Воспоминания Щепихина
Неопубликованные воспоминания начальника штаба Западной армии С.А. Щепихина время от времени используются исследователями белого движения на Востоке в разных сочинениях. Теперь довелось и почитать небольшой кусок благодаря А. Ганину: http://orenbkazak.narod.ru/PDF/Schepihin1.pdf
Что сказать, по ходу, перед нами второй Будберг. Та же ненависть-ненависть-ненависть ко всему и всем и страшная депрессия. Только Будберг по сравнению с Щепихиным был еще добрым оптимистом... Когда-нибудь и в отношении Щепихина дойдет и до оправданий и обвинений в духе "а кто он такой?" и так далее.
Лебедев [начальник штаба армии Колчака] совсем не умен. Это справедливо не только в сфере его специальности (он показал себя, имея все карты на руках, вождем ниже среднего), но и в области политики и администрации. Его сочувствием всегда пользовалась столь бездарная личность, каким являлся на посту иностранной политики американизированный тип Сукин, о голову которого в пылу припадков раздражения разбивал не один сервиз адмирал Колчак.
----------
Но винить резко я не берусь его за это: переворачивая альбом наших военачальников периода гражданской войны, войны, требовавшей от военных гражданских добродетелей в высшей мере, — вижу с грустью, что много себялюбий, честолюбий и иных побуждений еще более низкого разряда руководило в большинстве теми, на кого Родина вправе была рассчитывать и требовать жертв на алтарь свой не только жизнью.
----------
Странная вещь — меня, бывшего начальника штаба одной из армий фронта, ни одна тыловая персона ни разу не спросила о фронте. И, пожалуйста, не подумайте, что это деликатность к «бывшему» начальнику на фронте, потерпевшему неудачу. Отнюдь нет! В то же время мне, не стесняясь, задавали вопросы о моем заместителе, сменившем меня на посту наштарма Западной, генерале Сахарове.
----------
Когда же В.Н. Касаткин, уже спасая свою шкуру, притянул расторопного коменданта ст. Омск, то сочли за лучшее самого Касаткина посадить на скамью… И посадили!
А что делали интенданты — лучше не слышали бы мои уши.
Недаром Колчак хватался за голову и кричал в истерике: «Дайте мне хоть одного мерзавца, чтоб я мог его повесить!»
----------
Ведь стыдно сказать: на 200 тысяч фронтовых солдат, на обширную, правда на малонаселенную территорию, территорию, признающую власть Колчака лишь в полосе отчуждения Сибирской магистрали — были сформированы все учреждения империи, все министерства и даже Государственный Совет и Сенат.
Одного такого сенатора я видел — это был чистейший сколок с Императорской России — за 70 лет, подагрик, глухой, но в мундире и при звездах и завсегдатай единственного кафешантана…
-----------
На соседнем пути в отдельном вагоне жил ген[ерал] Дитерихс — не у дел.
Вагон — часовня; кругом икона, а после его следствия в Екатеринбурге — по делу убийства Царской Семьи77 и реликвии: много фотографий, альбомов, до собачки Наследника включительно. Религиозность и мистицизм царят в вагоне. У самого Дитерихса в глазах нет уж былой, как на полях Галиции, живости. Быть может и прав Сахаров, что Михаил Константинович (Дитерихс) постарел. Жена его, маленькая, сухенькая, малокровная особа, некрасивая и с видом инокини предложила завтрак: две коробки сардин и разговоры, рассказы без конца об Екатеринбургском действе… Но всего не говорят или делают вид, что до конца не высказано все — чтоб заинтриговать и не исчерпать всего капитала своей значительности.
О фронте ни слова, как будто его нет, а вся цель в могиле царя!
----------
Своего аппарата, своих твердых, определенных форм нет, наподобие тех, что у большевиков в виде своей коммунистической партии, — приходится опираться на офицеров, а они, в то же время и главные спецы.
И вот там все в таком архимизантропном духе.
Но самый смак, конечно, это встреча двух одиночеств.
Будберг сидел в огромном кабинете мрачнее тучи: обиженный, он собирался бросать все дело.
Я представился и объяснил, зачем к нему, барону, я пожаловал.
«Ничего утешительного Вам сказать не могу! Вот смотрите!...» И он живо набросал мне схему. Привожу ее по памяти (см. Приложение №2й) «Пока Челябинск и Полетаево в наших руках — Ваше положение удовлетворительно. И только — не больше, ибо на Участке к западу от Челябинска хроническая пробка, а потому Ваши грузы сильно запаздывают. Ген[ерал] Белов даже предпочитает для ускорения тянуть грузы, особенно срочные, от Петропавловска или Петухова через Кустанай к себе. Но здесь трудно учесть время, много требуется передвижных средств; осложняется все это ажиант.
В случае [если] падет Челябинск — надо перестраиваться на Петропавловск, а быть может даже на Атбасар… Но это будет зависеть от дальнейшей стратегической обстановки и распоряжений! Скажу одно — положение очень тяжелое, серьезное, но не безвыходное. Ваш предшественник, полковник Сибирского войска Михайлов совершенно к такой работе не пригоден; сам это сознает и просится уволить его. Вот все, что могу сообщить. Что будет нужно — сообщите, и я приму меры!»
Все это было высказано обстоятельно, безапелляционно, вразумительно, но на действительность мало походило: уж очень все гладко.
Что сказать, по ходу, перед нами второй Будберг. Та же ненависть-ненависть-ненависть ко всему и всем и страшная депрессия. Только Будберг по сравнению с Щепихиным был еще добрым оптимистом... Когда-нибудь и в отношении Щепихина дойдет и до оправданий и обвинений в духе "а кто он такой?" и так далее.
Лебедев [начальник штаба армии Колчака] совсем не умен. Это справедливо не только в сфере его специальности (он показал себя, имея все карты на руках, вождем ниже среднего), но и в области политики и администрации. Его сочувствием всегда пользовалась столь бездарная личность, каким являлся на посту иностранной политики американизированный тип Сукин, о голову которого в пылу припадков раздражения разбивал не один сервиз адмирал Колчак.
----------
Но винить резко я не берусь его за это: переворачивая альбом наших военачальников периода гражданской войны, войны, требовавшей от военных гражданских добродетелей в высшей мере, — вижу с грустью, что много себялюбий, честолюбий и иных побуждений еще более низкого разряда руководило в большинстве теми, на кого Родина вправе была рассчитывать и требовать жертв на алтарь свой не только жизнью.
----------
Странная вещь — меня, бывшего начальника штаба одной из армий фронта, ни одна тыловая персона ни разу не спросила о фронте. И, пожалуйста, не подумайте, что это деликатность к «бывшему» начальнику на фронте, потерпевшему неудачу. Отнюдь нет! В то же время мне, не стесняясь, задавали вопросы о моем заместителе, сменившем меня на посту наштарма Западной, генерале Сахарове.
----------
Когда же В.Н. Касаткин, уже спасая свою шкуру, притянул расторопного коменданта ст. Омск, то сочли за лучшее самого Касаткина посадить на скамью… И посадили!
А что делали интенданты — лучше не слышали бы мои уши.
Недаром Колчак хватался за голову и кричал в истерике: «Дайте мне хоть одного мерзавца, чтоб я мог его повесить!»
----------
Ведь стыдно сказать: на 200 тысяч фронтовых солдат, на обширную, правда на малонаселенную территорию, территорию, признающую власть Колчака лишь в полосе отчуждения Сибирской магистрали — были сформированы все учреждения империи, все министерства и даже Государственный Совет и Сенат.
Одного такого сенатора я видел — это был чистейший сколок с Императорской России — за 70 лет, подагрик, глухой, но в мундире и при звездах и завсегдатай единственного кафешантана…
-----------
На соседнем пути в отдельном вагоне жил ген[ерал] Дитерихс — не у дел.
Вагон — часовня; кругом икона, а после его следствия в Екатеринбурге — по делу убийства Царской Семьи77 и реликвии: много фотографий, альбомов, до собачки Наследника включительно. Религиозность и мистицизм царят в вагоне. У самого Дитерихса в глазах нет уж былой, как на полях Галиции, живости. Быть может и прав Сахаров, что Михаил Константинович (Дитерихс) постарел. Жена его, маленькая, сухенькая, малокровная особа, некрасивая и с видом инокини предложила завтрак: две коробки сардин и разговоры, рассказы без конца об Екатеринбургском действе… Но всего не говорят или делают вид, что до конца не высказано все — чтоб заинтриговать и не исчерпать всего капитала своей значительности.
О фронте ни слова, как будто его нет, а вся цель в могиле царя!
----------
Своего аппарата, своих твердых, определенных форм нет, наподобие тех, что у большевиков в виде своей коммунистической партии, — приходится опираться на офицеров, а они, в то же время и главные спецы.
И вот там все в таком архимизантропном духе.
Но самый смак, конечно, это встреча двух одиночеств.
Будберг сидел в огромном кабинете мрачнее тучи: обиженный, он собирался бросать все дело.
Я представился и объяснил, зачем к нему, барону, я пожаловал.
«Ничего утешительного Вам сказать не могу! Вот смотрите!...» И он живо набросал мне схему. Привожу ее по памяти (см. Приложение №2й) «Пока Челябинск и Полетаево в наших руках — Ваше положение удовлетворительно. И только — не больше, ибо на Участке к западу от Челябинска хроническая пробка, а потому Ваши грузы сильно запаздывают. Ген[ерал] Белов даже предпочитает для ускорения тянуть грузы, особенно срочные, от Петропавловска или Петухова через Кустанай к себе. Но здесь трудно учесть время, много требуется передвижных средств; осложняется все это ажиант.
В случае [если] падет Челябинск — надо перестраиваться на Петропавловск, а быть может даже на Атбасар… Но это будет зависеть от дальнейшей стратегической обстановки и распоряжений! Скажу одно — положение очень тяжелое, серьезное, но не безвыходное. Ваш предшественник, полковник Сибирского войска Михайлов совершенно к такой работе не пригоден; сам это сознает и просится уволить его. Вот все, что могу сообщить. Что будет нужно — сообщите, и я приму меры!»
Все это было высказано обстоятельно, безапелляционно, вразумительно, но на действительность мало походило: уж очень все гладко.