Революция и гражданская война в записных книжках А.Серафимовича
[ЗАПИСИ О ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ В МОСКВЕ]
1917 г.
Темная ночь, какая долгая, какая тяжкая ночь. Сидят на Поварской в доме пленные рабочие — красногвардейцы. Юнкера стреляют из окон. Везде валяются гильзы. Пленные просят отвести для естественной надобности. Не позволяют. Проходят сутки, другие,— не кормят и не позволяют. Становится невыносимо. Один рабочий просит юнкера: «Не могу, наконец», настойчиво. Тот хватает винтовку и пробивает рабочему щеку, выбивает с одной стороны и с другой по два зуба. Тянутся третьи сутки... К концу третьих суток под окнами стрельба пачками, крики. Стреляют юнкера, потом бегут в другие комнаты, стреляют там. Пленные хватают кирпичи и начинают убивать замешкавшегося (выбившего зубы). Он кричит, отбивается винтовкой, потом падает. Его спешат добить — все равно сейчас расстреляют вернувшиеся юнкера. А перестрелка сильней. Выстрелы в соседних комнатах смолкают. Слышен стук падающих на пол винтовок. Что это?! Пленные бросаются, видят: юнкера, кидая винтовки, убегают, дом окружен большевиками. Пленные хватают винтовки и яростно начинают стрелять по убегающим. А в окна жарят из винтовок, из револьверов, наконец притащили пулемет, — всюду сыплются пули. «Да свои! свои!» — не слышат, и пленный падает. Насилу дали знать, что свои.
Молодежь из Союза отлично дерется, а назначают начальниками старых, а старые трусливее и нередко удирают, и молодежь дерется без начальника. От этого Союз молодежи хочет автономию и своих начальников.
Идет красногвард[еец]. Навстречу 8 чел[овек] солд[ат]. Взял на изготовку: «Руки вверх». Они подняли. Забрал винтовки, приказал нести одному. Привел в штаб — оказались свои. Хохот. Те сконфуженно объясн [яют] — знали, что свои, не хотели стрелять зря...
На крыше сидят шестеро, среди них Закржевский и Хазаросов. Все стреляют торопливо, нервно, Закржевский спокойно, методично, прицельно. Отменный стрелок, стреляет, как на охоте в своих обширных лесах. Бац — падает человек. Закржев[ский] не торопится, а посмотрит:
— А упал.
Опять падает. Так шесть человек убил, и все попадал в голову. Они неподвижно лежали на мостовой, на панели, у стен и водосточных труб рябых от пуль домов. /481/
Большевики с другой крыши начинают обстрелив[ать]. Наконец окружают и берут эту проклятую крышу. Всех выводят на мостовую, обезоруживают, тех отпускают — не до того, либо надо убить, либо отпустить, — идет жаркая перестрелка, а Закрж[евскому] перебивают прикладом ноги, потом разбивают прикладом лицо, голову. В комиссариат приносят обезображенный неузнаваемый труп.
Хазаросов уходит дальше. Залезает на Поварской на купол [церкви]. Там пулемет, и [пулеметчик] сыплет по домам, по крышам, по мостовой, по окнам, по отдельным показывающимся людям. Хазаросов хочет......... Пулеметчик-ударник сурово: «Ишь нашел место, не видишь — храм».
Хаз[аросов] слезает вниз, в ту же минуту наверху разрыв гранаты, страшный грохот, дым, огонь.
Вся церковь заполняется дымом и грохотом, и в окна изнутри летят кирпичи. Когда проясняется, в куполе светится огромная развороченная дыра — внутри ни алтаря, ни икон; на полу среди груды кирпичей изуродованный пулемет и пулеметчик без головы.
Хазаросов убегает, сжимая винтовку.
Было темно и влажно и тяжело на душе. Все хлопали крепкие пробки винтовок, то одиночно, то вдруг посыплются. И я прислушивался, вытянув шею: может быть, этот самый выстрел.
— Сын мой!
И вдруг опять охватила мысль: «Да ведь тысячи матерей и отцов теперь прислушиваются в темноте, вытянув шеи. Но разве легче от этого? Неужели легче?! Сын мой!»
В Кремле.
И все тянулось, тянулось все одно и то же, все то же самое, как будто беззвучно скрежеща, с неслышным железным звуком.
И Чудов монастырь, и Иван, и выглядывающая глава собора — все то же неподвижное, как века, и все тянущееся, убегающее мимо, неуловимо, убегающее последними минутами.
Октябрь 28, 29, 30, 31.
На углах кучки народу. Разговоры. Высокая с истомленным длинным лицом женщина кричит, ни к кому не обращаясь: «Почему такое все солдаты ды солдаты?! На фронте солдаты кровь льют. Суды пришли, ну отдохнуть, замучились, опять жа солдаты, опять жа из них кровь точут. А куды жа мужики?! Ишь ты, сумочку на себя и марш в деревню тихим манером. А тут эва какие,— показала она на маленького, щуплого, курносенького красногвардейца,— от ружжа его и не видать. А почему такое мои два брата три года фронт держали, ды раненые, ды теперича /482/ опять! Али без сознания?! Кабы сознание, теперича бы не стояли тут ручки по карманам, поглядают, пущай там дерутся. Али мыслимо?!»
Она долго и резко кричала, а народ слушал и смотрел. В синеве утреннего тумана щелкали одинокие выстрелы, иногда вздваивались, то коротко и торопливо жил пулемет, должно быть на Кудрине.
Вышел выздоравливающий солдат из лазарета — не мог высидеть — [решил] пройтись. Пошел к Лубянке 2 нояб[ря]. Лубянка была уже очищена от юнкеров. Тем не менее на Лубянке раздались выстрелы, упал солдат проходивший, и санитары понесли.
Дом. Возле странно уцелевшего окна, в стекле которого видны дамские чулки... стену обдало мозгами и густой кровью.
На углу лужи стекшей в канаву крови.
Побелевшие стекла в звездчатых дырках, точно, лед зимой.
— По Поварской били. Там, брат, без промашки. Куды ни, вдарь, в особняк попадешь. Улица чистая, тихая, спокойная.
(Рабочий лет 18).— «Это ежели б сюды к нам на Пресню, куды ни ткни — все беднота, ды густо, как горох в сумке».
На митинге. Говорит молодой солдат — оказывается, женского батальона. Говорит хорошо. Солдаты из толпы подают реплики:
— Ты, чертовка, штаны наши осрамила!.. Хохот.
Красногвардейцы охотились на офицеров, чтобы добыть револьверы. Из штаба и с постов, где безопасно, уходили в самые опасные места, переполненные юнкерами, и становились за углом либо в углублении ворот. Много их тут погибало. Но некоторые подкарауливали, убивали офицера, под градом пуль забирали револьвер и снова уходили в штаб или становились на безопасные посты.
По окончании борьбы, когда все стихло, вдруг все стало скучно и пусто.
Во время октябрьской — ноябрьской революции в запасной бригаде на Ходынке, в 10 тысяч человек, была такая железная /483/ дисциплина, как никогда прежде при царском правительстве. Бывало, пошлют дозором, и все человек 5 из сотни недосчитаются — либо сбегут, либо гуляют где попало. Теперь же ничего подобного, винтовок не хватало, сменить было нельзя, так стояли на постах и дозорах, по двое суток, не спавши.
Солдаты очень гордятся. Говорили, что солдаты без офицеров никуда не годны. Без офицеров-наводчиков, мол, стрелять не могут. Отлично обошлись без офицеров. Великолепно стреляли. А ведь это не в поле, не по окопам, в городе. Тут чуть неверно взял, в невинный дом попадешь, не шутка. Ни разу этого не случилось — снаряды ложились как раз туда, куда это требовалось, точка в точку. Без офицеров обошлись.
...Похлопывая по боковому карману: «Вот тут все приказы, — хитро подмигивая, — а приказа об обстреле артиллерийском Думы и Кремля нет: солдатики сами стреляли».
Развить, как рабочие в районах сами действовали.
Под конец, когда на юнкеров стали напирать, перестали приводить пленных. Об этом хмуро, сердито понизив голос, говорили в штабе: «Винтовки тянут, а где же люди? Не сами же винтовки стреляли». — «Что же, родить нам их, что ли, юнкеров. Почем знаем, куды девались. Стало [быть], убегали», — говорили солдаты, не глядя в глаза.
Фабричные рабочие называют 5-й большевистский № — «наш фабричный».
В Пресненский с[овет] раб[очих депутатов] входят трое рабочих, неуклюже держа винтовки, стуча тяжелыми сапогами. Среди них господин неопределенного возраста, с рыжими бачками, в шляпе, сбившейся набок, с втянутой в плечи головой, прижимает руки к животу.
— Что такое?
— Да вот, — говорят, почесывая в затылке, ребята с винтовками,— с завода мы, с Грачева, а это самый хозяин наш. Арестовали мы его.
— За что?
— Не желают платить за революцию, в которую неделю мы дрались, а завод стоял. Говорим: дайте подписку, что заплатите, а они говорят: не дадим. С этой точки зрения мы и арестовали.
Человек с рыжими бачками выпускает голову из поднятого воротника: /484/
— Понимаете, арестовали меня без всякого права и держат вот уже двое суток. Ведь это же возмутительно! Но что хуже всего, так не позволяют естественную надобность отправить. Что это такое?! Ведь это же варварство. Я человек уж немолодой, у меня геморрой, я летом ездил лечиться, все лето лечился, а теперь все это насмарку. Войдите же, наконец, в мое положение!
У председателя играют желваки на лице, но вид бесстрастный.
— Да, конечно, это... это очень трудно. Но, с другой стороны, удовлетборение требований ваших рабочих неизбежно. Вы понимаете, теперь такое время, должны рабочим уступить. Опять же они не для себя, а за общественное дело стояли, не то что прогульный день там или понедельничали после праздника. Так что надо удовлетворить. Вот подпишите.
Хозяин так же кисло смотрит, скособочившись на председательский стол.
— Но поймите же... мой желудок.. Это не игрушка... Потом как-то дергается, кривит лицо от боли, берет перо и
быстро пишет подписку, что обязуется уплатить.
— Ну вот давно бы. Теперь вы свободны.
Рыжеватые бачки уходят. Уходят и его рабочие, погромыхивая винтовками и сапогами.
Приводят барыню. Одинаково тонким и злым голосом:
— Меня арестовали и отвели в Бутырскую тюрьму, за что? Я совершенно не знаю.
Так идет разбор дел.
Через час снова входят те трое с неуклюжими винтовками в руках.
— Ну что? — председатель.
— Ды што ж. Отвели мы его домой. Ну, говорим, теперь вы в своей полной воле. Когда же, дескать, уплату произведете? А говорит, приходите через час, то и уплачу вам все. Ну, на этой платформе мы согласились. Пошли, подождали. Приходим за расчетом, а он вылез из клозета, сложил ядре-оный шиш, ды в нос нам: вот вам ращет... с тем и пошли. Ну, мы не обижаемся с этой точки зрения. Конечно, нехорошо шишом живому человеку тыкать в нос, ну не обижаемся. А то обидно, опростался ды на попятный, вот это Макиавель.
У председателя такое же бесстрастное лицо, только желваки бегают под кожей. Дела идут в своем порядке...
Автограф. Записная книжка № 26. Записи даны в хронологической и смысловой последовательности. /485/
[ЗАПИСИ О ПРЕБЫВАНИИ НА ДОНУ В 1918 г.]
11 марта. Ростов. Продов[ольственный] комит[ет] в Новочеркасске решил: предложить беднейшим казакам станицы, хутора составить список зажит[очных] казаков, у которых хлеб, этот хлеб реквизировать, а мануфактуру всем нуждающимся и тем, у кого хлеба нет.
В Сулине хлеба нет, крестьяне не дают, мануф[актура] нужна. Тогда рабочие решили из своей лавки продавать только крестьянам по одному предмету, а самим не покупать, чтобы [тем] досталось.
15 марта. Ростов. В Ростове 16 000 безработных. На оборону перестают работать, а перейти на другую работу денег нет.
17 марта. Воскресенье. Военно-революционный комитет Донской постановил: принудительных, с вооруженной силой, реквизиций не производить. Исключительно по доброй воле.
Враг явный неизмеримо безопаснее, приемлемее, чем тайный.
Сколько я ни проехал, всюду «кадет» бранное слово. В нем определенное содержание, определенный объем, определенная окраска.
Сказать: «Ты кадет», — значит оскорбить человека, если это неправда, пригвоздить, если правда.
Взрослые, детишки, старики, старухи, все слово «кадет» прилепляют... Прежде черносотенец, теперь кадет, с таким же содержанием, с таким же оттенком.
И это хорошо, определенно и ясно. Калединцев, алексеевцев, корниловцев просто звали «кадеты» (в Ростове, в Новочеркасске, на Кавказе). Кадет — враг народа. И народ правильно говорит: «Германские кадеты».
Новочеркасский сов[ет] раб[очих] и каз[ачьих] депутатов]. Крестьяне еще не сорганизованы и не представлены. Выходят только «Известия». Людей нет. Казаки дают сравнительно мало работников. /486/
Добровольцы все время вывозили ночью золото. Нельзя было подсмотреть куда, никого на улицу не пускали и убивали.
Когда вывозили на 18 дрогалях, всех 18 убили, чтоб не рассказали. Брыкина убили, бросили в канаву; извозчика привезшего убили. Два офицера.
Конные разъезды нередко ночью отрезывали разведчиков Красной гвардии, рубили им руки, потом убивали. Тела лежали.
Алексеев требовал: осадное [положение], смертную казнь общ[ую] мобилиз[ацию] и проч. Из-за этого раздор с Калединым.
Транспор[ты] хлеба. 1. Маршрутные поезда. 2. Скорость. 3. Простои. 4. Величина пробега. 5. Можно ли 2-й и 4-й увеличить, 3-й уменьшить. 6. Как следить, где и как скоро продвигается поезд. 7. Перевешиваются ли вагоны по прибытии (утечка злонамеренная — просверливают дно). 8. Какие утечки? 9. Сколько дней от Рост[ова] до Москвы маршрутн[ые]поезда. 10. Как уменьшить время пробега?
Сколько ни пришлось мне изъездить юг, везде одна и та же картина: добивают последние группы помещиков и капиталистов и рядом добивают последние остатки меньшевизма.
Автограф. Записная книжка № 28.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, оп. № 1, ед. хр. № 170, лл. 51 и об., 52 об., 63 об., 64 об., 65 об., 66 и об., 67 и об.
[ЗАПИСИ О ПРЕБЫВАНИИ В ВОРОНЕЖСКОЙ ГУБЕРНИИ]
1918 г.
Козл[ов]. 12 [июня]. Совет. Секретарь.
Уездное агентство. Центропечать. Нужно бы 300 пуд[ов] печати — дадут 15—20. Спрос на белл[етристику], отдельные книжки.
Отдел народ[ного]образования
46 вол[остей] — 40 библ[иотек] — 75 изб-читален. Внешкольное образование — Федоров. Учителя — саботаж, медленный перелом.
Сыпной тиф такой, что с янв[аря ] закрыты все школы. Что же Советы? Ну да ведь ничего не поделаешь. Что ж с ним, с тифом-то, сделаешь. /487/
Гостиницы национализированы, а в них грязно.
Играют в яйца на площад[ях], на улицах, по закоулкам, пробуют на зубы, потом цокают. Азарт. Железнодорожники, мальчики, подростки, рабочие; проигрыш — яйцо, иногда ставка довольно высокая.
15-го [июня]. Бобров. Переговоры с дезертирами. Пространства большие, сообщений нет, от этого крестьяне ничего не знают. Пайки семьям страшно задерживаются, денежных знаков нет, проволочки в волостях.
Арестован завед[ующий] правлением. Предс[едатель] убил из рев[ольвера] крестьянина.
Женщины жаловались, муж изменил и проч[ие] домашние нужды, — с доверием к представителю сов[етской] власти.
Заимообразно местный исполком все забирает без отдачи.
Декретов не знают, конституции не знают. Декреты или совсем не посылаются, или страшно запаздывают. В иных местах получают и складывают, население не знает.
3 а д о н с к. Якобы кулацкое восстание. Поп. Бабы за попа. Партийный разъяснил недоразумение насчет попа и земли. Успокоились. Поехал навстречу карательн[ый] отряд красноармейцев, чтоб воротились. Ни за что. Потом красноармейцы пороли шомполами.
Всякое недоразумение — кулацкое восстание. Протокол: «Послать террористическую роту, а потом повести агитацию».
Крестьяне камнями бросали, молчали, не хотели идти с жалобами. «Вы побудете две недели, мы останемся опять». Местные власти: «Дезертиров расстрелять, тогда хорошо». (Вопреки декрету: сначала агитац[ия], потом расстрел.)
Партийной работы совершенно нет...
500 дезертиров явилось на концерты, митинги, «На дне».
Учительский перс[онал] или не умеют, или саботаж. Создать красных учителей из крестьян. Хотя и ниже по развитию, но сделают.
В а л у й к и. 1) Разбросанность учреждений по городу, от этого волокита, бумага. Собери в одно место, ну 2 мил[лиона] затрат, а сколько выиграешь. 2) На продов[ольственных] агентов жалоб не было. 3) Двадцатки — ошибочная мера, все наповал жалуются; почему меня? Берите всех. 4) Приехал в комитет партии, там косо смотрят: трехаршинными мандатами одолели, вплоть /488/ до расстрела. Он говорит, трехарш[инного] мандата у меня нет, ссориться нам не из-за чего. Ну ничего. Исполком много наобещал, ничего не сделал, — неподвижны.
Г у б[е р н с к и й] съезд советов. 1) Крестьяне не слушаются. Нет реальной силы заставлять слушаться. Вол[остной] земел[ьный] отд[ел] обмеривает у крест[ьянина] усадьбу. А тот вырвет колышки; пошлет подальше.
Дезертирство. Дезертирство сломлено. Дотлевают последние. Уходили в леса сотнями. Собирались до двух и более тысяч. Винтовки, пулеметы, гранаты.
В лес пошел коммунист, кричит, машет платком: «Да не стреляйте, черти, я безоружен; говорить иду к вам».
Пришел, рассказал о значении момента, рассказал декрет обеспечения семей красноармейцев и декрет о дезертирах. «Чего же раньше не рассказали?! Пойдем!» И потянулись все в волость, сложили все оружие.
Опрашивают деревни: «Есть оружие?» — «Никакого». Загорелась одна деревня, и пошли в горящих избах взрываться патроны, да целыми ящиками, гранаты. Грохот стоял над деревней.
Причины: 1. Постоянная тревога за обеспечение семьи. Социальное обеспечение поставлено отвратительно: пособия страшно запаздывали; нет ассигновок, волокита в губисполкомах, уездисполкомах; волостные исполкомы страшно задерживают списки. И вот месяцами семья не получает пособия. Разумеется, пишет своему красноармейцу, и у того тревога и боль не затихают.
2. Постоянная опаска, как бы не отобрали у семьи надел, землю, что случалось; как бы не реквизировали скот, земледельческое орудие, что [также] нередко случалось.
3. В деревне, в населении — незнание декретов; непонимание общего положения; неведение, за что нужно идти биться.
4. Постепенно создавшаяся уверенность в безнаказанности. Прежде убежит красноармеец, живет дома, работает, ест галушки, блины. Другие бабы по деревне засыпают мужей в армии письмами: «И чего ты там сидишь? Вот и Федька Носов, и Иван Корявый, и Семка Мухор с коих пор тут, работают, живут, и никто им слова не скажет. А ты там, не знать чего, дожидаешься, покеда убьют, что ли?! Бога ради, бежи скоряе суды, ничего не будет, а то мы измаялись, тут работа подходит».
Можно себе представить, как действовали такие письма. Полки на фронте стали разваливаться. /489/
В уезде совершенно не считаются с распоряжениями губисполкома. Все его распоряжения складываются, часто даже не читая, и живут по-своему. Считаются еще несколько с распоряжениями из центра; просто из уважения к лицам, стоящим наверху.
Автограф. Записная книжка № 29.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, оп. № 1, ед. хр. № 170, лл. 121 и об., 122 и об., 123 об., 124, 125 и об., 127 и об.
[ЗАПИСЬ 1918—1919 гг.]
Для «Творчества». Как все переплетено.
Резче всего, ярче всего в мире лежит граница между живым и мертвым, между живой природой и мертвой природой.
Трепещет листва, шевеля сквозную сетку лучей, в самом трепете чувствуется живая жизнь.
В воздухе, в воде, в взрыхленной почве — всюду глаз отличает жизнь, отличает живую ткань от мертвой, неподвижной природы, от камня, от руды, от немолчно звенящего в ущельях серебра ручьев.
Черта между живым и мертвым ярка и непереходима.
Нет, это неправда, это не так.
Ученые говорят: между живым и мертвым нет черты, нет границы, нет разделения. Живое переходит в мертвое, мертвое переходит в живое неуловимо для глаза в бесчисленных переходах и оттенках. Удивительная по сложности мозговая ткань человека в миллионах переходных форм переходит в мертвые груды, заполняющие утробу земли.
Автограф. Записная книжка № 27.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, on. № 1, ед. хр. № 170, лл. 23 об., 24 и об.
[ЗАПИСИ О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ НА ЮГЕ]
1920 г.
Отступление к Царицыну. Постановка на клетке моста через Сал (тов. Безруких) (в 18 году летом, когда немцы и Краснов наступали):
Казаки взорвали впереди на р[еке] Сал большой железный мост (и сзади мосты). Отступать нельзя. В ловушке оказались несколько поездов, бронепоезд с дальнобойными морскими орудиями. Масса беженцев — мужики, бабы, дети, с лошадьми, скотом, курами, гусями, всем скарбом, который захватить успели.
Была какая-то миссия французская, — краснокрестная, что ли? — среди них французские инженеры в эполетах с орденами, /490/ важные, честь честью. Попросили их что-ниб[удь] сделать с мостом. Поехали, долго осматривали, совещались, наконец вынесли решение: если будут паровые лебедки, будет металл, материал, то мост при напряжении можно восстановить в 3 недели. Где же тут ждать три нед[ели], когда каждую минуту казаки могут прорваться?!
Пошли сами, без французов, плотники (в рубахах, сверху жилеты), кузнецы. Осмотрели, долго чесали в затылках, за ухом и решили: можно. Стали класть клетку: пошло 10 тыс[яч] шпал; свозили со всех станций; шпалы скрепляли скобами; десятка полтора кузниц день и ночь ковали скобы; наконец через три дня довели клетку до верху, до рельс. Плотник постоял, посмотрел, почесал за ухом:
— Веди выше.
— Что ты, с ума спятил! Что же, рельсы через бугор пойдут?
— Говорю, кверху клади. Кругом загалдели:
— Чаво прешь!.. На гору, што ли, полезем?
Плотник опять почесал за ухом, и спокойно:
— Сядет.
Все переглянулись.
— Верно.
Харьков. 10 августа. Юго-Зап[адный] фронт. Политотдел. В 18 г[оду], даже [в] 19 [году] нередко в армии избивали коммунистов; теперь красноармейцы смотрят на коммунистов, как на особенных, отмеченных людей, почти как на святых.
— Отчего не запишетесь в коммунисты? — спрашивают красноармейца.
— Да, как. Вот было [у] меня две смены гимнастерок. Пришел товарищ, оборванный весь, просто глядеть не на что. Отдал ему гимнастерку, остался в одной. Ну, знаешь, как у нас: недели три проносил, вся изорвалась, в лохмотьях хожу. Ну, что делать, снял с пленного, обменялся с ним. Ну, хоть не позволяется это, и все с нашего брата красноармейца когда взыщут, а когда и мимо пройдет. А уж коммунисту этого никак нельзя. Он этого никогда не допустит себе.
Огромная жажда образования, грамоты.
— Эх, вот листовочка есть, а прочитать не могу сам, не учили нас в свое время.
Махно проделывал: переоденет своих красноармейцами, явятся они в деревню, бесчинствуют, реквизируют, просто грабят, потом являются махновцы, накинутся на якобы красноармейцев, прогонят, отнимут награбленное и отдадут назад крестьянам.
Население потом раскусило этот маскарад.
Население одного хочет — покоя. /491/
...Дивизия. Отчаянные рубаки. С Таманского полуострова отступали. Устали за три года. У каждого четыре-пять котелков (т. е. срубил 4—5 голов). Плохо одеты. Иногда одни штаны да рваные башмаки, а торс голый. Он подпоясывается, через голое тело надевает патронташ, засовывает револьвер, загорелая, — почернелая кожа, белая, мягкая, татарская, обвисшая шляпа.
Война уже — ремесло.
Они горды, привыкли, чтоб считались с ними.
Кликалов, начбриг, говорил речь при приезде Петровского: — Наши матери, жены, сестры, дети с надеждой глядят на нас, что мы, наконец, освободим [их] от врагов. Мы докажем советской власти, как мы преданы революции. Пусть нас останется только кучка, будем рубиться.
Заплакал, заплакал Петровский, заплакало большинство бойцов. Слезы текли по загорелым лицам.
Автограф. Записная книжка № 33.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, on. № 1, ед. хр. № 170, лл. 241 и об., 242, 243 и об., 244, 246, 253 и об.
[ЗАПИСЬ О ВЫСТУПЛЕНИИ В. И. ЛЕНИНА НА 8 ВСЕРОССИЙСКОМ СЪЕЗДЕ СОВЕТОВ]
1920 г.
22 декабря 1920 г.
...Ленин. Торопливо, немножко неуклюже. Слегка хриповатый, картавый голос, и странно убедительный, и обаятельный. И в этой картавости странный аристократизм.
Движения и жесты тоже неуклюжи, часто некрасивы и в то же время страшно обаятельны, ибо удивительно сливаются с сущностью речи. Некоторая гортанность говора тоже.
Принуждение на убеждении.
Голос, как будто и не особенно громкий и ненапряженный, а слышно в самых далеких углах, и интонация живая, не подавляемая напряжением, усилием.
Автограф.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, on. № 1, ед. хр. № 168, л. 76. /492/
[РАССКАЗ В. П. ПОТЕМКИНА]
1926 г.
В л [а д и м и р ] Петр[ович] Потемкин. Приехал в 13-ю армию под Мценском. Грязь, осень, не вылезешь. Огромный, великолепный английский автомобиль завяз, сел, засосало. Вылезли. Эх, что же делать?! Низкое небо, ворон молча ветром несет. Пот[емкина] послали в реввоенсовет армии. Там были очень благодушно настроены. «Где 55-я дивизия?» — «Не знаем». — «Как же так?!» — «Да вы чего тревогу бьете? Ну, отошла. Подтянется».
Оказывается, 55-я дивизия была обойдена, разбита, оторвалась, потеряла связь, потерялась. 1) Разыскали дивизию в /503/ 15 верст[ах], совершенно деморализованную, разбитую. Комиссар дивизии Кондаков убежал в первую голову, и начальн[ик] дивизии (по-видимому, предавший ее) убежал. Обоих арестовали. Ревтрибунал для видимости. Приговор был предрешен: к расстрелу. Повели нач[альника] дивизии под конвоем — его фамилия Тиктах[ов] (из кадровых офицеров). Привели в лощину. (Матрос предварительно сказал Потемкину: «Дозвольте, товарищ, мне его расстрелять». — «Хорошо». Матрос взял взвод, повел. По краям лощины масса народа, и красноармейцы и местные жители, густо, как саранча. Осужденный спец идет по-военному, с выправкой, широким, размашистым, походным шагом, в ногу со взводом, мерно помахивая руками, как будто не его вели, а он вел отряд. Солнце светило без теней, и осенняя грязь тяжелила ноги. Подвели ко дну лощины, к вырытой яме. Матрос: «Завяжи!» (красноармейцу). Спец молодцевато вскинул рукой (на которой странно ожидалась и не было перчатки) к фуражке: «Товарищи, прошу не завязывать». Матрос: «Отставить!» Спец стал у самого края, лицом к яме. По краям лощены густо чернеющий, молчащий народ. Матрос зычно на всю балку:
1) Далее вариант предшествовавшего текста: Потемкина председателем военного трибунала послал Сталин восстанавливать порядок (в 19 году осенью). Автомобиль сел. Пошли пешком.
— Взво-од, па-а контр-ре-е-во-лю-ци-о-не-е-ру залп!!
И секунда молчания. Секунда молчания, в которую втиснулся весь мир. Потемкин, стоявший с ревтрибуналом на другом краю лощины, не слышал залпа, а только видел, как страшно вспыхнул там, внизу, на плечах у человека красный цветок, горящий, нестерпимо красный цветок. Человек с секунду стоял с пылающим красным цветком на плече, сначала медленно, а потом, неожиданно, с размаху рухнул назад, туда, к стрелявшим, и вокруг плеч быстро расплывалась красная лужа. Яма густо зевала, ожидая.
Ночью Потемкин постоял у кровати в поповском доме. Потом медленно разделся, лег. Качавшиеся на стене часы: тик-так... тик-так... тик-так... Лег, провалился в черную дыру. И только назойливо сейчас же: тик-тахов... тик-тахов... Пот[емкин] сделал огромное напряжение, сел, он отчетливо понимал — не спит. Но вся комната по всем направлениям была наполнена, пронизывалась шевелящимися: тик-тахов... Только заведет глаза — красный, красный вспыхивает озаренный цветок: тик-тахов... тик-тахов... или красный фонарь: тик-тахов. Потемкин опять сел и сильно потряс головой, а оно все так же торопливо, по-хозяйски скоро: тик-тахов... тик-тахов... тик-тахов... Хорошо — довольно... Знаю... Тик-так... тик-так... тик-так... До-довольно же!.. Тик-тахов... Тахов... будет... довольно... знаю... тик-тахов... тик-тахов. Он застонал. Бухнулся в подушку и голову завернул одеялом. Духота стала наваливаться и все собой придавила. И стали мешаться кремлевские стены, и студенты, и Сухаревка, и статья — первую принес в редакцию, — и маленькая лошадка, на которой качался, а возле сидит мать. Тогда /504/ из-за далекого детства, из-за юности, из первых шагов в литературе — тихонько, тихонько, тоненько, тоненько, остро, остра загорелось, как булавочный укол... что? Красная коралловая капелька, булавочный укол, красный булавочный укол и... разросся в фонарь... красный фонарь, отвратительный красный фонарь... крашеные бабы... Нет... не хочу... хочу ласки, нежности... Так мучительно... красный фонарь разросся и качался на стебле. И сначала тихонько, далеко, далеко: тик-так... тик-так... И все громче, все отчетливее: тик-так... Потом все заполняя громом: тик-тахов... тахов... тахов — тик-тахов... Пусти!.. Освободи!.. И... проснулся в темноту, задыхающийся... Тяжелы, приторны взмокшие волосы, мокрый френч, ворот душил и подбрасывало всего... Сердце тупо шло в горло.
Сорвал одеяло.
Рассвет. На стене качаются часы, ворот тянул горло и тяжело било в мозг в концы пальцев.
Пришел матрос, надо расстреливать комиссара.
Автограф. Записная книжка № 41.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, on. № 1, ед. хр. № 172, лл. 95 об., 96 об., 97 и об., 98 и об. /505/
Серафимович А.С. Сборник неопубликованных произведений и материалов / под ред. проф. А.А. Волкова. М.: ГИХЛ, 1958.
1917 г.
Темная ночь, какая долгая, какая тяжкая ночь. Сидят на Поварской в доме пленные рабочие — красногвардейцы. Юнкера стреляют из окон. Везде валяются гильзы. Пленные просят отвести для естественной надобности. Не позволяют. Проходят сутки, другие,— не кормят и не позволяют. Становится невыносимо. Один рабочий просит юнкера: «Не могу, наконец», настойчиво. Тот хватает винтовку и пробивает рабочему щеку, выбивает с одной стороны и с другой по два зуба. Тянутся третьи сутки... К концу третьих суток под окнами стрельба пачками, крики. Стреляют юнкера, потом бегут в другие комнаты, стреляют там. Пленные хватают кирпичи и начинают убивать замешкавшегося (выбившего зубы). Он кричит, отбивается винтовкой, потом падает. Его спешат добить — все равно сейчас расстреляют вернувшиеся юнкера. А перестрелка сильней. Выстрелы в соседних комнатах смолкают. Слышен стук падающих на пол винтовок. Что это?! Пленные бросаются, видят: юнкера, кидая винтовки, убегают, дом окружен большевиками. Пленные хватают винтовки и яростно начинают стрелять по убегающим. А в окна жарят из винтовок, из револьверов, наконец притащили пулемет, — всюду сыплются пули. «Да свои! свои!» — не слышат, и пленный падает. Насилу дали знать, что свои.
Молодежь из Союза отлично дерется, а назначают начальниками старых, а старые трусливее и нередко удирают, и молодежь дерется без начальника. От этого Союз молодежи хочет автономию и своих начальников.
Идет красногвард[еец]. Навстречу 8 чел[овек] солд[ат]. Взял на изготовку: «Руки вверх». Они подняли. Забрал винтовки, приказал нести одному. Привел в штаб — оказались свои. Хохот. Те сконфуженно объясн [яют] — знали, что свои, не хотели стрелять зря...
На крыше сидят шестеро, среди них Закржевский и Хазаросов. Все стреляют торопливо, нервно, Закржевский спокойно, методично, прицельно. Отменный стрелок, стреляет, как на охоте в своих обширных лесах. Бац — падает человек. Закржев[ский] не торопится, а посмотрит:
— А упал.
Опять падает. Так шесть человек убил, и все попадал в голову. Они неподвижно лежали на мостовой, на панели, у стен и водосточных труб рябых от пуль домов. /481/
Большевики с другой крыши начинают обстрелив[ать]. Наконец окружают и берут эту проклятую крышу. Всех выводят на мостовую, обезоруживают, тех отпускают — не до того, либо надо убить, либо отпустить, — идет жаркая перестрелка, а Закрж[евскому] перебивают прикладом ноги, потом разбивают прикладом лицо, голову. В комиссариат приносят обезображенный неузнаваемый труп.
Хазаросов уходит дальше. Залезает на Поварской на купол [церкви]. Там пулемет, и [пулеметчик] сыплет по домам, по крышам, по мостовой, по окнам, по отдельным показывающимся людям. Хазаросов хочет......... Пулеметчик-ударник сурово: «Ишь нашел место, не видишь — храм».
Хаз[аросов] слезает вниз, в ту же минуту наверху разрыв гранаты, страшный грохот, дым, огонь.
Вся церковь заполняется дымом и грохотом, и в окна изнутри летят кирпичи. Когда проясняется, в куполе светится огромная развороченная дыра — внутри ни алтаря, ни икон; на полу среди груды кирпичей изуродованный пулемет и пулеметчик без головы.
Хазаросов убегает, сжимая винтовку.
Было темно и влажно и тяжело на душе. Все хлопали крепкие пробки винтовок, то одиночно, то вдруг посыплются. И я прислушивался, вытянув шею: может быть, этот самый выстрел.
— Сын мой!
И вдруг опять охватила мысль: «Да ведь тысячи матерей и отцов теперь прислушиваются в темноте, вытянув шеи. Но разве легче от этого? Неужели легче?! Сын мой!»
В Кремле.
И все тянулось, тянулось все одно и то же, все то же самое, как будто беззвучно скрежеща, с неслышным железным звуком.
И Чудов монастырь, и Иван, и выглядывающая глава собора — все то же неподвижное, как века, и все тянущееся, убегающее мимо, неуловимо, убегающее последними минутами.
Октябрь 28, 29, 30, 31.
На углах кучки народу. Разговоры. Высокая с истомленным длинным лицом женщина кричит, ни к кому не обращаясь: «Почему такое все солдаты ды солдаты?! На фронте солдаты кровь льют. Суды пришли, ну отдохнуть, замучились, опять жа солдаты, опять жа из них кровь точут. А куды жа мужики?! Ишь ты, сумочку на себя и марш в деревню тихим манером. А тут эва какие,— показала она на маленького, щуплого, курносенького красногвардейца,— от ружжа его и не видать. А почему такое мои два брата три года фронт держали, ды раненые, ды теперича /482/ опять! Али без сознания?! Кабы сознание, теперича бы не стояли тут ручки по карманам, поглядают, пущай там дерутся. Али мыслимо?!»
Она долго и резко кричала, а народ слушал и смотрел. В синеве утреннего тумана щелкали одинокие выстрелы, иногда вздваивались, то коротко и торопливо жил пулемет, должно быть на Кудрине.
Вышел выздоравливающий солдат из лазарета — не мог высидеть — [решил] пройтись. Пошел к Лубянке 2 нояб[ря]. Лубянка была уже очищена от юнкеров. Тем не менее на Лубянке раздались выстрелы, упал солдат проходивший, и санитары понесли.
Дом. Возле странно уцелевшего окна, в стекле которого видны дамские чулки... стену обдало мозгами и густой кровью.
На углу лужи стекшей в канаву крови.
Побелевшие стекла в звездчатых дырках, точно, лед зимой.
— По Поварской били. Там, брат, без промашки. Куды ни, вдарь, в особняк попадешь. Улица чистая, тихая, спокойная.
(Рабочий лет 18).— «Это ежели б сюды к нам на Пресню, куды ни ткни — все беднота, ды густо, как горох в сумке».
На митинге. Говорит молодой солдат — оказывается, женского батальона. Говорит хорошо. Солдаты из толпы подают реплики:
— Ты, чертовка, штаны наши осрамила!.. Хохот.
Красногвардейцы охотились на офицеров, чтобы добыть револьверы. Из штаба и с постов, где безопасно, уходили в самые опасные места, переполненные юнкерами, и становились за углом либо в углублении ворот. Много их тут погибало. Но некоторые подкарауливали, убивали офицера, под градом пуль забирали револьвер и снова уходили в штаб или становились на безопасные посты.
По окончании борьбы, когда все стихло, вдруг все стало скучно и пусто.
Во время октябрьской — ноябрьской революции в запасной бригаде на Ходынке, в 10 тысяч человек, была такая железная /483/ дисциплина, как никогда прежде при царском правительстве. Бывало, пошлют дозором, и все человек 5 из сотни недосчитаются — либо сбегут, либо гуляют где попало. Теперь же ничего подобного, винтовок не хватало, сменить было нельзя, так стояли на постах и дозорах, по двое суток, не спавши.
Солдаты очень гордятся. Говорили, что солдаты без офицеров никуда не годны. Без офицеров-наводчиков, мол, стрелять не могут. Отлично обошлись без офицеров. Великолепно стреляли. А ведь это не в поле, не по окопам, в городе. Тут чуть неверно взял, в невинный дом попадешь, не шутка. Ни разу этого не случилось — снаряды ложились как раз туда, куда это требовалось, точка в точку. Без офицеров обошлись.
...Похлопывая по боковому карману: «Вот тут все приказы, — хитро подмигивая, — а приказа об обстреле артиллерийском Думы и Кремля нет: солдатики сами стреляли».
Развить, как рабочие в районах сами действовали.
Под конец, когда на юнкеров стали напирать, перестали приводить пленных. Об этом хмуро, сердито понизив голос, говорили в штабе: «Винтовки тянут, а где же люди? Не сами же винтовки стреляли». — «Что же, родить нам их, что ли, юнкеров. Почем знаем, куды девались. Стало [быть], убегали», — говорили солдаты, не глядя в глаза.
Фабричные рабочие называют 5-й большевистский № — «наш фабричный».
В Пресненский с[овет] раб[очих депутатов] входят трое рабочих, неуклюже держа винтовки, стуча тяжелыми сапогами. Среди них господин неопределенного возраста, с рыжими бачками, в шляпе, сбившейся набок, с втянутой в плечи головой, прижимает руки к животу.
— Что такое?
— Да вот, — говорят, почесывая в затылке, ребята с винтовками,— с завода мы, с Грачева, а это самый хозяин наш. Арестовали мы его.
— За что?
— Не желают платить за революцию, в которую неделю мы дрались, а завод стоял. Говорим: дайте подписку, что заплатите, а они говорят: не дадим. С этой точки зрения мы и арестовали.
Человек с рыжими бачками выпускает голову из поднятого воротника: /484/
— Понимаете, арестовали меня без всякого права и держат вот уже двое суток. Ведь это же возмутительно! Но что хуже всего, так не позволяют естественную надобность отправить. Что это такое?! Ведь это же варварство. Я человек уж немолодой, у меня геморрой, я летом ездил лечиться, все лето лечился, а теперь все это насмарку. Войдите же, наконец, в мое положение!
У председателя играют желваки на лице, но вид бесстрастный.
— Да, конечно, это... это очень трудно. Но, с другой стороны, удовлетборение требований ваших рабочих неизбежно. Вы понимаете, теперь такое время, должны рабочим уступить. Опять же они не для себя, а за общественное дело стояли, не то что прогульный день там или понедельничали после праздника. Так что надо удовлетворить. Вот подпишите.
Хозяин так же кисло смотрит, скособочившись на председательский стол.
— Но поймите же... мой желудок.. Это не игрушка... Потом как-то дергается, кривит лицо от боли, берет перо и
быстро пишет подписку, что обязуется уплатить.
— Ну вот давно бы. Теперь вы свободны.
Рыжеватые бачки уходят. Уходят и его рабочие, погромыхивая винтовками и сапогами.
Приводят барыню. Одинаково тонким и злым голосом:
— Меня арестовали и отвели в Бутырскую тюрьму, за что? Я совершенно не знаю.
Так идет разбор дел.
Через час снова входят те трое с неуклюжими винтовками в руках.
— Ну что? — председатель.
— Ды што ж. Отвели мы его домой. Ну, говорим, теперь вы в своей полной воле. Когда же, дескать, уплату произведете? А говорит, приходите через час, то и уплачу вам все. Ну, на этой платформе мы согласились. Пошли, подождали. Приходим за расчетом, а он вылез из клозета, сложил ядре-оный шиш, ды в нос нам: вот вам ращет... с тем и пошли. Ну, мы не обижаемся с этой точки зрения. Конечно, нехорошо шишом живому человеку тыкать в нос, ну не обижаемся. А то обидно, опростался ды на попятный, вот это Макиавель.
У председателя такое же бесстрастное лицо, только желваки бегают под кожей. Дела идут в своем порядке...
Автограф. Записная книжка № 26. Записи даны в хронологической и смысловой последовательности. /485/
[ЗАПИСИ О ПРЕБЫВАНИИ НА ДОНУ В 1918 г.]
11 марта. Ростов. Продов[ольственный] комит[ет] в Новочеркасске решил: предложить беднейшим казакам станицы, хутора составить список зажит[очных] казаков, у которых хлеб, этот хлеб реквизировать, а мануфактуру всем нуждающимся и тем, у кого хлеба нет.
В Сулине хлеба нет, крестьяне не дают, мануф[актура] нужна. Тогда рабочие решили из своей лавки продавать только крестьянам по одному предмету, а самим не покупать, чтобы [тем] досталось.
15 марта. Ростов. В Ростове 16 000 безработных. На оборону перестают работать, а перейти на другую работу денег нет.
17 марта. Воскресенье. Военно-революционный комитет Донской постановил: принудительных, с вооруженной силой, реквизиций не производить. Исключительно по доброй воле.
Враг явный неизмеримо безопаснее, приемлемее, чем тайный.
Сколько я ни проехал, всюду «кадет» бранное слово. В нем определенное содержание, определенный объем, определенная окраска.
Сказать: «Ты кадет», — значит оскорбить человека, если это неправда, пригвоздить, если правда.
Взрослые, детишки, старики, старухи, все слово «кадет» прилепляют... Прежде черносотенец, теперь кадет, с таким же содержанием, с таким же оттенком.
И это хорошо, определенно и ясно. Калединцев, алексеевцев, корниловцев просто звали «кадеты» (в Ростове, в Новочеркасске, на Кавказе). Кадет — враг народа. И народ правильно говорит: «Германские кадеты».
Новочеркасский сов[ет] раб[очих] и каз[ачьих] депутатов]. Крестьяне еще не сорганизованы и не представлены. Выходят только «Известия». Людей нет. Казаки дают сравнительно мало работников. /486/
Добровольцы все время вывозили ночью золото. Нельзя было подсмотреть куда, никого на улицу не пускали и убивали.
Когда вывозили на 18 дрогалях, всех 18 убили, чтоб не рассказали. Брыкина убили, бросили в канаву; извозчика привезшего убили. Два офицера.
Конные разъезды нередко ночью отрезывали разведчиков Красной гвардии, рубили им руки, потом убивали. Тела лежали.
Алексеев требовал: осадное [положение], смертную казнь общ[ую] мобилиз[ацию] и проч. Из-за этого раздор с Калединым.
Транспор[ты] хлеба. 1. Маршрутные поезда. 2. Скорость. 3. Простои. 4. Величина пробега. 5. Можно ли 2-й и 4-й увеличить, 3-й уменьшить. 6. Как следить, где и как скоро продвигается поезд. 7. Перевешиваются ли вагоны по прибытии (утечка злонамеренная — просверливают дно). 8. Какие утечки? 9. Сколько дней от Рост[ова] до Москвы маршрутн[ые]поезда. 10. Как уменьшить время пробега?
Сколько ни пришлось мне изъездить юг, везде одна и та же картина: добивают последние группы помещиков и капиталистов и рядом добивают последние остатки меньшевизма.
Автограф. Записная книжка № 28.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, оп. № 1, ед. хр. № 170, лл. 51 и об., 52 об., 63 об., 64 об., 65 об., 66 и об., 67 и об.
[ЗАПИСИ О ПРЕБЫВАНИИ В ВОРОНЕЖСКОЙ ГУБЕРНИИ]
1918 г.
Козл[ов]. 12 [июня]. Совет. Секретарь.
Уездное агентство. Центропечать. Нужно бы 300 пуд[ов] печати — дадут 15—20. Спрос на белл[етристику], отдельные книжки.
Отдел народ[ного]образования
46 вол[остей] — 40 библ[иотек] — 75 изб-читален. Внешкольное образование — Федоров. Учителя — саботаж, медленный перелом.
Сыпной тиф такой, что с янв[аря ] закрыты все школы. Что же Советы? Ну да ведь ничего не поделаешь. Что ж с ним, с тифом-то, сделаешь. /487/
Гостиницы национализированы, а в них грязно.
Играют в яйца на площад[ях], на улицах, по закоулкам, пробуют на зубы, потом цокают. Азарт. Железнодорожники, мальчики, подростки, рабочие; проигрыш — яйцо, иногда ставка довольно высокая.
15-го [июня]. Бобров. Переговоры с дезертирами. Пространства большие, сообщений нет, от этого крестьяне ничего не знают. Пайки семьям страшно задерживаются, денежных знаков нет, проволочки в волостях.
Арестован завед[ующий] правлением. Предс[едатель] убил из рев[ольвера] крестьянина.
Женщины жаловались, муж изменил и проч[ие] домашние нужды, — с доверием к представителю сов[етской] власти.
Заимообразно местный исполком все забирает без отдачи.
Декретов не знают, конституции не знают. Декреты или совсем не посылаются, или страшно запаздывают. В иных местах получают и складывают, население не знает.
3 а д о н с к. Якобы кулацкое восстание. Поп. Бабы за попа. Партийный разъяснил недоразумение насчет попа и земли. Успокоились. Поехал навстречу карательн[ый] отряд красноармейцев, чтоб воротились. Ни за что. Потом красноармейцы пороли шомполами.
Всякое недоразумение — кулацкое восстание. Протокол: «Послать террористическую роту, а потом повести агитацию».
Крестьяне камнями бросали, молчали, не хотели идти с жалобами. «Вы побудете две недели, мы останемся опять». Местные власти: «Дезертиров расстрелять, тогда хорошо». (Вопреки декрету: сначала агитац[ия], потом расстрел.)
Партийной работы совершенно нет...
500 дезертиров явилось на концерты, митинги, «На дне».
Учительский перс[онал] или не умеют, или саботаж. Создать красных учителей из крестьян. Хотя и ниже по развитию, но сделают.
В а л у й к и. 1) Разбросанность учреждений по городу, от этого волокита, бумага. Собери в одно место, ну 2 мил[лиона] затрат, а сколько выиграешь. 2) На продов[ольственных] агентов жалоб не было. 3) Двадцатки — ошибочная мера, все наповал жалуются; почему меня? Берите всех. 4) Приехал в комитет партии, там косо смотрят: трехаршинными мандатами одолели, вплоть /488/ до расстрела. Он говорит, трехарш[инного] мандата у меня нет, ссориться нам не из-за чего. Ну ничего. Исполком много наобещал, ничего не сделал, — неподвижны.
Г у б[е р н с к и й] съезд советов. 1) Крестьяне не слушаются. Нет реальной силы заставлять слушаться. Вол[остной] земел[ьный] отд[ел] обмеривает у крест[ьянина] усадьбу. А тот вырвет колышки; пошлет подальше.
Дезертирство. Дезертирство сломлено. Дотлевают последние. Уходили в леса сотнями. Собирались до двух и более тысяч. Винтовки, пулеметы, гранаты.
В лес пошел коммунист, кричит, машет платком: «Да не стреляйте, черти, я безоружен; говорить иду к вам».
Пришел, рассказал о значении момента, рассказал декрет обеспечения семей красноармейцев и декрет о дезертирах. «Чего же раньше не рассказали?! Пойдем!» И потянулись все в волость, сложили все оружие.
Опрашивают деревни: «Есть оружие?» — «Никакого». Загорелась одна деревня, и пошли в горящих избах взрываться патроны, да целыми ящиками, гранаты. Грохот стоял над деревней.
Причины: 1. Постоянная тревога за обеспечение семьи. Социальное обеспечение поставлено отвратительно: пособия страшно запаздывали; нет ассигновок, волокита в губисполкомах, уездисполкомах; волостные исполкомы страшно задерживают списки. И вот месяцами семья не получает пособия. Разумеется, пишет своему красноармейцу, и у того тревога и боль не затихают.
2. Постоянная опаска, как бы не отобрали у семьи надел, землю, что случалось; как бы не реквизировали скот, земледельческое орудие, что [также] нередко случалось.
3. В деревне, в населении — незнание декретов; непонимание общего положения; неведение, за что нужно идти биться.
4. Постепенно создавшаяся уверенность в безнаказанности. Прежде убежит красноармеец, живет дома, работает, ест галушки, блины. Другие бабы по деревне засыпают мужей в армии письмами: «И чего ты там сидишь? Вот и Федька Носов, и Иван Корявый, и Семка Мухор с коих пор тут, работают, живут, и никто им слова не скажет. А ты там, не знать чего, дожидаешься, покеда убьют, что ли?! Бога ради, бежи скоряе суды, ничего не будет, а то мы измаялись, тут работа подходит».
Можно себе представить, как действовали такие письма. Полки на фронте стали разваливаться. /489/
В уезде совершенно не считаются с распоряжениями губисполкома. Все его распоряжения складываются, часто даже не читая, и живут по-своему. Считаются еще несколько с распоряжениями из центра; просто из уважения к лицам, стоящим наверху.
Автограф. Записная книжка № 29.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, оп. № 1, ед. хр. № 170, лл. 121 и об., 122 и об., 123 об., 124, 125 и об., 127 и об.
[ЗАПИСЬ 1918—1919 гг.]
Для «Творчества». Как все переплетено.
Резче всего, ярче всего в мире лежит граница между живым и мертвым, между живой природой и мертвой природой.
Трепещет листва, шевеля сквозную сетку лучей, в самом трепете чувствуется живая жизнь.
В воздухе, в воде, в взрыхленной почве — всюду глаз отличает жизнь, отличает живую ткань от мертвой, неподвижной природы, от камня, от руды, от немолчно звенящего в ущельях серебра ручьев.
Черта между живым и мертвым ярка и непереходима.
Нет, это неправда, это не так.
Ученые говорят: между живым и мертвым нет черты, нет границы, нет разделения. Живое переходит в мертвое, мертвое переходит в живое неуловимо для глаза в бесчисленных переходах и оттенках. Удивительная по сложности мозговая ткань человека в миллионах переходных форм переходит в мертвые груды, заполняющие утробу земли.
Автограф. Записная книжка № 27.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, on. № 1, ед. хр. № 170, лл. 23 об., 24 и об.
[ЗАПИСИ О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ НА ЮГЕ]
1920 г.
Отступление к Царицыну. Постановка на клетке моста через Сал (тов. Безруких) (в 18 году летом, когда немцы и Краснов наступали):
Казаки взорвали впереди на р[еке] Сал большой железный мост (и сзади мосты). Отступать нельзя. В ловушке оказались несколько поездов, бронепоезд с дальнобойными морскими орудиями. Масса беженцев — мужики, бабы, дети, с лошадьми, скотом, курами, гусями, всем скарбом, который захватить успели.
Была какая-то миссия французская, — краснокрестная, что ли? — среди них французские инженеры в эполетах с орденами, /490/ важные, честь честью. Попросили их что-ниб[удь] сделать с мостом. Поехали, долго осматривали, совещались, наконец вынесли решение: если будут паровые лебедки, будет металл, материал, то мост при напряжении можно восстановить в 3 недели. Где же тут ждать три нед[ели], когда каждую минуту казаки могут прорваться?!
Пошли сами, без французов, плотники (в рубахах, сверху жилеты), кузнецы. Осмотрели, долго чесали в затылках, за ухом и решили: можно. Стали класть клетку: пошло 10 тыс[яч] шпал; свозили со всех станций; шпалы скрепляли скобами; десятка полтора кузниц день и ночь ковали скобы; наконец через три дня довели клетку до верху, до рельс. Плотник постоял, посмотрел, почесал за ухом:
— Веди выше.
— Что ты, с ума спятил! Что же, рельсы через бугор пойдут?
— Говорю, кверху клади. Кругом загалдели:
— Чаво прешь!.. На гору, што ли, полезем?
Плотник опять почесал за ухом, и спокойно:
— Сядет.
Все переглянулись.
— Верно.
Харьков. 10 августа. Юго-Зап[адный] фронт. Политотдел. В 18 г[оду], даже [в] 19 [году] нередко в армии избивали коммунистов; теперь красноармейцы смотрят на коммунистов, как на особенных, отмеченных людей, почти как на святых.
— Отчего не запишетесь в коммунисты? — спрашивают красноармейца.
— Да, как. Вот было [у] меня две смены гимнастерок. Пришел товарищ, оборванный весь, просто глядеть не на что. Отдал ему гимнастерку, остался в одной. Ну, знаешь, как у нас: недели три проносил, вся изорвалась, в лохмотьях хожу. Ну, что делать, снял с пленного, обменялся с ним. Ну, хоть не позволяется это, и все с нашего брата красноармейца когда взыщут, а когда и мимо пройдет. А уж коммунисту этого никак нельзя. Он этого никогда не допустит себе.
Огромная жажда образования, грамоты.
— Эх, вот листовочка есть, а прочитать не могу сам, не учили нас в свое время.
Махно проделывал: переоденет своих красноармейцами, явятся они в деревню, бесчинствуют, реквизируют, просто грабят, потом являются махновцы, накинутся на якобы красноармейцев, прогонят, отнимут награбленное и отдадут назад крестьянам.
Население потом раскусило этот маскарад.
Население одного хочет — покоя. /491/
...Дивизия. Отчаянные рубаки. С Таманского полуострова отступали. Устали за три года. У каждого четыре-пять котелков (т. е. срубил 4—5 голов). Плохо одеты. Иногда одни штаны да рваные башмаки, а торс голый. Он подпоясывается, через голое тело надевает патронташ, засовывает револьвер, загорелая, — почернелая кожа, белая, мягкая, татарская, обвисшая шляпа.
Война уже — ремесло.
Они горды, привыкли, чтоб считались с ними.
Кликалов, начбриг, говорил речь при приезде Петровского: — Наши матери, жены, сестры, дети с надеждой глядят на нас, что мы, наконец, освободим [их] от врагов. Мы докажем советской власти, как мы преданы революции. Пусть нас останется только кучка, будем рубиться.
Заплакал, заплакал Петровский, заплакало большинство бойцов. Слезы текли по загорелым лицам.
Автограф. Записная книжка № 33.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, on. № 1, ед. хр. № 170, лл. 241 и об., 242, 243 и об., 244, 246, 253 и об.
[ЗАПИСЬ О ВЫСТУПЛЕНИИ В. И. ЛЕНИНА НА 8 ВСЕРОССИЙСКОМ СЪЕЗДЕ СОВЕТОВ]
1920 г.
22 декабря 1920 г.
...Ленин. Торопливо, немножко неуклюже. Слегка хриповатый, картавый голос, и странно убедительный, и обаятельный. И в этой картавости странный аристократизм.
Движения и жесты тоже неуклюжи, часто некрасивы и в то же время страшно обаятельны, ибо удивительно сливаются с сущностью речи. Некоторая гортанность говора тоже.
Принуждение на убеждении.
Голос, как будто и не особенно громкий и ненапряженный, а слышно в самых далеких углах, и интонация живая, не подавляемая напряжением, усилием.
Автограф.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, on. № 1, ед. хр. № 168, л. 76. /492/
[РАССКАЗ В. П. ПОТЕМКИНА]
1926 г.
В л [а д и м и р ] Петр[ович] Потемкин. Приехал в 13-ю армию под Мценском. Грязь, осень, не вылезешь. Огромный, великолепный английский автомобиль завяз, сел, засосало. Вылезли. Эх, что же делать?! Низкое небо, ворон молча ветром несет. Пот[емкина] послали в реввоенсовет армии. Там были очень благодушно настроены. «Где 55-я дивизия?» — «Не знаем». — «Как же так?!» — «Да вы чего тревогу бьете? Ну, отошла. Подтянется».
Оказывается, 55-я дивизия была обойдена, разбита, оторвалась, потеряла связь, потерялась. 1) Разыскали дивизию в /503/ 15 верст[ах], совершенно деморализованную, разбитую. Комиссар дивизии Кондаков убежал в первую голову, и начальн[ик] дивизии (по-видимому, предавший ее) убежал. Обоих арестовали. Ревтрибунал для видимости. Приговор был предрешен: к расстрелу. Повели нач[альника] дивизии под конвоем — его фамилия Тиктах[ов] (из кадровых офицеров). Привели в лощину. (Матрос предварительно сказал Потемкину: «Дозвольте, товарищ, мне его расстрелять». — «Хорошо». Матрос взял взвод, повел. По краям лощины масса народа, и красноармейцы и местные жители, густо, как саранча. Осужденный спец идет по-военному, с выправкой, широким, размашистым, походным шагом, в ногу со взводом, мерно помахивая руками, как будто не его вели, а он вел отряд. Солнце светило без теней, и осенняя грязь тяжелила ноги. Подвели ко дну лощины, к вырытой яме. Матрос: «Завяжи!» (красноармейцу). Спец молодцевато вскинул рукой (на которой странно ожидалась и не было перчатки) к фуражке: «Товарищи, прошу не завязывать». Матрос: «Отставить!» Спец стал у самого края, лицом к яме. По краям лощены густо чернеющий, молчащий народ. Матрос зычно на всю балку:
1) Далее вариант предшествовавшего текста: Потемкина председателем военного трибунала послал Сталин восстанавливать порядок (в 19 году осенью). Автомобиль сел. Пошли пешком.
— Взво-од, па-а контр-ре-е-во-лю-ци-о-не-е-ру залп!!
И секунда молчания. Секунда молчания, в которую втиснулся весь мир. Потемкин, стоявший с ревтрибуналом на другом краю лощины, не слышал залпа, а только видел, как страшно вспыхнул там, внизу, на плечах у человека красный цветок, горящий, нестерпимо красный цветок. Человек с секунду стоял с пылающим красным цветком на плече, сначала медленно, а потом, неожиданно, с размаху рухнул назад, туда, к стрелявшим, и вокруг плеч быстро расплывалась красная лужа. Яма густо зевала, ожидая.
Ночью Потемкин постоял у кровати в поповском доме. Потом медленно разделся, лег. Качавшиеся на стене часы: тик-так... тик-так... тик-так... Лег, провалился в черную дыру. И только назойливо сейчас же: тик-тахов... тик-тахов... Пот[емкин] сделал огромное напряжение, сел, он отчетливо понимал — не спит. Но вся комната по всем направлениям была наполнена, пронизывалась шевелящимися: тик-тахов... Только заведет глаза — красный, красный вспыхивает озаренный цветок: тик-тахов... тик-тахов... или красный фонарь: тик-тахов. Потемкин опять сел и сильно потряс головой, а оно все так же торопливо, по-хозяйски скоро: тик-тахов... тик-тахов... тик-тахов... Хорошо — довольно... Знаю... Тик-так... тик-так... тик-так... До-довольно же!.. Тик-тахов... Тахов... будет... довольно... знаю... тик-тахов... тик-тахов. Он застонал. Бухнулся в подушку и голову завернул одеялом. Духота стала наваливаться и все собой придавила. И стали мешаться кремлевские стены, и студенты, и Сухаревка, и статья — первую принес в редакцию, — и маленькая лошадка, на которой качался, а возле сидит мать. Тогда /504/ из-за далекого детства, из-за юности, из первых шагов в литературе — тихонько, тихонько, тоненько, тоненько, остро, остра загорелось, как булавочный укол... что? Красная коралловая капелька, булавочный укол, красный булавочный укол и... разросся в фонарь... красный фонарь, отвратительный красный фонарь... крашеные бабы... Нет... не хочу... хочу ласки, нежности... Так мучительно... красный фонарь разросся и качался на стебле. И сначала тихонько, далеко, далеко: тик-так... тик-так... И все громче, все отчетливее: тик-так... Потом все заполняя громом: тик-тахов... тахов... тахов — тик-тахов... Пусти!.. Освободи!.. И... проснулся в темноту, задыхающийся... Тяжелы, приторны взмокшие волосы, мокрый френч, ворот душил и подбрасывало всего... Сердце тупо шло в горло.
Сорвал одеяло.
Рассвет. На стене качаются часы, ворот тянул горло и тяжело било в мозг в концы пальцев.
Пришел матрос, надо расстреливать комиссара.
Автограф. Записная книжка № 41.
ЦГАЛИ, ф. А. С. Серафимовича, № 457, on. № 1, ед. хр. № 172, лл. 95 об., 96 об., 97 и об., 98 и об. /505/
Серафимович А.С. Сборник неопубликованных произведений и материалов / под ред. проф. А.А. Волкова. М.: ГИХЛ, 1958.