https://www.academia.edu/29936773/_%D0%92_%D0%B2%D0%BE%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D0%BC_%D0%B4%D0%B5%D0%BB%D0%B5_%D0%B5%D1%81%D0%BB%D0%B8_%D1%87%D1%82%D0%BE_%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%B4%D0%B0-%D0%BB%D0%B8%D0%B1%D0%BE_%D0%B8_%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BB_%D1%82%D0%BE_%D0%B4%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D1%8B%D0%BC-%D0%B4%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D0%BE_%D0%B2%D1%81%D1%91_%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B7%D0%B0%D0%B1%D1%8B%D0%BB_%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D0%BB%D0%B0%D0%B4_%D0%BF%D0%BE%D1%80%D1%83%D1%87%D0%B8%D0%BA%D0%B0_%D0%90.%D0%9C._%D0%A1%D0%BC%D0%B8%D1%80%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B0_%D0%BE_%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D0%B5%D1%80%D0%B0%D0%BB-%D0%BC%D0%B0%D0%B9%D0%BE%D1%80%D0%B5_%D0%90.%D0%92._%D0%91%D0%BE%D1%80%D0%B4%D0%B7%D0%B8%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BC
Главные силы правой колоны полковника Киселева находились против Ирбитского завода, примыкая правым крылом к железнодорожной линии Зайково — Боярка. Еще правее, за лесом, шириной по прямой линии 25 верст, в районе деревеньки Лебедкино, Антоновка — Бичуры оперировал отряд прапорщика Чащина в числе 30 пар[тизан] при пулемете Льюиса, поддерживаемый крестьянскими дружинами. Против Чащина была бригада красных, но в течение полтора месяца поймать или уничтожить его не могла, а когда он выбыл за ранением из строя, то полковник Киселев решил отрезать красным путь отступления на Алапаевск, для чего выделил отряд под командой подполковника Бордзиловского, дав ему 4-ю роту 6-го полка, 8-го полка, часть 7-го полка 2, 5-й Сибирский казачий полк, отряд Красильникова и два орудия гаубичной батареи со снарядами, поставив целью перерезать железнодорожную линию между Егоршино — Ирбитский завод — Самоцвет, около моста.
Я не спец по теме, но очень мало верится, что бригада не поймала отряд из 30 человек. И чо за отряд Чащина? Это что, про какую-то часть, что вошла Шадринский ударный отряд, что ли? И еще я читал воспоминания - в районе Лебедкино были серьезные бои вплоть до артобстрелов и даже одна химатака.
Можно было бы проверить по литературе, но лень.
Алапаевск красные бросили, но не потому, что их вынудили к этому боевые операции наступающих частей непосредственно на Алапаевск, а только потому, что чехи обложили в глубоком тылу у них город Нижний Тагил. В день падения Н. Тагила последний эшелон красных едва успел проскочить ст. Сан-Донато.
Фига се, а почему за день до отступления бои под городом вела Северная колонна Н.Н. Казагранди?
Но вообще, там в статье полно про "героев белого дела".
В Туринске был назначен комендантом. Местная женская гимназия с детской искренностью встретила белых героев-освободителей; устроила в их пользу спектакль и пригласила их на вечер в гимназию и вот на лавочке в саду гимназии каптенармус Антона Викентьевича Бордзиловского прапорщик Уточкин изнасиловал 14-летнюю гимназистку (Уточкин — старая мордоворотина и естественно внушал физическое отвращение каждой женщине), которая быть может, видя его физическое безобразие, про-сто, как добрый ребенок, болтала с ним. Жалоба родителей ни к чему не привела, ибо комендант А. В. Бордзиловский укрыл своего каптенармуса Уточкина, а полковник Киселев с полком был в Ирбите. Впоследствии Бордзиловский часто вспоминал Уточкину его поступок и цинично заявлял, что спас ему жизнь. Для чего! Поездки по хозяйственным вопросам в Екатеринбург увенчались успехом и там Антон Викентьевич завел даму сердца, уделяя ей материальные средства более, чем настоящей семье, за «заботы» о которой чуть-чуть не попал к стенке.
* * *
Однажды Колесников вызвал начальника хозчасти полка капитана Коменикова в Содовый завод, где он и остался. Скоро вызов получил и я. Дело снабжения фронтовых частей было из рук вон плохо — нужны были крайние меры. В штабе полка напролет дни и ночи кутили по разным по-водам: сегодня командующий полком, завтра начхоз части, следующий — оперативный адъютант, потом вообще штаб, хозяйки квартир штабных персонажей. Вызванный по экстренному делу, я не нашел возможности, пробыв четыре дня, сделать доклад — водка и кокаин. На фронте [один] Калита, а всем остальным наплевать. Гнусная картина тыла и необходимость что-то сделать для фронта вынудило меня принять определенное решение.
* * *
В Чусовскую из Екатеринбурга в отдельной теплушке прибыл из от-пуска подполковник Бордзиловский с поручиком Заниным и из вагона, вследствие болезни, был помещен в больницу, где пролежал несколько недель. Навещая его почти ежедневно, я познакомился с ним ближе и сде-лал следующие выводы: по занимаемой должности помощник командира полка, следовательно, при отсутствии в частях старших в чине офицеров — первый командир на полк. В военном деле, если что когда-либо и знал, то давным-давно все перезабыл. В практической жизни — зауряден. Честолюбивый, хвастливый до самозабвения. В материальных взаимоотно-шениях с соприкасающимися с ним — крайне неряшлив. Все то, что он сам делает справедливо и законно, ибо никаких для себя законов не признает. Законы только для подчиненных по отношению его. Заносчив, избегает старшего начальства, ибо знает полное свое невежество на занимаемом посту. А, в общем, — «дама во всех отношениях приятная», любит хорошо покушать, попить, заниматься туалетом и льстить. Административных талантов нет, но претензии на то большие. Интересуется казовой стороной, не понимая и не умея вникнуть в сущность дела.
* * *
Полковник Бордзиловский был в восхищении от прапорщика Римкуса Ивана Ивановича — латыша, труса, никогда не бывшего в боях, садиста, жестокого и неразборчивого человека. Безусловно, вредного для белого движения. Он был комендантом Зенковского района, где перепорол большинство крестьян, искренне к белым расположенных. При наступлении на Ирбитский завод 20-23 сентября 1918 года — он был назначен комендантом летучего госпиталя, размещенного в вагонах, и поданном с паровозом со ст. Зайково на 2-ю [ж. д.] будку в четырех верстах от боя, не увидев отступление наших частей, не дождался их подхода и не принял ни одного раненого, дал полный ход и уехал в Зайково. Это прошло ему безнаказанно. Бордзиловскому нравилось, что Римкус всякое приказание по части добывания чего-нибудь от мирного населения выполнял, но каким способом! А, познакомившись со способом, только смеялся. В Чердыни Римкус был начальником контрразведки штаба бригады. Драл, кто в руки попадался, но никакой разведки не вел, ибо этого дела совершенно не понимал. Ему было поручено эвакуировать из Чердынской и Соликамской тюрем заключенных. В Усолье мы узнали, что Римкус около 100 заключенных (неизвестно каких) в районе Кизеловского завода сбросил в шахту и завалил колесами на осях от вагонов. Вот за эту-то операцию в этом же районе [местными жителями] был спущен поезд морской базы под откос, и наши части понесли большие потери людьми, убитыми при крушении и разными военными имуществами, а виновный Римкус чуть ли не благодарность получил, ибо Бордзиловский был не в ладах с начальником базы полковником Смирновым.
* * *
Отправленный со ст. Салда эшелон штаба бригады на 4-й версте остановился, ибо горел железнодорожный мост. Злоумышленников не нашли. Мост сгорел. Эшелон возвратился на ст. Салда. Эта беда задержала эвакуацию на 14 суток, в продолжении которых был выстроен новый мост по моему совету (за это был представлен к ордену Святой Анны 2-й степени с мечами и бантом). Без задержки все части прибыли в Алапаевск, где узнали, что в окрестностях бродят шайки красных, но каких, местных или регулярных, узнать не удалось. Осуществляя общий план эвакуации, из Алапаевска на Самоцвет выступил броневик, за ним — эшелон Ляпинского батальона, за ним — эшелон 1-го батальона 27-го полка и штаб полка с командиром — капитаном Калитой. Красные партизаны разобрали путь между броневиком и Ляпинским батальоном и сзади Ляпинского батальона.
Командир 27-го полка видел из теплушки, как этот батальон, выйдя из вагонов, держа ружья у ноги, цепью спокойно пошел в лес и все. Одно-временно заметил, что сзади его эшелона пытаются разобрать рельсы, он отдал приказ приготовиться к бою. Из леса выехали на лошадях верхом лохматый мужчина и молодая женщина. Один возглас: «Товарищи!» и лохматый от выстрела начальника пулеметной команды упал мертвым.
Убили и бабу.
Кстати, мотив красных партизан, которые чуть ли не кольцом окружали отступавшие с Северного Урала в нач. 1919 г. колчаковские отряды, там повторяется регулярно.
* * *
Затем Пепеляев включил [в состав дивизии] «одну из лучших, крепко спаянную», ему рекомендованную часть: Тюменскую местную команду, но без офицеров. Здесь же прибыл из семеновского отряда подполковник Н. Георгиевский — кавалер германской войны, которому и предложили эту часть, предупредив, что как тыловая и не обстрелянная эта часть не может внушать доверия. Подполковник видимо искал смерти и заявил, что приехал по убеждению и смерти не боится (в первом [же] бою был убит чином этой команды, а команда перешла к красным). Пепеляев потребовал, чтобы Бордзиловский взял на себя охрану города и пакгаузов после отбытия его штаба, на что было сказано, что с 40 солдатами охранять город от 60 000 болтающихся в нем военных дезертиров нельзя и он, как и пакгаузы пароходства бр[атьев] Каменских, обречены на разграбление, ибо и сейчас эшелоны штаба набиты добром, награбленным солдатами из пакгаузов.
* * *
Здесь разыгралась гнусная картина. Бордзиловский вышел из себя и приказал капитану своего парохода догонять уходивший пароход, а коменданту штаба выстроить команды в боевой готовности на палубе, имея пулеметы, направленные на пароход Перчука. Подъехав на разговорную дистанцию, Бордзиловский взял рупор и стал кричать на Перчука, требуя немедленной остановки и под угрозой оружия исполнения приказания. Перчук все выполнил, но эта редкая по бестактности сцена, затеянная Бордзиловским, захлебнувшимся в полноте власти, данной ему генералом Пепеляевым, была лучшей пропагандой для разложения армии. Хорошо, что Перчук старый кадровый офицер и ехал без винтовок и пулеметов, а то воображаю, что бы было.
* * *
Пароход штаба прибыл на первую стоянку от Тобольска в этом направлении, а там уже сидел пьяный офицер, оставленного начальником караула в Тобольске. Из расспросов выяснилось, что он убежал из караула, бросил солдат, не предупредив их. Послали за солдатами и успели их спасти. Офицера засадили, за отсутствием гауптвахты, в трюм парохода и предали Военно-Полевому суду. Состав этого суда из заведомых алкоголиков Бордзиловский утвердил. Суд пьяниц, над пьяницей, состоялся и требовал наказание — один месяц гауптвахты, а с зачетом времени, про-веденного под арестом до суда, от наказания освободить. За это издевательство над Военным законом состав суда не предан суду, как то полагалось, но и приговор хотя и не был утвержден, но и не был и опротестован.
* * *
В одной деревне на левом берегу Иртыша на горе красные окопались. Бордзиловский отправил 28-й полк и плавучую батарею, которой командовал пехотный штабс-капитан (не помню фамилию). Эта батарея выпустила в течение 10 часов из 2-х орудий около 500 снарядов по деревне, на расстоянии 2-3 верст, а результаты: 3 или 4 хаты разрушены, одна овца и одна кошка убиты; в окопах, как видно, ни один солдат не пострадал.
* * *
Рекорд побила Воткинская дивизия, неоднократно не выполнившая оперативные приказы. Однажды, едва 28-й полк из-за этого «чуть» не попал в плен. Например: по оперативному приказу в ориентировке указывалось, что слева или справа от участка, назначенного частям 7-й Тобольской дивизии, такой-то пункт занимает Воткинская дивизия, а когда командир полка послал для связи от себя дозор, то он наткнулся на заставу красных, ибо этот пункт уже как сутки занят красными после ухода воткинцев.
* * *
В частях Тобольской группы единственной боеспособной частью была Иркутская дивизия полковника Ракитина, а Воткинская всегда в боях при сем присутствовала и «считала себя героями».
* * *
Однажды к командующему Тобольской группой Бордзиловскому прибыл совдеп из командиров полков Воткинской дивизии во главе с капитаном Горчаковским (Сергеем Михайловичем, родственником известного Харбину Горчаковского, председателя конференции, теперь служит в конторе городского участка и имеет совпаспорт).
Этот совдеп просил, ввиду непригодности полковника Михайлова, быть начальником дивизии, назначить и. д. начальника дивизии полковника Фон Ваха, которого они любят и уважают и которому верят. Генерал Бордзиловский признал совдеп, ибо поступил, так как они просили и принес этим неисчислимый вред белому движению. Пример: в одном селе, чередуясь по две недели, бывали то белые, то красные и вот естественный вопрос одного пожилого офицера в поле к старику крестьянину — кто для народа лучше белые или красные, то крестьянин ответил, ежели считать воткинцев белыми, то красные во много раз их лучше. Кто проходил по селам и деревням после воткинцев, тот знает, что движение этих частей было высшей карой для населения — у них не было ничего святого и неприкосновенного. Ибо не было случая, благодаря преступному попустительству начальников, чтобы хотя бы один чин ответил за изнасилование или грабеж.
Не знал господин автор о славных героях-воткинцах... А упоминание о совдепе интересно. Офигеть, у славных воткинцев даже в сентябре 1919 г. партизанщина цвела и пахла!
* * *
В денежном ящике штаба корпуса генерала Гривина хранилось много драгоценных вещей, деньги в золоте. Бордзиловский поделил это все между собой, Шелавиным, Сухорским, Наркевичем, Шмелевым, Цевчинским, Левенсоном и др., обратив в свою пользу.
* * *
От дивизии оторвался штаб 25-го Тобольского полка и один из батальонов этого полка, ибо у командира этого пол-ка капитана Носова Ивана Васильевича были две женщины — жена и свояченица, у командира батальона тоже жена. Эти лица, вместе с другими, не желали нести тяжести Перхуровского отряда, но, не имея гражданского мужества заявить о своем нежелании идти партизанить, тайно драпанули на Красноярск.
* * *
Вопреки уговору командиры этой группы взяли с собой женщин. Позднее казачий офицер, отступавший в составе этого отряда и попавший в плен к красным, в частном письме из концлагеря сетовал на то, что именно наличие женщин в отряде и, в частности, любовницы генерала А. П. Перхурова, привело к снижению темпа отступления и многочисленным интригам и заговорам, обусловив, в конечном счете, попадание всего отряда в плен. Подробнее см. Приложение № 54.
* * *
Генерал Вержбицкий разразился потоком брани, попутно доказывая, что ни один офицер, ни при каких плохо сложившихся обстоятельствах не может покидать свой пост. Должен умереть на посту. «Вы только и делаете, что бегаете от противника. Под суд отдам! Расстреляю!».
Когда весь истерический поток негодования Вержбицкого закончился, полковник Токмаков спросил: «Разрешите идти?». «Идите» — последовал ответ мнящего себя Наполеоном истерика Вержбицкого, а к утру 4-й За-байкальский казачий полк узнал, о безвременной смерти своего командира полковника Токмакова, который, не перенеся нанесенного ему Вержбицким оскорбления, с целью протеста заслуженного офицера, пустил себе пулю в лоб из верного и надежного нагана.
* * *
Начальника дивизии Бордзиловского нашли уже в версте от Жидкинской в сторону Коло-бова и на мой вопрос — куда он поехал, послав меня к японцам, сказал: «Я приказал везти меня к японцам, а меня повезли в Колобово». После этого наивного ответа начальник дивизии и начальника штаба приехали в училище села к японцам, где опять разбудили сонного японца, который показал уже известный мне рисунок и предложил им. Тут только вспомнил полковник Петров, что Бордзиловский и он так быстро собирались, что все документы, шифры и приказы оставили в хате, и он только теперь послал улана взять их. Вошедший улан внес бумаги, а Бордзиловский сказал ему: «ты, брат, поезжай обратно и привези мне поросенка, которого я приказал зажарить — он теперь вероятно уже готов». На всю эту суматоху от палатки Смолина пришла цепью Добр. бригада и, стреляя залпами, погнала назад красных.
* * *
Доводы полковника Петрова и мои успеха не имели и он твердо решил не ездить в опасные места и это упрямство привело к следующему: полковник Умеда прислал доложить, что если Бордзиловский не приедет к нему на линию стрелков, то он прекращает операцию и уходит со своими частями с позиции. Это подействовало и мы приехали. Умеда сказал: «По этой равнине скоро красные должны отступать, дайте вашу артиллерию. Пусть выезжает на открытую позицию за деревню и прямой наводкой бьет по отступающим». Оказалось, что из артиллерии у нас одна пушка Кондакова, но без снарядов, а командир Воткинской конной батареи полковник Верцинский оперативного приказа о выступлении в поход с 2-х орудийной батареей не исполнил. Когда доложили об этом, Умеда только плюнул и махнул рукой, отъехал в сторону.
* * *
Умеда, видя перед собой разных всадников до 300 сабель и указывая на них сказал: «Если те, кто сидит на лошадях драться не могут, то посадите других, которые боеспособны, а когда и это сделано не было, то сказал: «Нет. Вы воевать не хотите. Вы хотите, чтобы воевали японцы, а Вам бы было хорошо»
* * *
В Нерчинске генерал Бордзиловский жил в доме жида Мордоховича, который его поил и кормил за свой счет, а Бордзиловский жидовке целовал поганые руки. Гнуснее этой жизни, кажется, ничего не было в Сибирском и Забайкальском походе. При выходе из Нерчинска на Оловянную распоряжением Бордзиловского были вывезены лошади Мордоховича на ст. Маньчжурию и вывезены американки. Сибирские казаки пытались забрать их для своих нужд, но генерал Бордзиловский запретил брать лошадей Мордоховича. Взяли у мирных крестьян. С кем же и против кого мы воевали?
* * *
Установились хорошие морозы, лопались градусники, приходилось все нежности чувствительных к морозу конечностей обшивать мехами, стали делать маленькие переходы, так как Марья Сергеевна замерзала, протесты наши не помогали, мы оторвались от сильного головного казачьего отряда генерала Сукина, в этом видели всю гибель [и], конечно, возненавидели Марью Сергеевну, как главную виновницу. Марья Сергеевна стала заниматься расстрелами — так, были повешены ротмистр, корнет и капитан за то, что ответили презрением на ее любовные заискивания, это положило окончательную пропасть между генералом и отрядом. Все члены отряда только и жили мной, и не удивительно, что мы хотели ее убить, искали только удобного случая, такой случай скоро представился.
В одной деревне мы были окружены, в бою подвернулась Марья Сергеевна, стрелял я, но неудачно, было темно, больше случая не представилось, т. к. она (надо отдать ей должное) была отчаянная и хорошая наездница и не отставала от генерала. Потом была еще попытка: в следующем бою знаменосец ударил ее пикой, на которой был штандарт, в правую грудь, но она выжила, заговор был обнаружен. На следующем переходе нам большие силы преградили дорогу, и пришлось обходить это место тайгой. Шли пять суток без дороги 200 верст, в тайге генерал приказал меня расстрелять, но я уже был предупрежден, лица, которые были назначены для этой операции, были ликвидированы.
Высокие, высокие отношения.
А еще, если верить автору доклада, якобы нехорошка Бордзиловский выпустил из кольца Блюхера при окружении его под Тобольском, чтобы "бить по тылу". Впрочем, я очень слабо верю в такую прозорливость мемуариста. Зато верю этому:
Я выехал из Иннокентьевской поздно вечером, а ко мне прибыл офицер из Иркутска, уполномоченный от офицерских организаций числом до 2000 человек и юнкеров, просить генерала Войцеховского или другого строевого начальника, имеющего какую-либо силу, произвести демонстрацию наступления на Иркутск, дабы они могли взять его изнутри, ибо у них для этого все готово. К просьбе была приложена схема расположения противника и численность его сил. У меня никаких сил не было и, захватив с собой гонца, я вывез его на следующую восточнее Иркутска станцию, где представил Бордзиловскому и Вержбицкому, который, выслушав гонца, сказал ему: «Пакет адресован генералу Войцеховскому — ему и передайте. Не нужно было оставаться в Иркутске, а раз остались — пусть сами и пробиваются. Мы теперь уже миновали Иркутск и наступать нам нет никакого смысла».
Ну и правильно, адэ-мирал расстрелян, чего зря стараться.
Главные силы правой колоны полковника Киселева находились против Ирбитского завода, примыкая правым крылом к железнодорожной линии Зайково — Боярка. Еще правее, за лесом, шириной по прямой линии 25 верст, в районе деревеньки Лебедкино, Антоновка — Бичуры оперировал отряд прапорщика Чащина в числе 30 пар[тизан] при пулемете Льюиса, поддерживаемый крестьянскими дружинами. Против Чащина была бригада красных, но в течение полтора месяца поймать или уничтожить его не могла, а когда он выбыл за ранением из строя, то полковник Киселев решил отрезать красным путь отступления на Алапаевск, для чего выделил отряд под командой подполковника Бордзиловского, дав ему 4-ю роту 6-го полка, 8-го полка, часть 7-го полка 2, 5-й Сибирский казачий полк, отряд Красильникова и два орудия гаубичной батареи со снарядами, поставив целью перерезать железнодорожную линию между Егоршино — Ирбитский завод — Самоцвет, около моста.
Я не спец по теме, но очень мало верится, что бригада не поймала отряд из 30 человек. И чо за отряд Чащина? Это что, про какую-то часть, что вошла Шадринский ударный отряд, что ли? И еще я читал воспоминания - в районе Лебедкино были серьезные бои вплоть до артобстрелов и даже одна химатака.
Можно было бы проверить по литературе, но лень.
Алапаевск красные бросили, но не потому, что их вынудили к этому боевые операции наступающих частей непосредственно на Алапаевск, а только потому, что чехи обложили в глубоком тылу у них город Нижний Тагил. В день падения Н. Тагила последний эшелон красных едва успел проскочить ст. Сан-Донато.
Фига се, а почему за день до отступления бои под городом вела Северная колонна Н.Н. Казагранди?
Но вообще, там в статье полно про "героев белого дела".
В Туринске был назначен комендантом. Местная женская гимназия с детской искренностью встретила белых героев-освободителей; устроила в их пользу спектакль и пригласила их на вечер в гимназию и вот на лавочке в саду гимназии каптенармус Антона Викентьевича Бордзиловского прапорщик Уточкин изнасиловал 14-летнюю гимназистку (Уточкин — старая мордоворотина и естественно внушал физическое отвращение каждой женщине), которая быть может, видя его физическое безобразие, про-сто, как добрый ребенок, болтала с ним. Жалоба родителей ни к чему не привела, ибо комендант А. В. Бордзиловский укрыл своего каптенармуса Уточкина, а полковник Киселев с полком был в Ирбите. Впоследствии Бордзиловский часто вспоминал Уточкину его поступок и цинично заявлял, что спас ему жизнь. Для чего! Поездки по хозяйственным вопросам в Екатеринбург увенчались успехом и там Антон Викентьевич завел даму сердца, уделяя ей материальные средства более, чем настоящей семье, за «заботы» о которой чуть-чуть не попал к стенке.
* * *
Однажды Колесников вызвал начальника хозчасти полка капитана Коменикова в Содовый завод, где он и остался. Скоро вызов получил и я. Дело снабжения фронтовых частей было из рук вон плохо — нужны были крайние меры. В штабе полка напролет дни и ночи кутили по разным по-водам: сегодня командующий полком, завтра начхоз части, следующий — оперативный адъютант, потом вообще штаб, хозяйки квартир штабных персонажей. Вызванный по экстренному делу, я не нашел возможности, пробыв четыре дня, сделать доклад — водка и кокаин. На фронте [один] Калита, а всем остальным наплевать. Гнусная картина тыла и необходимость что-то сделать для фронта вынудило меня принять определенное решение.
* * *
В Чусовскую из Екатеринбурга в отдельной теплушке прибыл из от-пуска подполковник Бордзиловский с поручиком Заниным и из вагона, вследствие болезни, был помещен в больницу, где пролежал несколько недель. Навещая его почти ежедневно, я познакомился с ним ближе и сде-лал следующие выводы: по занимаемой должности помощник командира полка, следовательно, при отсутствии в частях старших в чине офицеров — первый командир на полк. В военном деле, если что когда-либо и знал, то давным-давно все перезабыл. В практической жизни — зауряден. Честолюбивый, хвастливый до самозабвения. В материальных взаимоотно-шениях с соприкасающимися с ним — крайне неряшлив. Все то, что он сам делает справедливо и законно, ибо никаких для себя законов не признает. Законы только для подчиненных по отношению его. Заносчив, избегает старшего начальства, ибо знает полное свое невежество на занимаемом посту. А, в общем, — «дама во всех отношениях приятная», любит хорошо покушать, попить, заниматься туалетом и льстить. Административных талантов нет, но претензии на то большие. Интересуется казовой стороной, не понимая и не умея вникнуть в сущность дела.
* * *
Полковник Бордзиловский был в восхищении от прапорщика Римкуса Ивана Ивановича — латыша, труса, никогда не бывшего в боях, садиста, жестокого и неразборчивого человека. Безусловно, вредного для белого движения. Он был комендантом Зенковского района, где перепорол большинство крестьян, искренне к белым расположенных. При наступлении на Ирбитский завод 20-23 сентября 1918 года — он был назначен комендантом летучего госпиталя, размещенного в вагонах, и поданном с паровозом со ст. Зайково на 2-ю [ж. д.] будку в четырех верстах от боя, не увидев отступление наших частей, не дождался их подхода и не принял ни одного раненого, дал полный ход и уехал в Зайково. Это прошло ему безнаказанно. Бордзиловскому нравилось, что Римкус всякое приказание по части добывания чего-нибудь от мирного населения выполнял, но каким способом! А, познакомившись со способом, только смеялся. В Чердыни Римкус был начальником контрразведки штаба бригады. Драл, кто в руки попадался, но никакой разведки не вел, ибо этого дела совершенно не понимал. Ему было поручено эвакуировать из Чердынской и Соликамской тюрем заключенных. В Усолье мы узнали, что Римкус около 100 заключенных (неизвестно каких) в районе Кизеловского завода сбросил в шахту и завалил колесами на осях от вагонов. Вот за эту-то операцию в этом же районе [местными жителями] был спущен поезд морской базы под откос, и наши части понесли большие потери людьми, убитыми при крушении и разными военными имуществами, а виновный Римкус чуть ли не благодарность получил, ибо Бордзиловский был не в ладах с начальником базы полковником Смирновым.
* * *
Отправленный со ст. Салда эшелон штаба бригады на 4-й версте остановился, ибо горел железнодорожный мост. Злоумышленников не нашли. Мост сгорел. Эшелон возвратился на ст. Салда. Эта беда задержала эвакуацию на 14 суток, в продолжении которых был выстроен новый мост по моему совету (за это был представлен к ордену Святой Анны 2-й степени с мечами и бантом). Без задержки все части прибыли в Алапаевск, где узнали, что в окрестностях бродят шайки красных, но каких, местных или регулярных, узнать не удалось. Осуществляя общий план эвакуации, из Алапаевска на Самоцвет выступил броневик, за ним — эшелон Ляпинского батальона, за ним — эшелон 1-го батальона 27-го полка и штаб полка с командиром — капитаном Калитой. Красные партизаны разобрали путь между броневиком и Ляпинским батальоном и сзади Ляпинского батальона.
Командир 27-го полка видел из теплушки, как этот батальон, выйдя из вагонов, держа ружья у ноги, цепью спокойно пошел в лес и все. Одно-временно заметил, что сзади его эшелона пытаются разобрать рельсы, он отдал приказ приготовиться к бою. Из леса выехали на лошадях верхом лохматый мужчина и молодая женщина. Один возглас: «Товарищи!» и лохматый от выстрела начальника пулеметной команды упал мертвым.
Убили и бабу.
Кстати, мотив красных партизан, которые чуть ли не кольцом окружали отступавшие с Северного Урала в нач. 1919 г. колчаковские отряды, там повторяется регулярно.
* * *
Затем Пепеляев включил [в состав дивизии] «одну из лучших, крепко спаянную», ему рекомендованную часть: Тюменскую местную команду, но без офицеров. Здесь же прибыл из семеновского отряда подполковник Н. Георгиевский — кавалер германской войны, которому и предложили эту часть, предупредив, что как тыловая и не обстрелянная эта часть не может внушать доверия. Подполковник видимо искал смерти и заявил, что приехал по убеждению и смерти не боится (в первом [же] бою был убит чином этой команды, а команда перешла к красным). Пепеляев потребовал, чтобы Бордзиловский взял на себя охрану города и пакгаузов после отбытия его штаба, на что было сказано, что с 40 солдатами охранять город от 60 000 болтающихся в нем военных дезертиров нельзя и он, как и пакгаузы пароходства бр[атьев] Каменских, обречены на разграбление, ибо и сейчас эшелоны штаба набиты добром, награбленным солдатами из пакгаузов.
* * *
Здесь разыгралась гнусная картина. Бордзиловский вышел из себя и приказал капитану своего парохода догонять уходивший пароход, а коменданту штаба выстроить команды в боевой готовности на палубе, имея пулеметы, направленные на пароход Перчука. Подъехав на разговорную дистанцию, Бордзиловский взял рупор и стал кричать на Перчука, требуя немедленной остановки и под угрозой оружия исполнения приказания. Перчук все выполнил, но эта редкая по бестактности сцена, затеянная Бордзиловским, захлебнувшимся в полноте власти, данной ему генералом Пепеляевым, была лучшей пропагандой для разложения армии. Хорошо, что Перчук старый кадровый офицер и ехал без винтовок и пулеметов, а то воображаю, что бы было.
* * *
Пароход штаба прибыл на первую стоянку от Тобольска в этом направлении, а там уже сидел пьяный офицер, оставленного начальником караула в Тобольске. Из расспросов выяснилось, что он убежал из караула, бросил солдат, не предупредив их. Послали за солдатами и успели их спасти. Офицера засадили, за отсутствием гауптвахты, в трюм парохода и предали Военно-Полевому суду. Состав этого суда из заведомых алкоголиков Бордзиловский утвердил. Суд пьяниц, над пьяницей, состоялся и требовал наказание — один месяц гауптвахты, а с зачетом времени, про-веденного под арестом до суда, от наказания освободить. За это издевательство над Военным законом состав суда не предан суду, как то полагалось, но и приговор хотя и не был утвержден, но и не был и опротестован.
* * *
В одной деревне на левом берегу Иртыша на горе красные окопались. Бордзиловский отправил 28-й полк и плавучую батарею, которой командовал пехотный штабс-капитан (не помню фамилию). Эта батарея выпустила в течение 10 часов из 2-х орудий около 500 снарядов по деревне, на расстоянии 2-3 верст, а результаты: 3 или 4 хаты разрушены, одна овца и одна кошка убиты; в окопах, как видно, ни один солдат не пострадал.
* * *
Рекорд побила Воткинская дивизия, неоднократно не выполнившая оперативные приказы. Однажды, едва 28-й полк из-за этого «чуть» не попал в плен. Например: по оперативному приказу в ориентировке указывалось, что слева или справа от участка, назначенного частям 7-й Тобольской дивизии, такой-то пункт занимает Воткинская дивизия, а когда командир полка послал для связи от себя дозор, то он наткнулся на заставу красных, ибо этот пункт уже как сутки занят красными после ухода воткинцев.
* * *
В частях Тобольской группы единственной боеспособной частью была Иркутская дивизия полковника Ракитина, а Воткинская всегда в боях при сем присутствовала и «считала себя героями».
* * *
Однажды к командующему Тобольской группой Бордзиловскому прибыл совдеп из командиров полков Воткинской дивизии во главе с капитаном Горчаковским (Сергеем Михайловичем, родственником известного Харбину Горчаковского, председателя конференции, теперь служит в конторе городского участка и имеет совпаспорт).
Этот совдеп просил, ввиду непригодности полковника Михайлова, быть начальником дивизии, назначить и. д. начальника дивизии полковника Фон Ваха, которого они любят и уважают и которому верят. Генерал Бордзиловский признал совдеп, ибо поступил, так как они просили и принес этим неисчислимый вред белому движению. Пример: в одном селе, чередуясь по две недели, бывали то белые, то красные и вот естественный вопрос одного пожилого офицера в поле к старику крестьянину — кто для народа лучше белые или красные, то крестьянин ответил, ежели считать воткинцев белыми, то красные во много раз их лучше. Кто проходил по селам и деревням после воткинцев, тот знает, что движение этих частей было высшей карой для населения — у них не было ничего святого и неприкосновенного. Ибо не было случая, благодаря преступному попустительству начальников, чтобы хотя бы один чин ответил за изнасилование или грабеж.
Не знал господин автор о славных героях-воткинцах... А упоминание о совдепе интересно. Офигеть, у славных воткинцев даже в сентябре 1919 г. партизанщина цвела и пахла!
* * *
В денежном ящике штаба корпуса генерала Гривина хранилось много драгоценных вещей, деньги в золоте. Бордзиловский поделил это все между собой, Шелавиным, Сухорским, Наркевичем, Шмелевым, Цевчинским, Левенсоном и др., обратив в свою пользу.
* * *
От дивизии оторвался штаб 25-го Тобольского полка и один из батальонов этого полка, ибо у командира этого пол-ка капитана Носова Ивана Васильевича были две женщины — жена и свояченица, у командира батальона тоже жена. Эти лица, вместе с другими, не желали нести тяжести Перхуровского отряда, но, не имея гражданского мужества заявить о своем нежелании идти партизанить, тайно драпанули на Красноярск.
* * *
Вопреки уговору командиры этой группы взяли с собой женщин. Позднее казачий офицер, отступавший в составе этого отряда и попавший в плен к красным, в частном письме из концлагеря сетовал на то, что именно наличие женщин в отряде и, в частности, любовницы генерала А. П. Перхурова, привело к снижению темпа отступления и многочисленным интригам и заговорам, обусловив, в конечном счете, попадание всего отряда в плен. Подробнее см. Приложение № 54.
* * *
Генерал Вержбицкий разразился потоком брани, попутно доказывая, что ни один офицер, ни при каких плохо сложившихся обстоятельствах не может покидать свой пост. Должен умереть на посту. «Вы только и делаете, что бегаете от противника. Под суд отдам! Расстреляю!».
Когда весь истерический поток негодования Вержбицкого закончился, полковник Токмаков спросил: «Разрешите идти?». «Идите» — последовал ответ мнящего себя Наполеоном истерика Вержбицкого, а к утру 4-й За-байкальский казачий полк узнал, о безвременной смерти своего командира полковника Токмакова, который, не перенеся нанесенного ему Вержбицким оскорбления, с целью протеста заслуженного офицера, пустил себе пулю в лоб из верного и надежного нагана.
* * *
Начальника дивизии Бордзиловского нашли уже в версте от Жидкинской в сторону Коло-бова и на мой вопрос — куда он поехал, послав меня к японцам, сказал: «Я приказал везти меня к японцам, а меня повезли в Колобово». После этого наивного ответа начальник дивизии и начальника штаба приехали в училище села к японцам, где опять разбудили сонного японца, который показал уже известный мне рисунок и предложил им. Тут только вспомнил полковник Петров, что Бордзиловский и он так быстро собирались, что все документы, шифры и приказы оставили в хате, и он только теперь послал улана взять их. Вошедший улан внес бумаги, а Бордзиловский сказал ему: «ты, брат, поезжай обратно и привези мне поросенка, которого я приказал зажарить — он теперь вероятно уже готов». На всю эту суматоху от палатки Смолина пришла цепью Добр. бригада и, стреляя залпами, погнала назад красных.
* * *
Доводы полковника Петрова и мои успеха не имели и он твердо решил не ездить в опасные места и это упрямство привело к следующему: полковник Умеда прислал доложить, что если Бордзиловский не приедет к нему на линию стрелков, то он прекращает операцию и уходит со своими частями с позиции. Это подействовало и мы приехали. Умеда сказал: «По этой равнине скоро красные должны отступать, дайте вашу артиллерию. Пусть выезжает на открытую позицию за деревню и прямой наводкой бьет по отступающим». Оказалось, что из артиллерии у нас одна пушка Кондакова, но без снарядов, а командир Воткинской конной батареи полковник Верцинский оперативного приказа о выступлении в поход с 2-х орудийной батареей не исполнил. Когда доложили об этом, Умеда только плюнул и махнул рукой, отъехал в сторону.
* * *
Умеда, видя перед собой разных всадников до 300 сабель и указывая на них сказал: «Если те, кто сидит на лошадях драться не могут, то посадите других, которые боеспособны, а когда и это сделано не было, то сказал: «Нет. Вы воевать не хотите. Вы хотите, чтобы воевали японцы, а Вам бы было хорошо»
* * *
В Нерчинске генерал Бордзиловский жил в доме жида Мордоховича, который его поил и кормил за свой счет, а Бордзиловский жидовке целовал поганые руки. Гнуснее этой жизни, кажется, ничего не было в Сибирском и Забайкальском походе. При выходе из Нерчинска на Оловянную распоряжением Бордзиловского были вывезены лошади Мордоховича на ст. Маньчжурию и вывезены американки. Сибирские казаки пытались забрать их для своих нужд, но генерал Бордзиловский запретил брать лошадей Мордоховича. Взяли у мирных крестьян. С кем же и против кого мы воевали?
* * *
Установились хорошие морозы, лопались градусники, приходилось все нежности чувствительных к морозу конечностей обшивать мехами, стали делать маленькие переходы, так как Марья Сергеевна замерзала, протесты наши не помогали, мы оторвались от сильного головного казачьего отряда генерала Сукина, в этом видели всю гибель [и], конечно, возненавидели Марью Сергеевну, как главную виновницу. Марья Сергеевна стала заниматься расстрелами — так, были повешены ротмистр, корнет и капитан за то, что ответили презрением на ее любовные заискивания, это положило окончательную пропасть между генералом и отрядом. Все члены отряда только и жили мной, и не удивительно, что мы хотели ее убить, искали только удобного случая, такой случай скоро представился.
В одной деревне мы были окружены, в бою подвернулась Марья Сергеевна, стрелял я, но неудачно, было темно, больше случая не представилось, т. к. она (надо отдать ей должное) была отчаянная и хорошая наездница и не отставала от генерала. Потом была еще попытка: в следующем бою знаменосец ударил ее пикой, на которой был штандарт, в правую грудь, но она выжила, заговор был обнаружен. На следующем переходе нам большие силы преградили дорогу, и пришлось обходить это место тайгой. Шли пять суток без дороги 200 верст, в тайге генерал приказал меня расстрелять, но я уже был предупрежден, лица, которые были назначены для этой операции, были ликвидированы.
Высокие, высокие отношения.
А еще, если верить автору доклада, якобы нехорошка Бордзиловский выпустил из кольца Блюхера при окружении его под Тобольском, чтобы "бить по тылу". Впрочем, я очень слабо верю в такую прозорливость мемуариста. Зато верю этому:
Я выехал из Иннокентьевской поздно вечером, а ко мне прибыл офицер из Иркутска, уполномоченный от офицерских организаций числом до 2000 человек и юнкеров, просить генерала Войцеховского или другого строевого начальника, имеющего какую-либо силу, произвести демонстрацию наступления на Иркутск, дабы они могли взять его изнутри, ибо у них для этого все готово. К просьбе была приложена схема расположения противника и численность его сил. У меня никаких сил не было и, захватив с собой гонца, я вывез его на следующую восточнее Иркутска станцию, где представил Бордзиловскому и Вержбицкому, который, выслушав гонца, сказал ему: «Пакет адресован генералу Войцеховскому — ему и передайте. Не нужно было оставаться в Иркутске, а раз остались — пусть сами и пробиваются. Мы теперь уже миновали Иркутск и наступать нам нет никакого смысла».
Ну и правильно, адэ-мирал расстрелян, чего зря стараться.