?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



Итак, я наконец разобрался с этой известной книгой пермского писателя-беллетриста. Уже переиздание вышло, всего спустя два года. Купил, прочел, отсканил, выложил. Брать здесь: https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=5404464

Теперь некоторые впечатления. Жанр книги определен как "документальный роман". Это чистая правда. Это действительно исследование темы на документальной основе - автор рассказывает, как сидел в архиве, читал документы, воспоминания и так далее. Изложение идет в духе описания документальных событий и даже делаются оговорки, предположения и сравнение источников. И в то же время это, конечно, художественная беллетристика. Почему - объяснять долго. Просто знайте, что исторические исследования так не делаются. Целый события пересказываются на основе мемуар - это вообще основной источник всей реконструкции событий. Архивные материалы в основном ограничены следственным делом участником, что приводит к закреплению ляпов типа таких.
И наконец, историк должен стараться беспристрастно относиться к объекту своего изучения. Юзефович вроде как тоже объективен, но на самом деле не особо старается. Но об этом ниже.

О самом сюжете. Книга довольно подробно, с большим количеством деталей, в документально-рассуждающем тоне рассказывает историю последней авантюры белого движения - экспедиции генерала Пепеляева в Якутию, где он, опираясь на восставших аборигенов, пытался вновь побить большевиков, выбрав на сей раз лозунгом демократизм и власть народа. Ключевое событие - это оборона в тылу Пепеляева отрядом латыша Строда якутской заимки Сасыл-Сысыы. История, конечно, эпическая. Небольшая группа красных сидела буквально в аду - в маленьком урочище, в нескольких юртах, менее 300 человек выдержали 18-дневнюю осаду в дикий холод, без еды, воды и медикаментов, прикрываясь навозными щитами и собственными трупами, умирая от голода и холода, почти не поднимая голов под пулеметным огнем. В общем, апокалиптическая история. Пепеляев в свою очередь упорно пытался взять урочище. Кончилось все, как известно, тем, что большевики получили подкрепление, заняли Амгу, что делало борьбу бессмысленной, и экспедиция провалилась - войска пошли в отступление через многие километры пустоты, долгие недели торчали на берегу моря без шансов выбраться, выживая как в пустыне, а потом пришел отряд Вострецова и остатки капитулировали. Далее рассказывается про суд над участниками и конец жизни обоих героев, окончившийся в сталинские времена. Фактический краткий пересказ книги, который сделал небезызвестный знаток-всезнайка Е.Белаш, замаскировав его под свою статью, можно читануть тут: http://warspot.ru/5315-poslednyaya-osada-grazhdanskoy-voyny

Личные впечатления о героях текста у меня не слишком совпадают с авторскими. К Пепеляеву, аргонавту белой мечты, весь текст испытываешь жалостливую гадливость. Сами посудите - совершенно конченный человек. Интеллигент, чуть ли не народник, за власть народа и счастье, духовностЪ, даже вина не пил - при этом совершенно жалкий персонаж. Командовал откровенно плохо. Авторитет среди соратников держал постольку-поскольку, в основном на бывших заслугах. Всю экспедицию без исключения занимался мизантропством. Несмотря на свои демократические убеждения, народа не знал, не понимал и даже не собирался. Он даже на своих же солдат особого внимания не обращал - чудовищный эгоценризм; очевидно, результат страшной депрессии.

Даже самые близкие Пепеляеву люди вроде Шнаппермана или Малышева не догадывались, что их любимый командир, спокойный гигант с «грубым низким» голосом — натура куда более неврастеничная, чем это можно было представить исходя из его биографии, внешности и манеры поведения. Они испугались бы за себя, за свое будущее, если бы прочли у него в дневнике не то что признание в тяге к самоубийству, но даже рядовое самонаблюдение типа следующего: «Большое безразличие и какая-то тоска небывалая, которая иногда доходит до невыносимости. Хочется уйти куда-то от всех, забыть все».
Это дневник интроверта, тонко чувствующего, но не озабоченного чувствами других. Пепеляев почти ничего не говорит о соратниках по Якутскому походу, словно он живет, страдает и действует в пустоте, правда, нет здесь и кокетства перед возможной публикой. Это записи для себя, неразборчивые, сделанные плохо очиненным, затупившимся или царапающим бумагу карандашом, с множеством сокращений и тире, заменяющих паузы или отмечающих резкие, как в помутненном сознании, переходы от одной темы к другой. Кажется, все произнесено на пределе дыхания, торопливым сбивчивым шепотом (С. 150-151).


Вообще-то, это называется психическим расстройством. Кажется, деперсонализацией из-за хронической депрессии.
А вот о гуманизме генерала.

В карательных экспедициях он не участвовал, после взятия Перми распустил по домам несколько тысяч пленных красноармейцев и не предал, как того требовала Ставка, военно-полевому суду служивших у большевиков офицеров. Пепеляев имел полное право исключить себя из нарисованной им картины разложения армии: «Начальство интриговало, свирепствовала разнузданная контрразведка, создавались роскошные штабы, офицерство пьянствовало».
Рассказывали, что при инспекционной поездке Колчака на фронт, во время смотров, целые полки шатались в строю. В уральских деревнях процветало самогоноварение, раздобыть «кумышку» не составляло труда, но Пепеляев с юности не переносил алкоголя. Его соратники в один голос утверждали, что даже в Якутии, на страшных морозах, их командир не выпил ни рюмки водки. (С. 25)


Врет Юзефович как сивый мерин, белый террор при Пепеляеве мягким не был, о расправах даже сами штурмовики в "Сибирских стрелках", кажется, писали, и как краевед, который о генеральце еще в перестроечные времена рассказы писал, он не может этого не знать. Да он сам дальше и пишет:

Приведена, в частности, запись Соболева о том, как в Нелькане георгиевские кавалеры дружины собрались «на чашку чая» в Ляне. Многие служили в Средне-Сибирском корпусе и за столом вспоминали Восточный фронт, ругали контрразведчиков, говорили, что в Перми контрразведка «вывела в расход 200 человек». Кто-то рассказал историю из декабря 1918 года: на глухом железнодорожном полустанке, в лесу, сибиряки расстреляли партию пленных, после чего заночевали в единственном находившемся поблизости доме. Никто не заметил, что один из красноармейцев лишь притворился мертвым. Когда все ушли, он хотел скрыться, но был страшный мороз, а перед расстрелом их раздели до белья, и этот несчастный, чувствуя, что замерзает, в полночь явился в занятый расстрельной командой дом, «перепугав всех до полусмерти». Придя в себя, хозяева напоили гостя чаем, позволили до утра поспать в тепле, а утром все-таки расстреляли (С. 107).

Зато...

Призыв к милосердию для Пепеляева не был тактическим ходом, как это пытались представить его противники. Он всегда вел себя так же и с несомненной искренностью говорил, что за три года Гражданской войны в Сибири не подписал ни одного смертного приговора (С. 108).

Да, думаю, расстреливаемым большевикам было легче, что господин Пепеляев не марал свои ручки. Вот только чего достиг Пепеляев своей авантюрой, которая, как прямо написано в тексте, была профинансирована пушной русско-иностранной буржуазией, военными авантюристами, ворами в погонах, самозванными наполеонами-кокаинистами, престарелыми извращенцами, якутскими богатеями и прочими лучшими людьми? Пепеляев дал себя убедить этой кодле, убил кучу времени и сил, пришел в мятежный регион, где еще не остыла война, поубивал кучу людей, своих и чужих, задержал войну на несколько месяцев, превратил своих людей в бездомных и нищих, а потом отдал их в советский плен куда и сам угодил. Совершенно бессмысленная, гадкая и кровавая авантюра, тем более нелепая, что шла она под наивно-глупыми лозунгами идеализма. Но сам генерал-спаситель, когда плыл в белый свет, думал по-другому. Вы почитайте его проект речи перед отплытием. Это ж пафосу-то, пафосу-то...

Большевики для Пепеляева — душители революции в масках революционеров, и его прощальный приказ похож на завещание разбитого правительственными войсками народного вождя, которое тот ночью вывешивает на рыночной площади, прежде чем переодеться в крестьянское платье и затеряться в толпе: «Сибирская армия не погибла, а с нею вместе не погибло и дело освобождения Сибири от ига красных тиранов. Меч восстания не сломан, он только вложен в ножны. Сибирская армия распускается по домам для тайной работы — пока грозный час всенародного мщения не позовет ее вновь под бело-зеленое знамя. Я появлюсь в Сибири среди верных и храбрых войск, когда это время наступит, и я верю — оно придет».
Пепеляев надеялся, что те, к кому были обращены эти слова, их помнят. С ними перекликается его речь, произнесенная перед погрузкой Сибирской дружины на корабли: «Мы, старые соратники, послужили великому делу борьбы за свободу Родины. Всегда верил, что настанет момент, и вновь соберемся, и эта вера не обманула меня. Мы бросаем семьи, заработок, привычный труд и с верою в помощь Божью имеем перед собой одну цель — служить народу до Страшного суда». (С. 82).


Хотите подтверждений, что все это была авантюра с начала до конца? Да вот вам, самое жирненькое:

Оленеводы и охотники, тунгусы привыкли получать за пушнину все необходимое, но с недавних пор выменивать стало нечего и не у кого. Товары исчезли, купцы лишились права на торговлю, а советские уполномоченные обложили пушной промысел налогом, требовали регистрировать ружья, клеймить добытые меха и даже саму охоту разрешали только тем, кто покупал охотничье свидетельство. Для тунгусов, детей природы, это казалось абсолютно непостижимым, да и денег у них не было. Вдобавок ко всему представители новой власти не желали перед началом пушного сезона снабжать их порохом и другими товарами в долг, как испокон веку делали купцы (С. 47).

После первых поражений в армии Коробейникова обострились противоречия между рядовыми повстанцами и офицерами. Последние были недовольны плохой дисциплиной подчиненных, их «косностью в военном деле», желанием действовать исключительно из засад. Якуты не без оснований обвиняли своих командиров в грубости, пьянстве, грабежах и убийствах мирных жителей.
Раньше, обороняясь, повстанцы запирались в юртах, а после того, как расстреливали все патроны, позволяли красноармейцам поджечь стены и погибали в огне или перерезали себе горло, чтобы не попасть в руки врага живыми. Сейчас они стали сдаваться в плен. Слово «белобандитизм», которое раньше использовали как пропагандистское клише, насыщается реальным смыслом. В повстанческом движении все отчетливее проступает бунт архаики против олицетворяемой русскими цивилизации: опустошаются лепрозории (здесь издавна свирепствовала проказа), в школах сжигаются книги и учебные пособия, а в Чурапче сожжены и само здание школы, и лучшая в области сельская больница. Громче начинают звучать призывы, чей смысл можно передать фразой «Якутия для якутов».
Коробейников особой жестокостью не отличался, но на закате восстания к нему прибился семеновский полковник Дуганов с группой одичавших беглецов, именовавших себя «дугановскими волками». Они пришли сюда из Забайкалья с целью разжиться «готовой пушниной из складов и амбаров» и принесли с собой озверение тамошней смуты, свидетелем которого в сожженной унгерновцами Кулинге стал Строд. В Чурапче, обвинив крестьян в сочувствии красным, дугановцы насмерть забили полтора десятка человек колотушками для сбора кедровых орехов (С. 97-98).


«Я поставил вопросы: нужна ли наша помощь? Не будет ли это напрасной жертвой? Ответили: народ ждал».
...Пепеляев довольно легко дал убедить себя, что «еще много партизанских отрядов находится в тайге, и стоит двинуться дружине вперед, как она будет усиливаться новыми добровольцами».
...В ответ Пепеляев изложил свою программу: «Мы пришли не навязывать свою волю, свою власть, и не будем насаждать ни монархии, ни республики. Поможет Бог, отстоим область, тогда само население скажет, чего оно хочет... Для меня важно, чтобы инициатива движения была взята местными людьми. Я бы желал сосредоточить в своих руках только распоряжение военными силами».
Соболева дополняет Василий Никифоров-Кюлюмнюр, якутский журналист и ученый, автор первой национальной пьесы «Разбойник Манчары» — о легендарном таежном Робин Гуде середины XIX столетия. На совещании он не присутствовал, но знал подробности от кого-то из участников.
По его словам, Пепеляев обещал «повести борьбу не так, как Коробейников, который не с коммунистами воевал, а воевал с якутским народом, производил расстрелы безоружных людей, сжигал дома, а встречи с вооруженными силами избегал» (С. 101-102).


Галибаров скрытно привез в Нелькан запас продуктов и спрятал их в одном из пустовавших складских помещений на Мае. Свой тайник он посещал ночью, и все же кто-то его выследил. Комиссия, созданная для расследования этого дела, нашла в указанном месте ящик коньяка, табак, сигары, масло и прочие деликатесы. Галибаров предназначал их для подарков тем офицерам, кто мог быть ему полезен. Штабные чины традиционно не разделяли общих тягот, но если раньше это терпели как неизбежное зло, то теперь, по рассказу Соболева, «началась агитация, натравливающая солдат на офицеров, особенно против штаба, на почве неравномерного пользования продуктами». Страсти накалились настолько, что Рейнгардт предложил ввести военно-полевой суд «для борьбы с агитацией». Сивко его поддержал, но рекомендовал учредить такой суд до возвращения Пепеляева из Аяна, так как «Пепеляев по доброте своей этого не разрешит» (С. 142).

Плана выйти к Якутску в обход Амги у Пепеляева никогда не было, а Нарревдот готовился не к «отпору», а к тому, чтобы всеми способами уклоняться от участия в боевых действиях. Зная, что Рейнгардт идет к Амге, Михайлов не сделал даже попытки помочь ее гарнизону, но как только слобода пала, послал туда парламентеров. «После долгих переговоров, — рассказывал Пепеляев, — они согласились перевести отряд к нам, но не сейчас, а ближе к Якутску». На деле это означало, что окончательное решение Михайлов примет не раньше, чем определится победитель, а до тех пор каждая из сторон должна числить его в своем стане. Пепеляев мог быть уверен, что Нарревдот не придет на помощь Строду, но в целом якутская интеллигенция не оправдала его ожиданий. Он обвинял ее в двуличии, предательстве, своекорыстии, не понимая, на какой тонкой грани между природой и цивилизацией балансируют якуты, как быстро настигнет их разорение, а то и вымирание, если в момент исторического выбора интеллигенция, ведя за собой «простой народ», поставит не на того игрока (С. 227-228).

При уходе из Петропавловского у Пепеляева было две сотни лошадей и быков, до Нелькана дошло не более десятка. Вновь замаячил призрак пережитого здесь голода, и Пепеляев опять, как осенью, собрал в приходской школе влиятельных тунгусов, пышно объявив это собрание Вторым Тунгусским съездом. В своей речи он честно признался, что покидает Якутию и нуждается в оленях, но не может за них заплатить — нет ни муки, ни спирта, ни охотничьих припасов. В ответ «делегаты» вынесли неожиданную резолюцию: они провозгласили территорию, где кочуют тунгусы, «самостоятельной республикой» и просили Пепеляева с его людьми остаться для ее защиты, обещая за это исправно снабжать их мясом.
«Бедные, славные дикари, — умилялся Грачев, словно это были украшенные перьями голые островитяне, трогательно взывающие к вооруженным громами и молниями бледнолицым пришельцам, — они видели в дружине своих спасителей» (С. 302).


В общем, война против свободы и за гуманизм обернулась бессмысленными жертвами за благополучие "влиятельных тунгусов". А страна надрывалась. Даже сам Строд это понимал, хотя Юзефович что-то там плетет про личное благородство:

Вначале Строд указывал Пепеляеву, что тот имел «частичный успех благодаря разбросанности гарнизонов», но теперь «силы стянуты», белые уже не могут рассчитывать на победу. Затем объяснялось, почему капитуляция, пусть на самых выгодных условиях, для него неприемлема: «Наша сдача может лишь углубить Гражданскую войну, разорить еще более и без того разоренный край. Разве с нашей стороны это не будет громаднейшим нравственным преступлением?»
...Об отсутствии у Пепеляева перспектив мог бы написать любой современник, о капитуляции как «нравственном преступлении» — далеко не всякий из начальников Строда, а последнюю фразу письма — только он. Она вызывает доверие к искренности автора, способного в таких обстоятельствах обратиться к противнику с таким призывом: «Ключ к прекращению Гражданской войны в ваших руках, не бросайте же его в море крови, а откройте им дверь мира» (С. 215).


Фишкой Юзефовича является постоянное подчеркивание блааародства противников. Мол, и сдаваться они друг другу предлагали, и лишнюю кровь старались не лить, и вообще, Строд - благородный партизан и анархист, а у красных, знаете, случайно оказался.

Тот самый лудзенский старожил, которого Строд в детстве катал на льдине, уверял, что отважный сосед пошел добровольцем в Красную Армию, причем перед уходом в Россию доверительно поделился с ним планом сражаться за власть Советов. Все это не более чем фантазии, рожденные желанием быть причастным к судьбе героя. В сентябре 2014 года из тех же побуждений один лудзенец хвастал передо мной знакомством со старшим в группе троих здешних парней, уехавших в Донбасс воевать на стороне ополченцев. Я видел их фотографии в местной газете «Лудзенская земля», где они фигурировали под позывными Седой, Васек и Охотник, и хотя история повторяется, сын люцинского фельдшера оказался у красных случайно (С. 35-36).

По версии Юзефовича, источник которой он, как и в большинстве других мест не называет (хрена ли, это же документальный роман, а не монография, нес па?), Строд после демобилизации помыкался по всей России и добрался аж до Сибири, желая эмигрировать, но его не пустили как бывшего офицера и он... вступил в Красную гвардию. Случай случаем, господин писатель, я ваших источников не знаю - но чего ж это тогда случайно попавший к красным анархист так долго сражался за красных? А черт знает. Но главный пафос книги - примирение... Примирение... в кровавой битве.

На исходе Гражданской войны, в мире, где самый грозный враг — не противник, а мороз, красные и белые уже не питали ненависти друг к другу и постоянно предлагали друг другу сдаться. Никому не хотелось убивать таких же русских людей, как они сами. Населенная непонятным народом чужая холодная земля, за власть над которой они сражались, объединяла их равной враждебностью тем и другим (С. 207).

Ты балбес, Шарик (с). Ты же сам описываешь и до, и после кучу примеров жестокости, а также кровопролитнейшие бои, в которых обе стороны не сдавались до последнего. Как Строд упорно не сдавал становище и полумертвые бойцы играли на гармошке, собираясь взрывать себя гранатами в случае нужды, как белые до последнего отстреливались ранеными в больнице в Амге. Да этому, собственно, и книга посвящена - оборона Сасыл-Сысыы о чем? Не питали ненависти, да?

Все понимали, что если под угрозой артиллерийского обстрела они сложат оружие, перед своими отвечать не придется, а в плену им точно будет не хуже, чем сейчас, но штаб в лице Строда и послушных ему Кропачева с Жолниным легко нашел причину, почему сдаваться нельзя: тогда взятое у них вооружение будет использовано для похода на Якутск.
Пепеляева мало интересовали оставшиеся у осажденных четыре увечных пулемета. Боеприпасы были важнее, но и без них можно было пока обойтись. Главное — он уверовал сам и сумел убедить других, что для успешного наступления на Якутск надо вынудить Строда к сдаче, хотя обескровленный, лишенный обоза, обремененный почти сотней раненых Сводный отряд был не в состоянии угрожать тылам Сибирской дружины. К концу февраля в осаде Сасыл-Сысы ясно проступает иррациональное начало. Крепость из балбах становится фетишем, обладание ею — целью, а не средством. У Пепеляева была возможность оставить ее и двигаться на Якутск, чтобы не дать Байкалову перехватить инициативу, но то, чего не удается избежать, кажется потом неизбежным — так проще оправдать собственные ошибки.
Пепеляев любой ценой хотел сломить Строда, тот — не уступить, выстоять, и оба маскировали это стратегическими резонами. Осада превратилась в поединок между ними, при этом за все ее время они друг друга ни разу не видели вблизи и никакой враждебности друг к другу не испытывали, равно как их подчиненные (С. 249).

Пока Строд излагал проект коллективного самоубийства, «все притихли, прекратились даже стоны раненых». Проголосовали, как он уверяет, единогласно, «против не было ни одного». Это похоже на правду, в таких ситуациях «против» никто не голосует. Единение перед лицом смерти — мощный наркотик, а те, на кого он не подействовал, не решились поставить крамольный вопрос о том, зачем нужна их гибель, если можно уничтожить боеприпасы и пулеметы, а самим сдаться в плен. Они прекрасно понимали, что после такого предложения Строд станет их врагом, тогда, в случае если до взрыва дело не дойдет, в условиях осады резко понижаются их шансы остаться в живых.
Для Строда и его пассионарных помощников вроде Кропачева готовность умереть была сродни дозе морфия, поддерживавшей в них тонус жизни, но и малочисленная тайная оппозиция, и апатичное от недоедания и усталости лояльное большинство наверняка надеялись, что смерть их минует. В конце концов, каждый имел шанс уцелеть, если при взрыве окажется на достаточном удалении от юрты, да и с орудием по дороге из Чурапчи могло случиться всякое (С. 251).


Наверняка Матросов, когда на амбразуру кидался, тоже надеялся как-то увернуться, чо. Господин совпис, который в молодости тискал книжки о героических большевиках, для которых плен позорнее смерти, искренне не понимает - как это можно, не сдаваться такому замечательному врагу, который совсем не испытывает враждебности к ним, и вообще, штурмует из чистого упрямства! Жаль, туууууупые большевики этого не признавали! Особенно "ненужности" Сасыл-Сысыы.

Близкое соседство с Амгой отряда Строда (между Амгой и Сасыл-Сысы около 20 верст) расстроило все планы Пепеляева. Амгу он считал ключом к Якутску, из Амги он был намерен ударить на Якутск, где, как он знал, нет кадровых частей, а гарнизонную службу несет ЧОН. Отсюда понятно стремление Пепеляева во что бы то ни стало разгромить, уничтожить отряд Строда, чтобы обезопасить свой тыл и развязать свои руки для похода на Якутск.

Строд, сам того не желая, написал не мемуары, а трагедию, вернее трагедийный по природе героический эпос, где не добро борется со злом, а одни герои — с другими, и каждый из противников — лишь орудие высшей силы в лице «мирового капитала» или «мирового интернационала», враждующих между собой, как две партии олимпийских богов при осаде Трои. Космический мороз, инопланетные пейзажи с голыми скалами по берегам ледяных рек и бескрайняя снежная тайга — подходящий фон для вселенской битвы (С. 385).

Поменяйте якутскую крепость на Брестскую, например, смените пейзаж - и перечитайте еще раз это философствование. Текст стал более гадостным? А до этого не был?

Юзефович вообще отличается необычайной глупостью в оправданиях. Вот, например, про порнооткрытки, найденные у одного из вожаков восставших:

Выступая с докладом на объединенном заседании партийных и советских организаций Якутии, Байкалов упомянул об этих карточках «дурного сорта» и добавил, что они были вложены в Псалтирь. Эту выразительную деталь он привел и в своей речи на судебном процессе Пепеляева, правда заменил Псалтирь «молитвенником». Скабрезные карточки, заложенные между страницами такой книги, делали Куликовского не просто банальным лицемером, как если бы то и другое хранилось у него по отдельности, но человеком, для которого нет ничего святого.
«Карточки» — это не фотографии обнаженного женского тела, а открытки (от роst carde) с репродукциями рисунков или гравюр в стиле сюнга («весенние картинки»). Относя их к продукции «дурного сорта», Байкалов имел в виду низкое качество не художественного, о чем он судить не мог, а типографского исполнения. При слове «порнография» у его слушателей включалось воображение, хотя традиционная японская эротика при всей ее физиологической откровенности возбуждает слабее, чем аналогичные западные изделия. Экзотичность нарядов, причесок и, главное, полная бесстрастность лиц обоих партнеров, не свойственная предающимся тому же занятию европейцам, мешает соотнести себя с персонажами этой живописи (С. 280).


Товарищ Байкалов тууууупой, так что о художественном уровне порнухи он не может судить. То ли дело Юзефович, эксперт и не по таким делам! Уверен, он глубоко изучил предмет... Так глубоко, что даже не счел нужным упомянуть, что тогдашняя "порнография" стояла на уровне сегодняшней эротики, нередко мягче знаменитых карт с голыми бабами, что не делало ее приличнее в глазах публики. Так что оправдывать похабника иксперту не пристало. Но он почему-то очень беспокоится за честь любителя открыток...

...но на самом деле вся эта история говорит о другом. Заботливо, чтобы не помялись, вложенные в Псалтирь японские картинки, которые вместе с чертежами «подъемных агрегатов» тайком от всех возил с собой по зимней тайге пожилой больной человек в демисезонном пальто — знак его бесконечного одиночества (С. 281).

(Тут должна была быть картинка завсегдатая имиджборд, который грустно дрочит на хентай и мечтает о тян)

Кстати, помимо порнооткрыток Юзефович еще явно любит трэш, иначе к чему поминать такие подробности?

Через полгода с противоположной стороны туда пришел батальон, высланный Байкаловым к Охотску. «Стекла в доме телеграфной конторы были выбиты, стены просверлены, точно буравом, пулями, труба обрушилась, — со слов кого-то из участников экспедиции рассказывает Строд о том, что они там увидели. — Во дворе валялись поломанные сани, куски кожи, обгорелые поленья, лошадиные скелеты, обрывки телеграфных лент, перепутанная проволока... Последние лучи заходящего солнца продирались сквозь чащу и заливали багровым светом оба домика на Алах-Юньской. Через зияющие дыры на месте бывших здесь окон они проникали в здание, куда уже зашли десятка полтора любопытствующих красноармейцев. Картину они увидели мрачную, полную смерти и ужаса. Пол, покрытый засохшей кровью, имел цвет ржавого листа железа. На полу старая обувь, лохмотья, когда-то бывшие одеждой, человеческие кости. А на стенах длинными, черными от осевшей на них пыли лентами висели сморщенные, высохшие человечьи кишки».
От жившего неподалеку якута узнали, что здесь живодерствовали белые из отряда капитана Яныгина. Рабочих резали ножами, избивали прикладами, ревкомовцам заживо «вспороли животы и кишки развесили по стенам».
Этот эпизод изложен Стродом в его второй книге («В якутской тайге»), а в первой («В тайге») скупо сообщается, что перед тем, как в Алах-Юне появился Яныгин со своими людьми, дошедшие до крайней степени голода рабочие и ревкомовцы «по жребию убивали одного за другим и питались их мясом».
Без этой подробности, исчезнувшей под карандашом московского редактора или цензора, трагедия в Алах-Юне обернулась не более чем очередным свидетельством «звериной сущности» белых. Их жертвы, будучи хозяевами Охотска, сами пролили немало крови, едва ли Яныгин сохранил бы им жизнь, но причина их ужасных предсмертных мучений — не прошлые злодеяния, а людоедство. Убийцы, как обычно и происходит при патологически жестоком истреблении себе подобных, дали волю самым темным своим инстинктам, потому что в их глазах эти каннибалы перестали быть людьми (С. 137-138).


Ну да. Они были каннибалами, так что вполне можно понять тех, кто размазал их кишки по стенкам. Вы бы наверняка поступили бы также. И вообще, это были коммунисты, они сами убивали в Охотске. Нет, кишки они не размазывали, да и кого конкретно убили, я вам не скажу - просто поверьте на слово.

В общем, Юзефович описывает своих героев и получается странная картина - потому что основной тон описания, когда его герои показываются реальными личностями со всеми недостатками, сочувствия не вызывает. Ладно Строд - лихой, хотя не всегда дисциплинированный и честный партизан. Но Пепеляев в этой истории показал себя просто каким-то невообразимым тюфяком и соплей, несмотря на фанатичное упорство в боях. И как такому сочувствовать? Тем не менее, всю книгу Юзефович упорно наводит тень на плетень и оправдывает героев с помощью идиотских доводов. Он, например, упорно опровергает каждый совпропагандистский чих против Пепеляева тех лет, как будто это кому-то интересно. Он на полном серьезе возмущается обвинительным пафосом прокурора на суде над пепеляевцами и сопливо цитирует "правильные" слова адвокатов, откровенно не понимая, что оба юриста просто делали свою работу, алё! И т.д. и т.п.

В классической драме если есть герои, то должны быть и злодеи. И главный злодей тут - не белые. Не первый вожак якутов Коробейников - наглый и циничный авантюрист, выскочка-недоросль и ничтожество. Не Куликовский, бывший эсер-боевик, морфинист, сладолюбец, интриган, спекулянт и дальневосточный аналог Савинкова. Не купцы, пославшие на смерть людей ради пушнины. Даже не большевики. А товарищ Карл Байкалов, командующий красными силами Якутии. Он и жесток был, и необразован, и Строда не любил, и не помог ему, и т.д. Он тут главная бяка. Так что Юзефович пафосно его судит на основе крайне скудных доказательств и богатого домысливания.

Байкалов всю жизнь продолжал считать, что честь победы по праву принадлежит ему как командующему. Вину за неудачный первый период кампании он целиком возлагал на вышестоящих начальников, которых называл «доходящими до опасного зазнайства вельможами», а то, что Сибирской дружине беспрепятственно удалось дойти до центральных районов Якутии, объяснял необходимостью повиноваться поступающим из штаба округа и от командования 5-й армии ошибочным и едва ли не преступным приказам. При этом Байкалову нужно было как-то оправдаться, что в течение двух недель он не попытался ни выручить осажденных, ни хотя бы отвлечь от них часть сил Пепеляева, отсюда его подозрительно настойчивые ссылки на неосведомленность.
Однако и после того, как он якобы впервые услышал об осаде Сасыл-Сысы, Байкалов не бросился на помощь Строду не только по тактическим соображениям, как это выглядит в его интерпретации. Ему важно было доказать собственную состоятельность, иначе под вопросом оказалось бы его будущее. (С. 245)


Не знаю, кто там куда и когда бросился, но это о человеке, который сам выдержал 44-дневную осаду - только не в Якутии, а в Монголии с Бакичем, за что получил ОКЗ - и даже сам Юзефович это упоминает (С. 91). Который, как он сам же вынужден описывать, сражался в тяжелейших условиях с белыми, лично участвуя в боях. Что именно он все-таки захватил Амгу, чем действительно спас Строда. Но это все неважно, роли в драме распределены, и Байкалову так уготовано амплуа злодея, который зловещ даже в самом обыкновенном облике.

Байкалову тридцать шесть лет. Голова брита наголо, ни бороды, ни усов. Кобура с наганом простецки висит на поясном ремне, без портупеи. В отличие от подтянутого Строда, он в любой обстановке, будь то штаб или трибуна митинга, одет в обвислые галифе и суконную гимнастерку с полученным за Сарыл-гун орденом Красного Знамени, но этот аскетизм — следствие расчета, а не простодушия. Байкалов — военный администратор с широчайшими полномочиями, умный, жесткий, рационалистичный, виртуозно умеющий лавировать между иркутским начальством и местной партийной верхушкой. Прямой импульсивный Строд — полная ему противоположность (С.91-92).

Стоит ли удивляться, что в рассказе о штурме Амги Юзефович предпочитает верить рассказу Строда, а не Байкалова, хотя командовал там именно Байкалов (С. 262). Он еще и постоянно "разоблачает" Байкалова, хотя про бой рассказывает по его же собственным воспоминаниям. Из изложения видно, что чоновцы проявили героизм по-своему не хуже стродовцев. Наступление шло по открытой позиции, в лоб, под пулями, в глубочайшем снегу, в бой поднимать бойцов Байкалов отправил своего брата, с которым воевал уже давно, почти вся конная разведка в штурме погибла - это что, все тоже из гордости? Но нет, мы будем отмечать другое, а, например, злое ГПУ посмело арестовать пленных офицеров и красноармейцев для фильтровки (С. 265). Да, как злой НКВД в войну, не забудем-не простим.

Как непосредственный начальник кандидата он обязан был его аттестовать и написал служебную характеристику не то чтобы совсем несправедливую, но такую, каких в подобных случаях не пишут, если желают человеку добра. В ней Байкалов умело перемешал достоинства и недостатки Строда, чтобы обличения не выглядели тенденциозными, а комплименты меркли в их тени. С одной стороны, Строд — «человек порыва», «идеалист- романтик», у него «богатый природный ум», ему присущи «решительность, сила воли и безумная храбрость», с другой — он «партизан до мозга костей» и, что еще хуже, «анархист». Дальше — больше: «Не может ужиться с вышестоящими начальниками благодаря болезненному самолюбию и самомнению. Пристрастен к спирту, скоро пьянеет, склонен к буйству и дебошам». Здесь, правда, милостиво добавлено: «Не алкоголик».
А в конце — безжалостный вывод: «Занимаемой должности не соответствует» (С. 317).


Самое смешное, что как следует из послевоенной биографии Строда, которую написал сам же Юзефович - нехорошка Байкалов был абсолютно прав. Строд военной карьеры не сделал, а вместо этого ушел на гражданку и занялся писательством. Писатель из него вышел так себе, ибо ничего кроме личных впечатлений у него не было. Зато друзья пристроили на непыльную должность - получал деньги, получал пенсию, льготы за ордена, жена-студентка не работала, в общем - жизнь вполне удалась. Писал он мало, а потом вообще перестал, но стал часто пить и временами поругивать Сталина, за что в итоге и угодил к стенке. Сэд бат тру. В общем, не Аркадий Гайдар. Не Гайдар.

Ну а книга как книга, пойдет, хотя я бы предпочел больше документальности, чем художественности.

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
uldorthecursed
May. 18th, 2017 07:28 pm (UTC)
Справедливости ради -- лично мне книга понравилась. Именно как художественное описание, сделанное на документальной основе. Навроде "Цусимы" Новикова-Прибоя. "Авторская версия" исторических событий: живая, эмоциональная, личностная. Прекрасно написанная, чистый колниально-приключенческий роман с огромной долей трагизма.

И, хотел этого автор, или нет, но "благородство" Пепеляева неизбежно противопоставляет его остальным деятелям белого движения, которые сплошь оказываются садистами и бандитами.

Видимо, Юзефович это почувствовал, попытался как-то смягчить картину -- в итоге его попытка оправдания капитана Яныгина и его людей ("потому что в их глазах эти каннибалы перестали быть людьми") действительно выглядит мерзотно и выделяется грязным пятном на общем фоне повествования.

Ну и не удержусь: на заре своей писательской карьеры Юзефович опубликовал повесть "Контрибуция", где образ Пепеляева далеко не столь сусален: в самом начале он бьет перебежчика по морде за попытку спеть "Боже, царя храни" -- у белых ведь тогда (конец 1918-го) еще была "демократия"... Но любование Пепеляевым чувствовалось уже тогда :-)
voencomuezd
May. 18th, 2017 07:41 pm (UTC)
Ага. Читал я Контрибуцию. О том и речь. А оправданий там куда больше, чем одно белое пятно.
Беда в том, что материал поднят довольно неплохой, неизвестный - но получилось "документально-художественное" повествование вместо документального. А для художественного там слишком мало красивостей.
livejournal
May. 18th, 2017 09:14 pm (UTC)
Зимняя дорога. Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Ст
Пользователь hullam_del_ray сослался на вашу запись в своей записи «Зимняя дорога. Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Строд в Якутии» в контексте: [...] Оригинал взят у в Зимняя дорога. Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Строд в Якутии [...]
alter_vij
May. 29th, 2017 08:30 pm (UTC)
ну с корнетом Коробейниковым там Юзефович сильно облажался - писал свой "документальный" роман ничего не зная об этом "мальчике"(так у автора), который мальчиком совсем не был и биографические данные которого у якутских исследователей опубликованы еще в 1988 году. В моей рецензии на DV.land на это было указано и автор явно удивился, спрашивал меня откуда данные по Коробейникову...

Вот такой "документальный" роман... Хотя есть в нём и сильные моменты, да.
( 4 comments — Leave a comment )

Profile

voencomuezd
voencomuezd

Latest Month

September 2018
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner