Незадолго до войны А. В. Кривошеин в специальной записке для возглавляемого им Министерства земледелия отмечал, что предыдущее развитие России «едва не завершилось общим экономическим кризисом» начала ХХ в. «Если все останется в прежнем положении, – предупреждал он, – … то кризис этот неизбежен в более или менее близком будущем».
Другие люди, близкие к правящим верхам, считали, что «в последние пятьдесят лет перед войной Россия была тяжким хроником, хотя казалась здоровой и сильной», а армия не была готова к войне по причине «громадности и тяжеловесности бюрократической машины мирного времени». Было замечено также, что «накануне войны железнодорожное хозяйство развивалось слабо, дороги работали с большим напряжением, а с первых месяцев войны возникла «угроза в виде острого недостатка в топливе».
В настоящее время подобные предупреждения забываются. По сути, бездумно воспроизводятся некоторые «оптимистичные» прогнозы, прозвучавшие в начале войны.
http://eprints.tversu.ru/4457/1/%D0%92%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%BD%D0%B8%D0%BA_%D0%A2%D0%B2%D0%93%D0%A3._%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B8%D1%8F_%D0%98%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%8F._2014.__1._%D0%A1._4-23..pdf
Господин Булдаков таки написал что-то нормальное - о том днище, в которое провалилась страна после начала ПМВ. По сути - винегрет цитат Ананьича, Сидорова, Ганелина, Барсукова и Островского.
Второе поинтереснее. Любимая им социопсихотема - какие настроения были в обществе с началом ПМВ. Много дури, но интересна фактологией. Выписал цитатги.
В современной литературе порой пишут также о патриотическом «настроении 1914 года» в России, как и в Европе охватившей все слои общества [Поршнева 2010]. Но стоило бы вглядеться в его внутреннее психоэмоциональное наполнение. Несомненно, что для человека, связанного по рукам и ногам бытовым конформизмом в течение многих десятилетий, сам по себе факт легитимизации насилия приобретал «освобождающий» характер. При этом кратковременная эйфория не могла не сомкнуться с глубинным страхом перед непредсказуемостью грядущих событий. Вряд ли справедливо будет утверждать, что это зыбкое состояние может служить индикатором истинно патриотического чувства. На месте последнего скорее мог обнаружить себя его эфемерный суррогат. Напротив, подлинный патриотизма по-своему уникален, ибо составляет часть, или даже основу, той или иной национальной культуры.
* * *
Современные историки сомневаются во всеобщем военном энтузиазме тех дней [Verhey 2006: 232]. Многие авторы отмечают чувство подавленности в различных слоях населения во всех странах [State, Society, and Mobilization… 1997: 225; Ferguson 1998: 177; Ziemann 2007: 19–23]. «Военный восторг 1914 г., если таковой вообще имел место, а не был только инсценирован и стилизован…, являлся в первую очередь проблемой интеллектуальной и поколенческой, — пишет М. Залевски. — Ветераны войны 1871 г., напротив, в большинстве своём были настоящими пацифистами…». Однако, «война оставалась для поколения, её не пережившего, выбором — наполовину пугающим, наполовину страстно желаемым… Эти люди спутали военную игру с войной» [Залевски 2008: 403, 404, 405]. Как бы то ни было, на фотографиях августовских дней 1914 г. в Берлине редкая, «буржуазного» вида толпа, сопровождающая войска, отнюдь не кажется восторженной [Erste Weilkrieg 1914–1918… 2014: 187]. Военный энтузиазм оставался уделом немногих — преимущественно образованной молодёжи. «Война, как дурман, опьяняла нас, — признал позднее Эрнст Юнгер. — Ведь война обещала нам всё: величие, силу, торжество» [Юнгер 2000: 35]. Отсюда характерные геополитические грёзы. Томас Манн так передавал суть «идей 1914 года»: «После Испании, Франции, Англии пришла наша очередь отметить своей печатью и повести за собой мир… Мир должен обновиться под знаком немецкой эры» [Цит. по: Руткевич 2012: 43].
* * *
На «обновление» рассчитывали и дряхлеющие империи. Для Австро-Венгрии война началась с манифеста «К моим народам», в котором престарелый Франц-Иосиф заверил подданных: «Я всё взвесил, я всё обдумал». Вслед за тем «военный энтузиазм» охватил не только города с немецким населением, но также венгерские, польские и хорватские крупные населённые пункты [Исламов и др. 2008: 430]. Впрочем, С. Цвейг отмечал, что хотя «вся Вена была словно в угаре», в основе массовых настроений лежал «первый испуг от войны, которой никто не хотел: ни народ, ни правительства» [Цвейг 2004: 180]. Прихода войны боялись, как результат, её начало вызвало «патриотическую» перверсию страха. Возникла хаотичная картина милитаристских и антивоенных настроений, доносов, а также поношений императора, идущих от низов и эмоционально взвинченных женщин [Миронов 2011: 19–20, 65–66].
* * *
М. Волошин в письмах из Франции утверждал, что в «поголовной мобилизации» приняли участие культурные элиты и все классы населения [Волошин 1991: 134, 182–185]. Но были и характерные колебания. Социал-демократ В.П. Акимов-Махновец писал из Парижа, что на войну «ушли бодро и будут драться злобно», но многие рабочие говорили, что если бы социалисты взяли инициативу отказа идти на войну, они бы их поддержали. «Кроме интеллигентов, т.е. людей, диктующих свой авторитет красивыми словами, никто в Эльзасе не хотел войны, крови и разорения» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 976. Л. 100.], — утверждал он.
* * *
Патриотичные публицисты не желали всего этого замечать. В. Розанов уверял, что в военном порыве «дрожит напряжением русская грудь», готовая кровью отстоять освобождение славян [Розанов 2000: 255]. Увы, на фронте «патриотические» метафоры поблёкли. Уже в ноябре 1914 г. солдаты жаловались, что немцы воюют на броневиках, а наши голой «грудию». А некоторые офицеры писали, что им «больно за русские груди, противопоставляемые железу и свинцу» [Письма с войны… 2015: 117, 490]. Опасались и того, что «скоро война надоест населению… наступит разочарование — нужно ждать внутренних осложнений, а по окончании войны и более серьёзного, может быть, чем в 1905 г. движения» [Толстой 1997: 574]. А тем временем российское правительство скоро встало перед угрозой финансового краха, о чем заявил в сентябре 1914 г. один из наиболее проницательных министров А.В. Кривошеин [Совет министров Российской империи… 1999: 66].
* * *
Впрочем, представители старшего поколения смотрели на проиcходящее более трезво. Даже офицеры запаса вовсе не горели желанием сразиться с врагом. «Мобилизация отнюдь не проходила „образцово“, военнообязанные из запаса вынуждены были стоять в очереди несколько дней; мечтали при этом „устроиться“, — писал 40-летний прапорщик-артиллерист запаса 1902 г., добавляя, что все понимали, что в случае гибели на фронте, семья обречена на нищету. Он признавался в своем «полном отсутствии патриотизма, который десятками лет искоренялся из русской души…» [ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 201. Л. 3–5, 10–11].
* * *
Газеты писали о «решимости», с которой призывники отправлялись в армию, однако очевидцы описывали ситуацию иначе. «Начну с настроения… мобилизованных рабочих и крестьян, — писали из Екатеринослава. — Об энтузиазме речи быть, конечно, не может, даже прыткие корреспонденты и сотрудники „Русского слова“ черпают свой энтузиазм скорее в редакционных комитетах, чем от общения с воспылавшей патриотическим гневом толпой…» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 977. Л. 48]. В письмах из провинции встречались такие наблюдения: «Сначала здесь мужики с большим неудовольствием шли на призыв, даже бранили Государя, говоря, что вот, они идут на войну, а их семьи остаются без работников, голодные и „сирые“». Но когда им был прочитан Манифест, дух призывников вроде бы поднялся [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 992. Л. 1104]. Но встречались и другие свидетельства о событиях. Из Воронежа некая Абрамова писала в редакцию «Русской мысли»: «Я до сих пор не могу забыть первых дней мобилизации. Громадный Митрофановский монастырь был полон солдатами и их жёнами. Читали манифест. Бабы плакали. Солдаты истово крестились и стучали лбами об пол. Так было утром, а вечером в местах расквартирования «воинства» слышались мех, крик, точнее грязная ругань… Всё было грубо, цинично и непонятно…» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 979. Л. 36.].
* * *
В декабре 1914 г. высокие воинские чины признавали, что Галиция «разграблена начисто, и притом… даже не столько австрийцами, сколько русскими войсками», что здесь практикуется «огульное преследование евреев, обвиняемых в сплошном шпионстве, угнетение поляков и „мазепинцев“», в результате чего местная интеллигенция разочаровалась в своих «братьях» [Толстой 1997: 580, 608].
* * *
В конце года некий Г.Н. Корганов писал из Кавказской армии А.М. Бекутову в Москву: «Война… увлекла массы… она увлекла и социалистов, поставила иных даже в позорное положение, с другой стороны, заставила капиталистов заняться социализацией хозяйства… обезоружила интеллигентские угрызения совести по насилию, убийству… обнаружила, что никакая кровавая революция не может быть ни так кровава, ни так бедственна, ни так бессмысленна, как эта бойня… Всё-таки мы сразу становимся ближе к социальному перевороту…» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 9]. Похоже, такие мнения были распространены. Некая «Нелли» 14 декабря 1914 г. писала хорунжему лейб-гвардии полка Д.А. Сердюкову в Варшаву: «Ты пишешь, что немцы звери. Здесь тоже распространяют этот слух, но наши солдаты… жалеют, что они не немецко-подданные, говорят, что вполне убедились, как правительство заботится о своих и какая разница между немецким и русским солдатам. Пожалуйста, об этом никому не говори. Будет революция, и как ей не быть» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 25]. Теперь к грядущей революции по-своему начали готовиться и обыватели. Конторщик Ф. Штаубе из Ярославля писал 19 декабря 1914 г. Н. Леуценгеру в Швейцарию: «…Должен тебе сообщить новость, которая тебе, вероятно, не пришла бы в голову: когда кончится война, в России непременно будет большая революция. Дядя не хочет дождаться её и думает уехать сейчас же по окончании войны. Я, конечно, поеду с ним». Причину будущей революции он видел в том, что «правительство слишком долго угнетало и обманывало народ» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 35].
http://politconcept.sfedu.ru/2015.1/11.pdf
Другие люди, близкие к правящим верхам, считали, что «в последние пятьдесят лет перед войной Россия была тяжким хроником, хотя казалась здоровой и сильной», а армия не была готова к войне по причине «громадности и тяжеловесности бюрократической машины мирного времени». Было замечено также, что «накануне войны железнодорожное хозяйство развивалось слабо, дороги работали с большим напряжением, а с первых месяцев войны возникла «угроза в виде острого недостатка в топливе».
В настоящее время подобные предупреждения забываются. По сути, бездумно воспроизводятся некоторые «оптимистичные» прогнозы, прозвучавшие в начале войны.
http://eprints.tversu.ru/4457/1/%D0%92%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%BD%D0%B8%D0%BA_%D0%A2%D0%B2%D0%93%D0%A3._%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B8%D1%8F_%D0%98%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%8F._2014.__1._%D0%A1._4-23..pdf
Господин Булдаков таки написал что-то нормальное - о том днище, в которое провалилась страна после начала ПМВ. По сути - винегрет цитат Ананьича, Сидорова, Ганелина, Барсукова и Островского.
Второе поинтереснее. Любимая им социопсихотема - какие настроения были в обществе с началом ПМВ. Много дури, но интересна фактологией. Выписал цитатги.
В современной литературе порой пишут также о патриотическом «настроении 1914 года» в России, как и в Европе охватившей все слои общества [Поршнева 2010]. Но стоило бы вглядеться в его внутреннее психоэмоциональное наполнение. Несомненно, что для человека, связанного по рукам и ногам бытовым конформизмом в течение многих десятилетий, сам по себе факт легитимизации насилия приобретал «освобождающий» характер. При этом кратковременная эйфория не могла не сомкнуться с глубинным страхом перед непредсказуемостью грядущих событий. Вряд ли справедливо будет утверждать, что это зыбкое состояние может служить индикатором истинно патриотического чувства. На месте последнего скорее мог обнаружить себя его эфемерный суррогат. Напротив, подлинный патриотизма по-своему уникален, ибо составляет часть, или даже основу, той или иной национальной культуры.
* * *
Современные историки сомневаются во всеобщем военном энтузиазме тех дней [Verhey 2006: 232]. Многие авторы отмечают чувство подавленности в различных слоях населения во всех странах [State, Society, and Mobilization… 1997: 225; Ferguson 1998: 177; Ziemann 2007: 19–23]. «Военный восторг 1914 г., если таковой вообще имел место, а не был только инсценирован и стилизован…, являлся в первую очередь проблемой интеллектуальной и поколенческой, — пишет М. Залевски. — Ветераны войны 1871 г., напротив, в большинстве своём были настоящими пацифистами…». Однако, «война оставалась для поколения, её не пережившего, выбором — наполовину пугающим, наполовину страстно желаемым… Эти люди спутали военную игру с войной» [Залевски 2008: 403, 404, 405]. Как бы то ни было, на фотографиях августовских дней 1914 г. в Берлине редкая, «буржуазного» вида толпа, сопровождающая войска, отнюдь не кажется восторженной [Erste Weilkrieg 1914–1918… 2014: 187]. Военный энтузиазм оставался уделом немногих — преимущественно образованной молодёжи. «Война, как дурман, опьяняла нас, — признал позднее Эрнст Юнгер. — Ведь война обещала нам всё: величие, силу, торжество» [Юнгер 2000: 35]. Отсюда характерные геополитические грёзы. Томас Манн так передавал суть «идей 1914 года»: «После Испании, Франции, Англии пришла наша очередь отметить своей печатью и повести за собой мир… Мир должен обновиться под знаком немецкой эры» [Цит. по: Руткевич 2012: 43].
* * *
На «обновление» рассчитывали и дряхлеющие империи. Для Австро-Венгрии война началась с манифеста «К моим народам», в котором престарелый Франц-Иосиф заверил подданных: «Я всё взвесил, я всё обдумал». Вслед за тем «военный энтузиазм» охватил не только города с немецким населением, но также венгерские, польские и хорватские крупные населённые пункты [Исламов и др. 2008: 430]. Впрочем, С. Цвейг отмечал, что хотя «вся Вена была словно в угаре», в основе массовых настроений лежал «первый испуг от войны, которой никто не хотел: ни народ, ни правительства» [Цвейг 2004: 180]. Прихода войны боялись, как результат, её начало вызвало «патриотическую» перверсию страха. Возникла хаотичная картина милитаристских и антивоенных настроений, доносов, а также поношений императора, идущих от низов и эмоционально взвинченных женщин [Миронов 2011: 19–20, 65–66].
* * *
М. Волошин в письмах из Франции утверждал, что в «поголовной мобилизации» приняли участие культурные элиты и все классы населения [Волошин 1991: 134, 182–185]. Но были и характерные колебания. Социал-демократ В.П. Акимов-Махновец писал из Парижа, что на войну «ушли бодро и будут драться злобно», но многие рабочие говорили, что если бы социалисты взяли инициативу отказа идти на войну, они бы их поддержали. «Кроме интеллигентов, т.е. людей, диктующих свой авторитет красивыми словами, никто в Эльзасе не хотел войны, крови и разорения» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 976. Л. 100.], — утверждал он.
* * *
Патриотичные публицисты не желали всего этого замечать. В. Розанов уверял, что в военном порыве «дрожит напряжением русская грудь», готовая кровью отстоять освобождение славян [Розанов 2000: 255]. Увы, на фронте «патриотические» метафоры поблёкли. Уже в ноябре 1914 г. солдаты жаловались, что немцы воюют на броневиках, а наши голой «грудию». А некоторые офицеры писали, что им «больно за русские груди, противопоставляемые железу и свинцу» [Письма с войны… 2015: 117, 490]. Опасались и того, что «скоро война надоест населению… наступит разочарование — нужно ждать внутренних осложнений, а по окончании войны и более серьёзного, может быть, чем в 1905 г. движения» [Толстой 1997: 574]. А тем временем российское правительство скоро встало перед угрозой финансового краха, о чем заявил в сентябре 1914 г. один из наиболее проницательных министров А.В. Кривошеин [Совет министров Российской империи… 1999: 66].
* * *
Впрочем, представители старшего поколения смотрели на проиcходящее более трезво. Даже офицеры запаса вовсе не горели желанием сразиться с врагом. «Мобилизация отнюдь не проходила „образцово“, военнообязанные из запаса вынуждены были стоять в очереди несколько дней; мечтали при этом „устроиться“, — писал 40-летний прапорщик-артиллерист запаса 1902 г., добавляя, что все понимали, что в случае гибели на фронте, семья обречена на нищету. Он признавался в своем «полном отсутствии патриотизма, который десятками лет искоренялся из русской души…» [ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 201. Л. 3–5, 10–11].
* * *
Газеты писали о «решимости», с которой призывники отправлялись в армию, однако очевидцы описывали ситуацию иначе. «Начну с настроения… мобилизованных рабочих и крестьян, — писали из Екатеринослава. — Об энтузиазме речи быть, конечно, не может, даже прыткие корреспонденты и сотрудники „Русского слова“ черпают свой энтузиазм скорее в редакционных комитетах, чем от общения с воспылавшей патриотическим гневом толпой…» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 977. Л. 48]. В письмах из провинции встречались такие наблюдения: «Сначала здесь мужики с большим неудовольствием шли на призыв, даже бранили Государя, говоря, что вот, они идут на войну, а их семьи остаются без работников, голодные и „сирые“». Но когда им был прочитан Манифест, дух призывников вроде бы поднялся [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 992. Л. 1104]. Но встречались и другие свидетельства о событиях. Из Воронежа некая Абрамова писала в редакцию «Русской мысли»: «Я до сих пор не могу забыть первых дней мобилизации. Громадный Митрофановский монастырь был полон солдатами и их жёнами. Читали манифест. Бабы плакали. Солдаты истово крестились и стучали лбами об пол. Так было утром, а вечером в местах расквартирования «воинства» слышались мех, крик, точнее грязная ругань… Всё было грубо, цинично и непонятно…» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 979. Л. 36.].
* * *
В декабре 1914 г. высокие воинские чины признавали, что Галиция «разграблена начисто, и притом… даже не столько австрийцами, сколько русскими войсками», что здесь практикуется «огульное преследование евреев, обвиняемых в сплошном шпионстве, угнетение поляков и „мазепинцев“», в результате чего местная интеллигенция разочаровалась в своих «братьях» [Толстой 1997: 580, 608].
* * *
В конце года некий Г.Н. Корганов писал из Кавказской армии А.М. Бекутову в Москву: «Война… увлекла массы… она увлекла и социалистов, поставила иных даже в позорное положение, с другой стороны, заставила капиталистов заняться социализацией хозяйства… обезоружила интеллигентские угрызения совести по насилию, убийству… обнаружила, что никакая кровавая революция не может быть ни так кровава, ни так бедственна, ни так бессмысленна, как эта бойня… Всё-таки мы сразу становимся ближе к социальному перевороту…» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 9]. Похоже, такие мнения были распространены. Некая «Нелли» 14 декабря 1914 г. писала хорунжему лейб-гвардии полка Д.А. Сердюкову в Варшаву: «Ты пишешь, что немцы звери. Здесь тоже распространяют этот слух, но наши солдаты… жалеют, что они не немецко-подданные, говорят, что вполне убедились, как правительство заботится о своих и какая разница между немецким и русским солдатам. Пожалуйста, об этом никому не говори. Будет революция, и как ей не быть» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 25]. Теперь к грядущей революции по-своему начали готовиться и обыватели. Конторщик Ф. Штаубе из Ярославля писал 19 декабря 1914 г. Н. Леуценгеру в Швейцарию: «…Должен тебе сообщить новость, которая тебе, вероятно, не пришла бы в голову: когда кончится война, в России непременно будет большая революция. Дядя не хочет дождаться её и думает уехать сейчас же по окончании войны. Я, конечно, поеду с ним». Причину будущей революции он видел в том, что «правительство слишком долго угнетало и обманывало народ» [ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 980. Л. 35].
http://politconcept.sfedu.ru/2015.1/11.pdf