несомненно, боялся, что скандал и повреждения машин лишат его выгодной для его карьеры разведочной службы у ген. Вертело.
26 декабря мы приняли в Галаце на борт ген. Щербачева, возвращавшегося в деникинскую армию через Новороссийск. Но он не осмелился высадиться, и нам пришлось отвезти его обратно. Его пребывание на борту вместе с двумя добровольческими офицерами и четырьмя французами наглядно показало матросам, что представляли собой добровольцы.
Необходимо было связаться с внешним миром, прежде всего с другими кораблями. Почти на всех судах у меня
завязались дружеские отношения с членами команды на всех ступенях служебной иерархии. К несчастью, та роль которую выполнял наш миноносец, чрезвычайно затрудняла правильные сношения с другими кораблями, которые в свою очередь постоянно меняли место стоянки. Переписка была невозможна. Мне удалось переправить только несколько писем, и я получил на них только один ответ. Я был плохо осведомлен поэтому о настроений команды на больших кораблях.
Сношения с Францией были невозможны, так как мы не получали отпусков. Только два раза нам удалось переправить через отпускных письма Мергейму (Генеральная конфедерация труда), который нам не ответил.
Оставалось только завязать связь с русскими и румынскими большевиками. Сношения с первыми были невозможны, вследствие слишком короткой стоянки нашего миноносца в портах (два-три дня). С румынскими большевиками дело обстояло иначе. Уже в декабре, благодаря небольшому ремонту я завязал отношения с рабочими арсенала. Они голодали, и это пробило лед в наших отношениях. Я приносил им остатки офицерского хлеба, который они завертывали и прятали для своих детей; я приносил им также и папиросы. Под разными предлогами я бывал в арсенале почти каждый день. В общем все рабочие были настроены революционно, глаза их блестели и лица прояснялись, когда я приносил им известия об успехах Красной армии на Украине. Можно сказать, что за короткое время я завязал с ними самые тесные отношения.
Я, со своей стороны, сообщал им все новости, какие знал. Они были им очень полезны, так как румынская цензура не пропускала почти ничего. Я передавал им наши газеты, когда они сообщали какие-нибудь интересные факты. Кроме того, я передавал им устно или письменно московские радио.
В феврале 1919 г. до нас дошел слух об отказе 58-го пехотного полка выступить в подход. Отношения между командой и офицерами стали крайне на-/32/-тянутыми: каждую минуту вспыхивали споры.
13 марта мы перевезли в Одессу одного полковника и одного инженера. Там я услыхал первые известия о херсонской бомбардировке, но они показались мне настолько чудовищными, что я счел их крайне преувеличенными. Вернувшись 15 марта в Галац, я рассказал румынским рабочим об эвакуации союзными войсками Херсона и Николаева; это известие вызвало среди рабочих взрыв радости. 20 марта мы приняли на борт в Браилове ген. Вертело и на следующий день, в 9.30 высадили его в Одессе. Затем мы бросили якорь в тыловой части гавани, рядом с кораблями, бомбардировавшими Херсон: «Мамелюком», «Альголем», «Альтаиром».
Частные разговоры с командами этих кораблей, в особенности «Мамелюка», подтвердили во всех подробностях сообщения радио о херсонских зверствах.
На 11 час. было объявлено прибытие адмирала на борт «Мамелюка». Действительно, в назначенный час главнокомандующий на Черном море вице-адмирал Амет, в сопровождении контр-адмирала Лежей, отдавшего приказ о бомбардировке Херсона, произвел смотр экипажу. Был час окончания работ. Мы вышли из машинного отделения. Командир, который, несомненно, опасался какой-нибудь выходки с нашей стороны, стал рядом с нами у выхода из машинного отделения.
По окончании смотра адмирал Амет произнес короткую приветственную речь, которую закончил словами: «Большевики рассчитывали, что вы уклонитесь от исполнения ваших обязанностей. Вы же доказали им, что вы честные французские моряки! Я поздравляю вас с тем, что вы не поколебались открыть огонь по этим убийцам, во главе которых стоит несколько негодяев».
Я видел, как адмиралы спустились на свой катер и отплыли. Гнев душил меня. Командир лукаво и вкрадчиво обратился ко мне в этот момент: «Не правда ли, как хорошо говорил адмирал?» Провокация была очевидна, но я был готов ко всему и грубо ответил: «Может быть, он говорил и хорошо, но никогда не вовлекайте нас в подобное предприятие,
оно может кончиться плохо для вас». И я повернулся к нему спиной.
Речь адмирала не произвела ожидаемого эффекта. Я слышал вечером, как механики «Мамелюка» упрекали канониров за то, что они стреляли. На «Аль-голе» также вспыхнули споры среди команды, часть которой также упрекала канониров.
Командир «Альголя» капитан Пикар был встревожен этими спорами и пустил в ход подлую выдумку, чтобы возбудить ненависть матросов к большевикам. Он приказал матросам перевернуть ленты на фуражках, так как: «большевики приговорили к смерти весь экипаж за херсонское дело». Этот низкий трюк, однако, не имел никакого успеха.
В три часа ночи мы вышли из Одессы, захватив ген. Вертело, которого отвезли в Констанцу. Я продолжал пропаганду с еще большим пылом, чем раньше. Несколько раз я читал в машинном отделении перехваченные большевистские радио. У некоторых машинистов уже просыпалось классовое сознание. Трое из них задали мне вопрос: «Что такое большевики и чего они, собственно говоря, добиваются?»
3 апреля, как я уже говорил, «Проте» прибыл в Одессу в 5 часов вечера, имея на борту главного интенданта. В половине восьмого мы выехали из Одессы в Севастополь. Но на борту уже ходили слухи об эвакуации города как следствии падения кабинета Клемансо и революции в Париже. Командный состав находился в подавленном настроении. По возвращении в Одессу 5 апреля утром мы были свидетелями разрушения и разграбления, сопровождавших эвакуацию. Офицеры «Проте» принимали участие в ограблении магазинов, и я обнаружил по возвращении, что наш миноносец имел, по меньшей мере, шесть тонн лишней нагрузки: всюду были навалены ящики с табаком, кондитерскими изделиями и дорогими винами. Вечером 5 апреля мы приняли на борт двенадцать старших и младших офицеров главного штаба.
В воскресенье 6 апреля мы покинули Одессу. Высадив наших пассажиров в Рени, мы опять пришли в Галац. /33/ В продолжение трех дней я жил напряженной жизнью. Революция победила в Одессе. Через несколько дней революционная волна, несомненно, перекинется в Бессарабию. Оставалось ждать, захватит ли она и Румынию. Наши пассажиры, офицеры главного штаба, открыто обсуждая инструкции Клемансо о пресловутой «колючей проволоке», говорили о том, что надо «окружить большевиков». «Урок послужит нам на пользу, — заявляли они. — Мы овладеем Днестром, наш флот будет хозяйничать на Черном море и, замкнув наш железный круг Чехословакией, Польшей, балтийскими государствами, Балтийским морем ит. д., мы легко задушим большевизм».
На следующий день я отправился в арсенал. Там уже разнесся слух об эвакуации Одессы. Я принес подтверждение этого слуха. Все рабочие выразили шумную радость. Они уже рассчитывали на скорое прибытие Красной армии и ожидали ее с восторгом.
Было очевидно, что проект «окружения» большевиков являлся зародышем новой и бесконечной войны. Надо было с этим покончить. Единственным средством оставалось восстание. Оно было возможно только в том случае, если бы другие корабли последовали нашему примеру. К несчастью, положение в этом смысле складывалось неблагоприятно.
Если бы даже нам удалось их убедить, они отступили бы при первом же препятствии, а таким препятствием уже явилась бы необходимость пройти мимо кораблей, стоявших в Константинополе. Оставалось одно: захватить «Проте» силою при первом снятии с якоря и отвести его в Одессу. Там его займет Красная гвардия. Матросов, которые не захотят присоединиться, тотчас же отведут на какое-нибудь торговое судно или к французским линиям, оставив в качестве заложников одних офицеров. Мы избавимся, таким образом, от колеблющихся, а отпущенные на свободу пленники явятся одновременно свидетелями восстания и братского отношения пролетарской власти.
«Проте» перешел бы, таким образом, со службы французскому империализму на службу революции. Если бы другие суда последовали нашему примеру, мы могли бы сформировать революционные команды и попытаться вернуться во Францию. Наш приезд явился бы грозным событием.
Организовать это восстание было сравнительно нетрудно. Достаточно было набрать боевую дружину из решительных и убежденных людей.
Перебрав всевозможные комбинации, я решил использовать в качестве организатора квартирмейстера Бадина. Он происходил из семьи тунисских колонистов и был хорошим техником. Его поведение и взгляды с самого начала его службы на «Проте» производили на меня самое благоприятное впечатление. Оставалось выбрать его.
Не теряя времени, я посвятил Бадина в ту часть моего плана, которая касалась захвата «Проте» и отвода его в Одессу. Он одобрил мой план во всех пунктах и согласился составить ударную ячейку, которая бы руководила делом. Я рассчитывал, что с помощью двенадцати товарищей мы легко вовлечем значительное число матросов в заговор и быстро-овладеем кораблем. Было очень легко» разоружить ночью офицеров и командиров и запереть их в каютах.
Единственное, что представляло известную трудность, это было управление кораблем, но так как мы были недалеко от берега, то и не рисковали особенно грубой ошибкой.
В воскресенье 13 апреля Бадина, канонир Дюран и я разработали все детали предстоявшего восстания. Было решено, что наша тройка будет руководить всеми действиями. Я чувствовал полное доверие к Дюрану.
В понедельник утром 14 апреля, как только началась работа, Бадина сообщил мне о своем вступлении в галацкую фракцию социал-демократической партии. «Следовало же, — сказал он мне, — завязать отношения с большевиками». Я попросил его тотчас же уничтожить партийный билет, решив немедленно выяснить дело.
Это было тем более необходимо, что, как я заметил, с 10 час. наш корабль /34/ уже находился под надзором агентов румынской охранки. Проникнуть в арсенал было невозможно: часовые не позволяли к нему приближаться.
Несомненно, здесь крылось какое-то предательство. В тот же вечер я отправился вместе с Бадина в помещение партии. К несчастью, там происходило общее собрание, и зал был переполнен. Публика исключительно рабочая: около 80 человек. Наше появление произвело сенсацию. Благодаря одному рабочему, говорившему по-английски, я мог запросить у комитета объяснение по поводу допущенной им странной неосторожности. Комитет ответил мне, что, захваченный врасплох просьбой Бадина, он не решился отказать ему. Я заставил немедленно вычеркнуть его имя из контрольных списков, назначил тайное свидание на следующий день в городе, и мы немедленно ушли.
Но весть, очевидно, распространилась, так как на следующий день полицейский надзор был усилен. Из французских кораблей в Галаце находились только «Проте», дозорные суда и морская база. В дальнейшем каждый раз, уходя в город, приходилось сбивать со следа шпиков, что, впрочем, было нетрудно. Мы продолжали сношения только с одним румынским товарищем.
Во время двух свиданий, которые я с ним имел, я передал ему ряд ценных документов, французские газеты, писавшие об интервенции, сообщил ему содержание большевистских радио, перехваченных нашим беспроволочным телеграфом. Условились, что мы попытаемся, установить связь с Одессой, находившейся в руках красных. 15-го вечером мы созвали небольшое собрание. Место было выбрано Дюраном. Он привел Бурруйля, матроса без специальности, и офицерского повара Филиатра, выбор которого тогда же показался мне неудачным. Бадина привел двух механиков: Сендрье и Габори. Я ознакомил их, прежде всего, с революционным подъемом во Франции. Затем я подробно описал грандиозную манифестацию перед домом Жореса (7 апреля), о которой только что узнал, и добавил, что, воюя с Россией, мы нарушаем даже буржуазную конституцию. Свою речь я заключил словами, что, при этих условиях, мы имеем право на восстание. Затем последовала короткая дискуссия об организации восстания, во время которой Дюран заявил, что считает ошибкой держать офицеров как заложников, что их следует просто утопить. Филиатр предложил, со своей стороны, отравить офицерский суп, подававшийся в одиннадцать часов. Я предложил отложить практическое обсуждение плана и окончательное формирование боевой дружины на завтра. Затем мы расстались.
В следующую ночь я и Бадина имели второе свидание с румынским товарищем. Я принес ему разные документы и сообщил об усилении полицейской слежки, а также о совещании на борту «Проте» между начальником галацкой румынской охранки и нашим командиром. Мы решили больше не встречаться и установили систему связи.
Приняв обычные предосторожности, чтобы сбить с толку полицию, я ушел от него и вернулся на борт «Проте». В 11 час. 30 мин. я перешел по сходням на миноносец. Я заметил, что шла перекличка экипажа. Едва я ступил на палубу, как ко мне подскочил командир и приказал немедленно спуститься в арестантскую. Я обернулся. Позади меня стояли два офицера с револьверами в руках. Нечего делать. Я спустился.
Меня тотчас же отвели к командиру, который мне сказал: «Я знаю, что вы находитесь в сношениях с большевиками. Вы обвиняетесь в чрезвычайно тяжелом преступлении. Потрудитесь дать разъяснения». Я ответил, подробно развив тезис о праве отказаться от борьбы с русской революцией. Ни слова о деле. Поняв это, командир приказал вывести меня из своего кабинета. В коридоре я встретил Бадина в сопровождении двух вооруженных матросов. Я прошептал ему по-итальянски: «Я ничего не сказал. Карлик (Дюран) нас предал». Меня тотчас же заперли и поставили караул. Бадина отказался от показаний и был заключен в помещении базы. Часовым был отдан приказ стрелять при первой попытке к бегству. /35/
Шпионы
Позднее я постепенно узнал о том, что произошло. Дюран был шпионом. Признаюсь, я этого никак не ожидал (это всегда так бывает). Это не был обыкновенный шпион, добивающийся мелких подачек от офицеров, плетя им разные истории о том, что происходит на борту. Он вел себя, как настоящий провокатор. Лишь только его пригласили участвовать в заговоре (13 апреля), он завел журнал, в котором отмечал все, что узнавал изо дня в день. Он ввел в число заговорщиков двух других шпионов: Бурруйля и Филиатра. Несомненно, предложение убить офицеров, сделанное Дюраном и Филиатром на собрании 15 апреля, было провокационным. Это предложение имело двойную цель: усилить провокацию и отпугнуть колеблющиеся и трусливые элементы. Но 15 апреля утром Бурруйль посвятил канонира Легоф в свою провокаторскую деятельность. Последний сообщил о ней своему другу телеграфисту Бюто, и оба решили помочь делу шпионажа «за партию командира — против партии революции».
Командир, предупрежденный 16 апреля, в 5 часов вечера, Легофом, немедленно отдал приказ вооружиться офицерам и унтер-офицерам и потребовал помощи от морской базы и из крепости. Приняв эти меры, он приказал арестовать всех, чьи имена значились в списках шпионов. Затем он устроил перекличку всему экипажу. Отсутствовали только Марти и Бадина. Командир начал допрос всей команды. «Пусть говорят все, им нечего бояться. Те же, кто будет молчать, дорого за это поплатятся!» Это был публичный призыв к шпионажу. С тех пор на борту воцарился террор.
Запертый в своей узкой каюте, я поспешил уничтожить записки, которые могли скомпрометировать моих товарищей: мне удалось бросить их в Дунай. Я был поражен этим внезапным арестом. Больше всего меня беспокоило положение румынских товарищей, и я изыскивал способы предупредить их об арестах. Мне удалось это сделать на следующий день утром.
Действовать было нелегко: мой арест держался в тайне. Я потребовал, тем не менее, ежедневной получасовой прогулки, установленной законом для всех заключенных. Мне ее разрешили. Благодаря этим прогулкам мне удалось узнать о побеге Бадина и о том, что /36/ партия разузнала о положении на борту «Проте» и подготовляла мой побег.
18 апреля, в 5 час. веч., меня перевезли на автомобиле, разумеется, под вооруженным конвоем в расположенное вне города здание, служившее складом 4-му колониальному полку. Там меня заперли в комнате третьего этажа, в которой были только нары, старый стул и маленький стол. Окна были без стекол. Страшные минуты: я чувствовал повсюду предательство. Конечно, Дюран и Филиатр все рассказали. Но другие? Кто еще был изменником? Кто был арестован? Не пострадали ли партийные товарищи? Тяжелые переживания, длившиеся целых два дня, когда ум, непрерывно работая, строит самые сложные планы, чтобы узнать правду и снестись с внешним миром.
Меня сторожили двое часовых. Через десять минут после того как меня заперли, дверь открылась и вошли человек десять солдат; им интересно было узнать историю моего ареста, и пока часовой караулил, они сочувственно слушали меня. Незабвенные минуты! В тот момент, когда я чувствовал себя совершенно одиноким, мои сторожа пришли брататься со мной. Вот в чем непобедимая сила революции! Передо мной снова блеснула надежда на успех. Мы решили предупредить партию. /37/
В 11 час. через приоткрытую дверь два солдата сообщили мне, что недоверчивые румынские товарищи отказались от всяких разговоров с ними. Мы условились действовать иначе. Но на следующий день, 19-го, в 8 час, караул приняла рота мальгашей [1]. С тех пор надзор стал гораздо строже. На лестнице всю ночь дежурил небольшой вооруженный отряд. В уборную меня провожали 6 мальгашей с примкнутыми к винтовкам штыками. Все-таки мне удалось переправить два письма в партию: точное сообщение о том, что произошло; предположение о создавшемся положении и советы действовать крайне осторожно. На следующий день, 20-го, утром меня уведомили о получении писем. Я почувствовали огромную, не поддающуюся описанию радость.
1. Туземцы о-ва Мадагаскара.
Мальгашский капрал сам приносил мне пищу. И все же, несмотря на все эти предосторожности, меня не удалось совершенно изолировать. Я постоянно виделся с верными товарищами из 4-го колониального полка, которые беспрестанно бродили по двору.
Утром в воскресенье они сообщили мне, что в городе ходят слухи о восстании во флоте. Но ничего определенного неизвестно. Я считал, тем не менее, что на всякий случай следует помешать отплытию «Проте». Я попросил товарищей предупредить нескольких верных матросов «Проте», что следует задержать его отъезд и что я передам им соответствующие инструкции. Я выбрал посредником механика Бредийара, на которого, как мне казалось, можно было рассчитывать.
Все шло очень хорошо.
В 6 час. веч. подпоручик батальона мальгашей ошел в камеру в сопровождении вооруженного пикета. Он приказал тщательно обыскать комнату, что и было сделано очень быстро. Затем пришла моя очередь, и мне пришлось раздеться донага. Я не понял причины обыска и ждал событий.
На следующий день я получил приказ спуститься во двор. 8 мальгашей были выстроены в ряд, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Подпоручик приказал зарядить винтовки и предложил мне убедиться в этом. Затем меня окружили, скрестили штыки, и мы пошли. Подпоручик следовал в десяти шагах позади. Рядом со мной шел капрал мальгаш с револьвером в руке. Приказ стрелять при первой попытке к бегству.
Меня привели к гавани и снова водворили на «Проте», заключив в прежнюю каюту, расположенную за капитанским мостиком.
Только много позднее я узнал, в чем было дело. Бредийар оказался низким предателем и передал мою записку командиру.
Каюта, в которую я был заключен, представляла собою железный ящик в 21/2 метра длины, 1 метр ширины и 2 метра высоты. Из этого ящика было прекрасно слышно все, что происходило в этой части корабля. На мостике дежурили двое: рулевой Геллевик и канонир Легоф, который должен был меня караулить. Я услышал очень ясно, как Геллевик сказал Легофу: «Хорошо было бы всадить ему пулю в лоб и сказать, что он пытался бежать». Через несколько минут пришел мичман Деррьян посмотреть, что я делаю. Я передал ему слова Геллевика. Этот дворянчик ответил мне: «Хорошо сделали бы». Совет Геллевика исходил, по-видимому, от господ офицеров. Позднее я узнал, что при донесении о моем аресте капитан 2-го ранга Робер, командующий эскадрильей, заявил: «Если на «Проте» найдется офицер, сознающий свой долг, он поймет, что должен сделать».
В 9 час. «Проте» быстрым ходом спустился по Дунаю. На рассвете 23-го мы бросили якорь. В 9 час. 30 мин. ко мне явился вооруженный офицер. Меня посадили в паровой катер между четырьмя матросами и унтер-офицером с револьверами в руках и перевезли на адмиральский крейсер «Вальдек-Руссо». С мостика на корме, на который я вышел, я увидел в полумиле от нас Одессу. На всех зданиях развевались красные флаги: свобода была так близка. Капитан морской пехоты (начальник /38/ судовой полиции) ожидал меня. «Вы говорите по-французски?» — спросил он (ему объявили, что я опасный большевик, и он принял меня за русского). Затем меня строго обыскали и заперли в каюту на кормовой части бакборта, под надзором вооруженного часового. На этот раз меня держали крепко.
Прежде чем перейти к дальнейшему повествованию, я должен отметить допущенные нами ошибки.
Главная ошибка заключалась в том, что все наше выступление рассматривалось как «путч», акт насилия со стороны меньшинства.
Вместо того чтобы спешно формировать группу террористов, я должен был бы образовать после 18 декабря нелегальную ячейку из трех или четырех верных людей. Для этого каждого из них следовало хорошо подготовить, что было вполне возможно в течение зимних месяцев. Вокруг этой ячейки я мог легко сгруппировать от 20 до 25 сочувствующих. Кроме того, надо было организовать после нашего прибытия в Галац прочную нелегальную и непрерывную связь с румынской партией; надо было попытаться войти в сношения в Одессе и Севастополе с большевиками, которым мы, со своей стороны, могли оказать большие услуги, укрепив их связь между собой, а также и с румынскими и бессарабскими товарищами.
Немедленно после снятия с якоря, после эвакуации Одессы, следовало захватить корабль и перейти на сторону революции. Отъезд в Севастополь был, несомненно, назначен на 18 или 19 апреля (командир держал это в секрете). Мы очутились бы там в разгаре восстания всей эскадры. Революционно организованные и решившиеся итти до конца, мы сыграли бы значительную роль.
Необходимо добавить, что, если бы французская коммунистическая партия имела свои нелегальные разветвления во флоте, которыми бы она руководила, работа революционной организации и ее результаты были бы совершенно иными.
У меня не хватало знания ленинизма, тактики и методов подпольной революционной борьбы.
А во Франции у нас не было великой пролетарской революционной партии.
Борьба классов. 1931. №2. С. 31-39.