А. Асташов. Русский фронт. Часть 2
ГЛАВА 2. Человек перед лицом войны.
ПАРАГРАФ 1. Тяготы войны на Русском фронте:Человек из Стали: возвращение тело против стали. С. 224-340.
С. 224-227 - описание того, как солдаты страдали от войны в плане постоянного испытания психики. В основном - артобстрелы и бомбежка С. 228-229 - тоже про рукопашные схватки и их ожесточенность, когда, например, немцы своих раненых даже не вытаскивали с поля боя, чтобы не задерживать отступление. С. 230-231 - автор оспаривает представление, что на Восточном фронте рукопашные схватки были более ожесточенными, чем на Западе, считая, что это ничем не доказано.
"У каждого из противников был свой взгляд на "зверства", отличный для другого. Русские видели "зверства" германской армии в методичном применении техники, "варварских" приемах борьбы: газовые атаки, применение разрывных пуль и т.д. Немцы же видели варварскую жестокость русских в непомерном использовании живой силы: рукопашные бои, штыковые атаки и т. п." (С. 231)
С. 232-233 - описание психологического напряжения ежеминутного ощущения смерти. С. 233-234 - болезни и смерти от них. С. 235-237 - что вообще солдат понимал под страхом. Интересный вывод - солдат боялся смерти, но гораздо больше он боялся войны как таковой, как суммы страданий, постоянного давления на психику. Часто повторяется любимое слово полковника Курца: "Ужас... ужааас..." С. 238-253 - как солдаты смотрели на немцев и австрийцев. На немцев - как на жестоких, упорных, талантливых и отчаянных врагов, которые никогда не сдаются плен даже при подавляющем превосходстве противника и дерутся до конца. В глаза бросалась их техническая оснащенность и постоянное использование техники, что расценивалось часто как страшная жестокость - еще бы, днями напролет стрелять снарядами и использовать газы, это же жестоко!
"Упорство немцев было обнаружено в первые месяцы войны. "Ужасно упорный враг", - сообщали корреспонденты о боях под Летценом в Восточной Пруссии в ноябре 1914 г. "Очень трудно у немцев что-либо отобрать: удивительно они стойкие и всегда отбивают наши конные атаки на обозы", - писали корреспонденты о боях под Варшавой осенью 1914 г. Уже в октябре 1914 г. стали приходить сообщения, что немцы "дерутся упорно", не сдаются в плен - по сравнению с поляками. Но и позднее, в период боев, последовавших за Брусиловским прорывом, приходили сообщения, что "германец борется до последней минуты... страшно настойчиво держится не сдается в плен как австрийцы...", "упорный враг", "упорный противник", "упрямый чорт как осел", вообще "не хочет замиряться" даже в случае явного превосходства русской армии на некоторых участках. Это вызывало даже озлобление у русских солдат: "мы очень озлоблены на германцев наши ребята в плен их не берут, а колют на местах, потому что он упорный уже видит, что нет спасения, а еще стреляет, а если и попадет в плен, то старается что нибудь сделать, чтобы его вбили, чтобы он не остался живой". Иногда в письмах русских комбатантов проскальзывают нотки восторга перед противником: "Они дерутся с беззаветной храбростью, их стойкость и мужество изумляют нас. Никакие потери с их стороны не могут сломить их сопротивление... удивительно как это можно и чем воюет немец, как он может так управлять, что задумал то и выполнил. Удивительно, насколько настойчив. Приходится терпеть", - сокрушались бойцы. (С. 243)"
К австрийцам русские солдаты относились с чувством снисходительной презрительности, пока не оказалось, что воевать они тоже могут, когда хотят. Особенно трудно оказалось с мадьярами, которые отлично дрались. У всех этих австро-венгров современники отмечали отличные окопы, великолепные позиции, кучу колючей проволоки и т.д. Есть интересное описание австрийской крепости, где даже пруды с рыбами были и комнаты для отдыха с водопроводом. Водопроводом,Каааарл! Да эти окопы выглядели лучше чем жилища многих солдат, что они сами признавали. С. 253-254 - взгляд на болгар. Хотя братушек принято ненавидеть, господа болгары всыпали тогда глупым русакам по первое число и в упорстве мало чем уступали немцам. Они даже единственные из всех применяли при отступлении тактику выжженной земли. Горцы, чо. Не связывайтесь с ними. Интересно, что болгары часто не брали пленных, грабили румын и даже жгли их иконы (отсосите со своим экуменизмом) - но никогда не трогали болгарских и немецких колонистов. Соответственно уже тогда русские солдаты с возмущением говорили о предательстве Болгарии, спасенной царем, проявляя, подобно современным блоггерам, в этом вопросе, как сказал автор книги: "хорошую идейную подкованность" (с). Соответственно с болгарами русские воевали наиболее упорно, тем более, что даже турки в 1916 г. дали понять тупым русакам, что просто так их теперь лупить не получится (С. 255).
С. 256-261 - о качестве русских окопов. Оно было настолько плохим, что пребывание в них уже можно было засчитывать за военный подвиг. Это все, что нужно знать. Командование в ответ пыталось если не починить окопы, то хотя бы отвлечь солдат балалайками-гармошками. Это, а также мелкие подарки на пасху-рождество, заменяло солдатам всю культработу на фронте. (С. 262). С. 263-266 - влияние погоды на солдат. С. 266-267 - господа солдаты смотрят на население освобожденных местностей. Господам руззке националистам с их руЗЗке миром и особенно супермиптеру, который постоянно гадит в комментах у коммари, следует почитать эту страницу. Я специально выпишу.
"Особенно возмущало солдат русской армии поведение населения союзных с Россией стран и местностей: Галиции, Молдавии, Румынии. Так, неожиданно делали вывод в 1915 г., что русское население Галиции принимало русские войска хуже, чем остальные галичане - русских. Русские солдаты с удивлением узнали, что те, кого они пришли освобождать, являются народом "малокультурным", "малообщительным", "да и на нас смотрят хуже, чем на врагов". С горечью наблюдали солдаты разницу в культурных слоях в Галиции: малообразованности православного духовенства, неприязненного его отношения с населением, и наоборот, культурностью, интеллигентностью униатского, и тем более католического духовенства, имевшего высокий авторитет среди местного населения. Смешанные чувства возникали у русских солдат при знакомстве с представителями молдавского населения, часто встречавшимися в районах Румынского и Юго-Западного фронтов. Большинство сообщений (за немногим исключением) указывало на резко неприветливое отношение молдаван к солдатам русской армии: "Хуже нам не было жить, как среди Бессарабских молдаван..." Недоброжелательное отношение проявляли не только простой люд, но и интеллигенция. Молдаване выражали вообще протест против присутствия русской армии, полагая, что они "сами здесь управятся". Возникали конфликты на почве квартирования, продовольствования и т. п., в чем молдаване отказывали русским войскам. В ответ отряды казаков совершали нападения на молдаван. Производил тяжелое впечатление вообще "непатриотизм" молдаван, их "лень", нежелание выполнять окопные работы даже за деньги. Невольно в русских войсках сравнивали такой подход населения с отношением населения к противнику, обеспечивавшего неприступность полевых укреплений, дорог. Но сравнения шли дальше: с населением и войсками в самой России, где /266/ также "не имеют понятия о патриотизме". "И вот в такое трудное время бросаются каждому в глаза недостаток народного объединения и воспитания", - делали вывод корреспонденты на основе наблюдений за населением на чужой территории. Даже украинское население враждебно относилось к русской армии. Крестьяне "обдирали" русских солдат при продаже им продуктов питания. Солдаты считали даже поляков более дружественными, чем украинцы, которые порою проявляли прямую ненависть, "только и говоря, чтобы вас холера забрала, да чтоб германская пуля убила... Вот они какие", - жаловались солдаты в письмах. (С. 266-267).
Ну, про украинцев руссомирцы и так все знают... Итак, вывод - православные славяне сосут. И не карамельку, хе-хе-хе. А голую лапу. Вот вам единство славян в полный рост, кушайте. Про ленивых молдаван, кстати, тоже было забавно.
С. 267-270 - взгляд на румын. Вкратце: "вся их армия не стоит одного нашего полка", а народишко - такая же тварь. С. 271 - плач русских солдат по родине из-за жизни на не своей земле - в Австрии, Прибалтике, Финляндии, Франции. Обращает внимание, что французские порядки подействовали на солдат задолго до революции: "Русские солдаты, сержанты пытались даже присвоить себе привилегии, которыми обладали нижние чины французской армии: не называть офицеров "ваше благородие", не держать руку под козырек во время разговора с ними, а также требовали себе кухню, отдельную от солдатской, и т.п. <...> Ситуация изменилась, однако, в 1917 г., когда начались бои и служба на позиции: солдаты стали проявлять недовольство и начальством, и условиями службы, доведя дело до бунтов" (С. 272-273).С. 273-274 - немного об отношениях с немцами в Восточной Пруссии. Сначала все было относительно неплохо, так, иногда грабежи и реквизиции, но с поражением развилась лютая германофобия, подозрения в тайной стрельбе из-за угла, как следствие - грабежи и погромы. С. 274-277 - на что были жалобы солдат. На переходы, плохое снабжение, обучение. Жаловаться первыми стали солдаты мобилизации осени 1915 г., которых мучили шагистикой в запасных полках, а потом еще на фронте в учебных командах при полках, чтобы точно запомнили. Забавно, но в запасных полках было хуже с питанием и снабжением, чем на фронте.
С.277-294. Питание. Оно ухудшилось к концу 1916 г. (до 80% сообщений). Тут автор вступает в полемику с Булдаковым, который считает, что солдаты имели низкие проднормы и острее воспринимали это, хотя у противника бывало и хуже. Оказалось, что хотя у нас любят рассказывать о том, как во время войны из-за прекращения экспорта крестьянин наелся хлеба, по факту весь хлеб, который раньше уходил на экспорт, ушел на армию - к концу 1916 г. по нормам для армии заготовлялось 720 млн пудов.
"Так, в 1914 г. армия потребляла муки 23,6 млн пудов, крупы 3,4, овса и ячменя 52,6 млн пудов. В 1915 г. эти поставки продуктов составляли соответственно 118,3, 15,3 и 153,6 млн пудов. В 1916 году - соответственно 212; 35, и 295 млн пудов и в 1917 г. соответственно 225, 30 и 175 млн пудов. Росли и поставки мяса армии. В 1914 - 13,5 млн пудов, в 1915 - 51, в 1916 - 82 и в 1917 - 78 млн пудов. Это позволило обеспечить высокие нормы выдачи продовольствия <...> И только с 20 марта 1917 г. началось существенное снижение норм" (С. 280).
Забавно, но автор считает, что если сообщений о воровстве или нерациональном использовании интендантами продовольствия нет - то этого, скорее всего, и не было. При этом отмечает, что "мнения же самих солдат о питании самые разноречивые: от восторженных до резко отрицательных" (С. 282). Причем большая часть недовольства падает на тыл. Короче, он признает, что метод контент-анализа адекватных результатов тут не дает. Резко количество отзывов о плохой пище растет с октября 1916 г. Причем на Западном фронте было нормально и даже местами хорошо, а на Юго-Западном - очень плохо. В тылу же было плохо всегда. Автор даже считает, что это было политикой государства, чтобы солдаты быстрее стремились на фронт (С. 293).
С. 294-298. Обмундирование. Жалоб на одежду сравнительно меньше, в основном на недостаток теплых вещей, истертость и ветхость вещей, но потом таких сообщений становится меньше. С обувью было хуже и ее часто недоставало, особенно на Юго-Западном фронте. С. 298-300 - вши, свет: все плохо.
С. 300-301. Убыль офицерского состава. Немного Волкова. Сведения ГУГШ - в июле 1915 г. убыль офицеров составила 57%, К 1 сентября: 27330 в пехоте, 1619 артиллерии, 409 кавалерии, 312 казачьих войсках, 491 - инженерных. Кадровых - по 5-7 на полк, а к концу войны - по 2-4. С. 302 - пополнение состава. За годы войны в офицеры произведено 220 тыс. чел.: 78581 из училищ, 108970 - школ прапорщиков при запасных пехотных бригадах и 30 тыс. - из вольноопределяющихся и унтеров. К концу войны без учета потерь в армии было 236-242 тыс. офицеров и 140 - военчиновников и военврачей. В итоге в пехоте сменилось 300-500% комсостава, в кавалерии и артиллерии - 15-40%. Далее про всякие негативные последствия этого для корпорации и всего такого. С. 304 - "более важными, однако. представляются не социальные. а социокультурные характеристики, в частности - довоенные занятия офицеров военного времени". Так как данных нет, автор пересказывает мнения современников, которые считали, что это были всякие приказчики, портные, повара, агрономы и проч. низшие, но самые активные слои города и деревни. Оно и понятно - у них было хоть какое-то образование. С. 305-307 - рассказ о борьбе прапорщиков и кадровиков, их спорах и вообще, о постигшем армию расколе офицерской корпорации (тут куча цитат о том, как господа офицеры друг дружку ненавидели). С. 307-308 - немного о системе комплектования, которая потворствовала взяточничеству. С. 309-313 - большинство и кадровиков, и солдат считало желторотых прапорщиков малообразованными, распутными, глупыми, бездеятельными, темными, бездарными и т.д. С. 313 - Асташов говорит, мол, ни фига, ни фига, это были выдвиженцы народа, которые могли бы себя проявить, но социальный лифт, в который их выдвинули, работал очень плохо. С. 314-315 - из-за отсутствия боевых действий офицерам было очень скучно, дороговизна сожрала их жалование, а еще их все унижали и у них от этого была депрессия. С. 316-317 - почта регулярно задерживала солдатские письма из-за цензуры, а также пионерила их посылки, за что те ее ненавидели. С. 318-321 - о госпиталях. Там было по разному, бывало хорошо. бывало плохо, обычно госпиталя Земгора оценивались гораздо лучше, чем у Военного ведомства. Но с осени 1916 г. там резко упало качество пищи, да и сервис. Очень часто солдаты жаловались на медперсонал и упорно не подчинялись дисциплине в госпитале. С. 322-325 - немножко о похоронах, мародерстве, дисциплине и прочем, что-де "противоречило крестьянскому менталитету солдата", ага. С. 325-327 - с мая 1916 г. началось недовольство и ропот "когда кончится война". Асташов несет какой-то бред про "сезонное ощущение", якобы отсидевшие два года солдаты уже чувствовали себя отдавшими долг... ну, белиберда, конечно, но это не важно. С осени 1916 г. сетования резко подскочили, к ним прибавились жалобы солдат резерва, призванные в это время. Многие солдаты думали, что воевать придется несколько месяцев, а вот поди ж ты. С. 328-332 - солдаты страдали от войны, службы, от всего и постепенно у них родился вопрос: "за что воюем?" Динамика была та же - с весны 1916 г., затем всплеск осенью. В большинстве писем пишется "сам не знаю, за что убиваем", и лишь в некоторых нарастает понимание того, что войну ведет правительство. С. 332-333 - нарастание чувства безразличия, не важно, какой конец, хоть смерть, хоть мир. Цензура боялась этого даже больше, чем негативных отзывов. К ноябрю 1916 г. в 3-й армии было уже 87% безразличных писем, а к февралю эти настроения стали захватывать Юго-Западный фронт. С. 334-339 - попытка подсчитать негативные письма, что слишком сложно: сведения очень отрывочные. С весны 1916 г. цензура отмечала увеличение настроений мира, правда, только при желании победного конца. Уже летом отмечен упадок, а осенью нарастание негатива, что цензура определила как "естественный упадок сил" в преследовании противника: "все больше и больше из армии откровенно высказываются, что война страшно надоела, утомила, а конца войне не видно (с. 335). В сентябре в некоторых округах количество негативных писем составляло 25%, что было больше чем во французской армии в середине 1917 года после мясорубки Нивеля. При этом цензура каждого военного округа трактовала настроения армии по-своему и потому в подсчетах были сильные колебания. Автор считает, что к зиме 1917 г. армия вступила в полосу морального кризиса, которому были подвергнуты целые части, что цензура не смогла выявить. Причины упадка цензура называла самые разные, в том числе - финал Брусиловского прорыва, дороговизна, тоска по близким и т.д. Конкретные цифры есть только по Особой армии - за декабрь 1916 г. на продолжительность войны жаловались 55% солдат, лишения - 32%, службу - 7,9%, пищу - 2,3, начальство - 1,9, боевые неудачи - 0,6% (с. 336-339).
ПАРАГРАФ 2. Русский солдат на Первой мировой. Психопатология войны: шелшок или культурный шок? С. 340-415.
Посвящено "пороговому" состоянию солдата и шелшок, военный трамвоневроз - как считалось, контузия вызывает непосредственный физиологический психоневроз, не определяемый наружно. Соответственно, исследуется влияние войны на психопатологию комбатантов. Походя указывается, что Булдаков широко вещает о "психопатологии войны", при этом никогда не ссылаясь на психиатрическую науку. Итак, исследования конца 19 века показали, что за во время войн количество сумасшедших увеличиваетсяовер в 9000 раз примерно в два с половиной раза. Так, во время франко-прусской войны - с 0.35% до 0.93%, русско-японской - с 0.06% до 0.2% (С. 342). Известия о психопатологии в письмах (да, опять в письмах!) стали нарастать с лета 1915 года и особенно после лета 1916 г. (с. 343). Интересно, что диагноз "военный невроз" или травмопсихоневроз составлял 30-40% от психобольных в армии, но немецкие медики его и за болезнь не считали, расценивая таких больных как расположенных к дегенерации "паразитов нации" (Volkskorper) - ссылка на отечественных ученых. (с. 344). При этом психиатры так и не определились с терминами психоневроз, психоз и т.д., а отечественные медики настаивали на механическом происхождении невроза в пику западным, которые держались точки зрения преобладания эмоциональных факторов: мол, стрельба от снарядов повреждает внутренние органы без видимых повреждений. Что интересно, стрельба на Западе была больше, что общеизвестно. Однако в русско-японскую 45% не участвовавших в боях душевнобольных испытывало депрессию. У участвовавших травмопсихоневрозы занимали 17%. Асташов делает вывод, что стрельба сильнее действовала на менее развиты крестьян и косвенное подтверждение находит в западной статистике, отмечавшей те же симптомы у славянского населения Австро-Венгрии. (с. 345-346)
В России учет шизиков начался только со второго года войны, а принимали в госпитали в основном контуженных и раненых. На психику было всем откровенно плевать - даже больных со справкой брали в армию (гордись страной, читатель!). В итоге количество психов в русской армии явно было больше, чем в западных. Психиатр А.В.Гервер, который был на фронте, писал, что патологии были так распространены в армии среди всего состава, что если бы их учитывать, встал бы вопрос о ее боеспособности. При этом большая часть больных страдала депрессией, хотя была взята из тыла. Получалась странная ситуация - большинство больных в армии даже не была на фронте и страдала от самого осознания войны. В среде же воевавших были широко распространены патологии и истерии, что не мешало им вполне неплохо воевать. Исследования показали, что во время стихийных бедствий в основном психи появляются среди здоровых, а больные или предрасположенные к психозам - привыкают и у них развиваются физиологические реакции. Так или иначе, и на западе, и на востоке основную массу больных составили страдающие "снарядным шоком", шелшоком, посттравматическим стрессовым неврозом (с. 347-350).
Далее подробно пересказываются взгляды медиков на стрессовое состояние военных и т.д. Военные неврозы обычно сводятся к вызыванию негативных эмоций и относительно быстро проходят, но забиваются внутрь, а потом развиваются и напоминают о себе спустя месяцы и годы после войны. Социальный стресс - это стресс социальной адаптации, то есть, "привыкания" к войне. Данный феномен описывается психиатрами очень по-разному и даже без единых терминов. (с. 350-354). Далее развивается идея, что армия была крестьянской, следовательно, крестьяне были неспособны к адаптации условиях разрыва всех привычных социальных и предметных связей и потому процент психопатологии был выше. Гервер ссылается тут, что стрессовое ожидание от нахождения в окопах было даже выше чем страх смерти и вело к нервному истощению (с. 355-356). Далее описываются новые факторы ПМВ по сравнению с другими, что увеличило социальный стресс - артстрельба, ее продолжительность, атмосфера, рукопашные бои, длительность боевых действий, размер фронта, Современные исследования относительно Афганистана и Чечни показывают, что участвующие в боях более года в принципе не сохраняются адаптационных навыков личности - а тут четыре года войны. (с. 357-359). Далее много говорится про культурный шок в результате ломки культуры, который сравним с социальным стрессом - тут пропущу, и так все понятно, имеются в виду революционные события. Опять очень много про стресс и как следствие социальную деадаптацию. (с. 360-365). Психиатры выделяют разные формы поведения в таких случаях: уничтожение раздражителя, удаление от стрессора, депрессия, адаптация к стрессу, конструктивное изгнание стресса и наоборот, поражение перед стрессом и подчинение стрессору. Далее много ненужных цифр и классификаций и итоге автор переходит к делу - анализу психосостояния комбатантов. Использовано 50 тысяч выдержек из цензурных отчетов, писем, дневников и фольклора (с. 366-371).
Опять много говорится про то, что сам ужас боевой жизни действовал на нервы посильнее боев. "Ужасы войны каким-то тяжелым кошмаром отзываются в душе, хоя и привыкли, огрубели, но все-таки невозможно загладить душевных страданий, которые она переживает при виде всех ужасов зверства и человеческого одичанья" (С. 372-373). Частым мотивом были "душевные страдания" солдат. Общая картина самочувствия солдат разработана тем же Гервером. Он отмечал нарушения интеллектуальной, волевой и эмоциональной сфер. Интеллектуальная - понижение умственной работы, разброс внимания, утомление от работы, ослабление памяти и т.д. Волевая - упадок и безразличие, Эмоциональная - резкая смена настроений. В основном все это поражает депрессию, оцепенение в позиционной борьбе, ажитацию при боях, угнетенное состояние, готовность к всему наихудшему, желание сбежать. Все это совпадает с симптомами депрессивных больных. Угнетенное состояние упоминается в половине солдатских писем. Часто прорываются сообщения о симптомах средней депрессии - слезах: "Мне так иногда тяжело, что хочется плакать как в тяжком горе. Хочется упасть на землю, утонуть в собственных слезах. Солдат раб" (с. 372-277). С лета-осени 1916 растет количество суицидальных настроений: "Уже надоело жить на свете, а почему надоело, что приходится видеть такой страх и голод и холод и сколько переносишь трудов, а также и вшей сколько кормил, а вернуться нам нидется, потому что война стала не так как сначала воевали теперь спасенья нет никакого потому что снарядом не убило то газы такие, что глаза выкалывает и помирать трудно, теперь уже научились все враги наши как воевать никак не здаются австрийцы, а бьются до последнего солдата" (с. 379). Тем не менее, большинство суицидов происходило в тыловых резервах (С. 381-382). Широко распространены в письмах суждения автором о своей ненужности, бесполезности, бессмысленности происходящего, бесконечности остановки боевых действий, что изматывало и вызывало желание добиться хоть каких-нибудь результатов. Сильно ощущается, что исчезло лучшее время, сам привычный ритм жизни крестьянина ломается. Автор опять пытается нас убедить в сезонности этих настроений, хотя там же проскальзывает признание, что это было явно связано с самими климатическими циклами (с. 383-385). Отношение к пространству - делилось на "боевое" и "личное". Война сужала личное пространство до предела, отсюда поиск враждебности во всем окружении, включая природу. Как и обычные депрессивные больные, комбатанты проявляли оцепенение и апатию. Проявлялась гамма соматических симптомов внутренних органов, расстройств, нарушений, сбой ритма работы организма и т.д. Болезни благодаря депрессии преувеличивались и считались неизлечимыми, одновременно отмечались процессы деперсонализации, утрата чувств, ощущение нереальности окружающего мира и т.д.: "Нет во мне ни страху, ни радости. Мертвый я будто. Ходят люди, поют, кричат. А у меня душа ровно ссохшись. Оторвало меня от людей, от всего отшибло и не надо мне ни жены, ни людей, ни дому - вроде как слова такие забыл. Ни смерти не жду, ни бою не боюсь... обмокла кровью душа и пошли думки разные... и нет во время добра к людям... и стал человек ровно свинья" (с. 392). Развивались негативные мысли, размышления о своей греховности и войне как наказании, подчас перерастающие в религиозную экзальтацию. В заведениях общественной медицины больные с самообвинениями греховности, чувством вины перед царем и богом составляли самую большую группу душевнобольных. Часто в письмах повторяется мотив личной обиды на абстрактного виновника своих бед. (с. 393-394). Все это переходило постепенно в настроения того, что человечество само себя обрекло на страдания: "Мир утопает в крови и не ищет спасенья. В безумной братоубийственной бойне люди хотят найти какое-то благо, но найти его не могут и не найдут, а создадут для себя еще более горькую жизнь...Все устали, измучились до упаду, пережили адские страдания... Положение шаткое и неуверенное в благополучном исходе. Настроение мрачное и подавленное". Часто возникает мотив страха потери прежнего социального статуса, страх нищеты, забота о доме и семье при появлении недоверия к последней же, массовая тоска по дому, постоянное желание увольнений, идея преследования, вера негативным слухам и т.д. (с. 400).
В качестве инструмента борьбы с депрессией использовались навязчивые идеи. Очень часто фигурируют ожидания мира. Слухи о мире пошли уже с октября 1914 года. С октября 1915 г. в некоторых корпусах пораженческие письма занимают 7%, а патриотические - 10. С марта 1916 г. цензура выделила отдельную рубрику "о мире". Желания мира приобретало характер мании, паранойи и даже галлюцинаций, а у больных - в виде бреда. Любопытный пример - некий бомбардир 42-й артбригады Иосиф Петрила рассказал "вольному народу" кучу бреда, что два генерала продали Галицию и он видел их арестованными, целая артбригада сдалась в плен из-за отсутствия снарядов и т.д. Как оказалось, он был контужен и лечился. Тем не менее, за пораженчество он был осужден на 4 года каторги, а это слова включены позднее в сборники о революционном движении в армии. "Вообще слухи о скором мире были настолько фантастичны, что даже у цензоров вызывали недоумение: "Толки о мире в армии не прекращаются, а будто даже усиливаются. В письмах назначают месяцы и даже числа, когда по мнению авторов, должен быть заключен мир. Порукой тому служат беспорядки в Германии, происходящие на почве дороговизны и голода" (с. 404).
Кстати, все это применимо и к солдатам по ту сторону фронта: http://oper-1974.livejournal.com/595842.html
Насколько эти настроения применимы к целым группам, автор не знает: "В настоящей статье (ну вы поняли, копипаста своих статей в книгу) автор ограничивается только рядом наблюдений из уже имеющегося материала, обобщая количественные данные, представленные в цензурных отчетах". Признания в психопатологии занимают 10-15% писем, в 20-30 раза больше нормального уровня. Причем многое даже не учитывалось. Письма с переживанием о доме характеризовались как "безразличные", так как там не было упоминаний войны, письма с ностальгией - как "патриотические": "Почти в каждом письме говорится о мире. Но это объясняется не ослаблением энергии и мужества, а страстным желанием скорее увидеть свой дом, в особенности теперь, когда идет уборка хлеба"; "настроение бодрое, хорошее, но хочется домой" (с. 407). Асташов, наивный, считает, что цензоры и командование могли заниматься самообманом, но я надеюсь, все понимают, что самообмана явно не было - был очень плохой, чисто русский показной обман. Процент мирных настроений по цензурным подсчетам занимает 3-10%, временами поднимается до 20-30%, а в декабре 1916 г. достиг 50%. Для сравнения - во Франции в 1917 г. он составлял 15%. Западные психиатры вообще считали, что массовые братания и сдачи в плен возможно в состоянии сумеречного сознания и психопатологий. Посмотреть бы, что они запели в 1940 году, но это осталось за рамками исследований. Все это приводит Асташова к блистательному выводу, что психопатологией были заражены 20-30% состава армии, "а по существу - ее большая часть, что и показали революционные события". Ну да. Желаешь мира, когда тебя убивают? ТЫ ПСИХ, ТЫ ПСИХ, ТЫ ДОЛБАННЫЙ ВОНЮЧИЙ ПСИХ!!!!11 Из этого ну оооочень обоснованного вывода автор заключает еще более обоснованный вывод про то, что из этого выросло "архаическое сознание" русской революции и гражданской войны - дескать, при психопатологиях происходит автоматизация и зацикливание прошлого социального и психического опыта, ссылка на исследования - прилагается. Причем на исследования 1920-х гг. Да, я так понимаю, сегодняшняя наука к ним ничего не прибавила. (с. 409). Плюс банальные размышления о влиянии аффективного поведения на поведение революционных вооруженных масс.
Вся эта белиберда, конечно, более обоснованна, чем писульки Булдакова, но выглядит ненамного правдоподобнее. Не может быть так, чтобы целая армия или флот просто сошли с ума и это повлияло на социальные процессы целой страны. А то, что тут автор нам выдает за психопатологии, основываясь на сочинениях 1920-х гг., выглядит, на мой взгляд, абсолютно нормально. Кто сказал, что человек, который ждет говно, одевается в говно и работает на говенной работе, но доволен жизнью - нормален? А у нас так пол-страны живет. Далее вообще какой-то бред, который я отказываюсь комментировать - очередные поиски психовлияния в русской революции, ссылки на социальное стратегическое поведение, доминирование в них политизированных форм поведения с признаками радикализма, романтизма и демократизма (да, вот прям так через запятую три противоположные тенденции и написаны в книге, черным по белому!). "Надо полагать, что именно таким образом и развивалась ситуация в России, где в качестве психотерапии выступали действия политических сил, предложивших "выход из депрессивного состояния" в рамках социальных изменений в годы революции и Гражданской войны. Кстати, этот период и был сроком длительности нелеченных приступов депрессии - от 6 до 13 мес." (С. 412).
Интересно было бы узнать, каким образом психопатология развивалась недавно на Украине, приведя к еще более отягощенной психической анормальности, распространившейся по стране в ходе предложенной стратегии социальных изменений?
Короче, по мнению Асташова, западный солдат как продукт индустриального общества, верящий, как и положено городскому идиоту, пропаганде, добровольно принимал социальный стресс, страдая лишь от боевого, а у русского крестьянина он протекал легально и никто даже не расценивал это как болезнь. Но болезнь была временна и с изменением социальных условий и исчезновений социальных стрессоров быстро прекращалась, чему способствовали организованные действия больных . А построение нового общества, "которое не создаст стресса и приведет к балансу личность и социальную систему", что, по мнению Асташова якобы сложилось в России (sic!) привело к компенсации социальных практик и залечиванию психопатологий, что привело к тому, что в России не сложилось "потерянного поколения" и массовой психопатологии (С. 413-415).
Великолепная логика. Годы революции, гражданской войны и полуголодных 1920-х уменьшили психопатологии. А то, что "потерянное поколение" на Западе - это поколение от 18 лет, которых в России во время войны, как правило, не призывали в связи с ограниченностью рук в деревне ("одного сына из двух оставить в семье"), или же призвали их в последнюю очередь в 1917 г. - это можно и не учитывать.
ПАРАГРАФ 1. Тяготы войны на Русском фронте:
С. 224-227 - описание того, как солдаты страдали от войны в плане постоянного испытания психики. В основном - артобстрелы и бомбежка С. 228-229 - тоже про рукопашные схватки и их ожесточенность, когда, например, немцы своих раненых даже не вытаскивали с поля боя, чтобы не задерживать отступление. С. 230-231 - автор оспаривает представление, что на Восточном фронте рукопашные схватки были более ожесточенными, чем на Западе, считая, что это ничем не доказано.
"У каждого из противников был свой взгляд на "зверства", отличный для другого. Русские видели "зверства" германской армии в методичном применении техники, "варварских" приемах борьбы: газовые атаки, применение разрывных пуль и т.д. Немцы же видели варварскую жестокость русских в непомерном использовании живой силы: рукопашные бои, штыковые атаки и т. п." (С. 231)
С. 232-233 - описание психологического напряжения ежеминутного ощущения смерти. С. 233-234 - болезни и смерти от них. С. 235-237 - что вообще солдат понимал под страхом. Интересный вывод - солдат боялся смерти, но гораздо больше он боялся войны как таковой, как суммы страданий, постоянного давления на психику. Часто повторяется любимое слово полковника Курца: "Ужас... ужааас..." С. 238-253 - как солдаты смотрели на немцев и австрийцев. На немцев - как на жестоких, упорных, талантливых и отчаянных врагов, которые никогда не сдаются плен даже при подавляющем превосходстве противника и дерутся до конца. В глаза бросалась их техническая оснащенность и постоянное использование техники, что расценивалось часто как страшная жестокость - еще бы, днями напролет стрелять снарядами и использовать газы, это же жестоко!
"Упорство немцев было обнаружено в первые месяцы войны. "Ужасно упорный враг", - сообщали корреспонденты о боях под Летценом в Восточной Пруссии в ноябре 1914 г. "Очень трудно у немцев что-либо отобрать: удивительно они стойкие и всегда отбивают наши конные атаки на обозы", - писали корреспонденты о боях под Варшавой осенью 1914 г. Уже в октябре 1914 г. стали приходить сообщения, что немцы "дерутся упорно", не сдаются в плен - по сравнению с поляками. Но и позднее, в период боев, последовавших за Брусиловским прорывом, приходили сообщения, что "германец борется до последней минуты... страшно настойчиво держится не сдается в плен как австрийцы...", "упорный враг", "упорный противник", "упрямый чорт как осел", вообще "не хочет замиряться" даже в случае явного превосходства русской армии на некоторых участках. Это вызывало даже озлобление у русских солдат: "мы очень озлоблены на германцев наши ребята в плен их не берут, а колют на местах, потому что он упорный уже видит, что нет спасения, а еще стреляет, а если и попадет в плен, то старается что нибудь сделать, чтобы его вбили, чтобы он не остался живой". Иногда в письмах русских комбатантов проскальзывают нотки восторга перед противником: "Они дерутся с беззаветной храбростью, их стойкость и мужество изумляют нас. Никакие потери с их стороны не могут сломить их сопротивление... удивительно как это можно и чем воюет немец, как он может так управлять, что задумал то и выполнил. Удивительно, насколько настойчив. Приходится терпеть", - сокрушались бойцы. (С. 243)"
К австрийцам русские солдаты относились с чувством снисходительной презрительности, пока не оказалось, что воевать они тоже могут, когда хотят. Особенно трудно оказалось с мадьярами, которые отлично дрались. У всех этих австро-венгров современники отмечали отличные окопы, великолепные позиции, кучу колючей проволоки и т.д. Есть интересное описание австрийской крепости, где даже пруды с рыбами были и комнаты для отдыха с водопроводом. Водопроводом,Каааарл! Да эти окопы выглядели лучше чем жилища многих солдат, что они сами признавали. С. 253-254 - взгляд на болгар. Хотя братушек принято ненавидеть, господа болгары всыпали тогда глупым русакам по первое число и в упорстве мало чем уступали немцам. Они даже единственные из всех применяли при отступлении тактику выжженной земли. Горцы, чо. Не связывайтесь с ними. Интересно, что болгары часто не брали пленных, грабили румын и даже жгли их иконы (отсосите со своим экуменизмом) - но никогда не трогали болгарских и немецких колонистов. Соответственно уже тогда русские солдаты с возмущением говорили о предательстве Болгарии, спасенной царем, проявляя, подобно современным блоггерам, в этом вопросе, как сказал автор книги: "хорошую идейную подкованность" (с). Соответственно с болгарами русские воевали наиболее упорно, тем более, что даже турки в 1916 г. дали понять тупым русакам, что просто так их теперь лупить не получится (С. 255).
С. 256-261 - о качестве русских окопов. Оно было настолько плохим, что пребывание в них уже можно было засчитывать за военный подвиг. Это все, что нужно знать. Командование в ответ пыталось если не починить окопы, то хотя бы отвлечь солдат балалайками-гармошками. Это, а также мелкие подарки на пасху-рождество, заменяло солдатам всю культработу на фронте. (С. 262). С. 263-266 - влияние погоды на солдат. С. 266-267 - господа солдаты смотрят на население освобожденных местностей. Господам руззке националистам с их руЗЗке миром и особенно супермиптеру, который постоянно гадит в комментах у коммари, следует почитать эту страницу. Я специально выпишу.
"Особенно возмущало солдат русской армии поведение населения союзных с Россией стран и местностей: Галиции, Молдавии, Румынии. Так, неожиданно делали вывод в 1915 г., что русское население Галиции принимало русские войска хуже, чем остальные галичане - русских. Русские солдаты с удивлением узнали, что те, кого они пришли освобождать, являются народом "малокультурным", "малообщительным", "да и на нас смотрят хуже, чем на врагов". С горечью наблюдали солдаты разницу в культурных слоях в Галиции: малообразованности православного духовенства, неприязненного его отношения с населением, и наоборот, культурностью, интеллигентностью униатского, и тем более католического духовенства, имевшего высокий авторитет среди местного населения. Смешанные чувства возникали у русских солдат при знакомстве с представителями молдавского населения, часто встречавшимися в районах Румынского и Юго-Западного фронтов. Большинство сообщений (за немногим исключением) указывало на резко неприветливое отношение молдаван к солдатам русской армии: "Хуже нам не было жить, как среди Бессарабских молдаван..." Недоброжелательное отношение проявляли не только простой люд, но и интеллигенция. Молдаване выражали вообще протест против присутствия русской армии, полагая, что они "сами здесь управятся". Возникали конфликты на почве квартирования, продовольствования и т. п., в чем молдаване отказывали русским войскам. В ответ отряды казаков совершали нападения на молдаван. Производил тяжелое впечатление вообще "непатриотизм" молдаван, их "лень", нежелание выполнять окопные работы даже за деньги. Невольно в русских войсках сравнивали такой подход населения с отношением населения к противнику, обеспечивавшего неприступность полевых укреплений, дорог. Но сравнения шли дальше: с населением и войсками в самой России, где /266/ также "не имеют понятия о патриотизме". "И вот в такое трудное время бросаются каждому в глаза недостаток народного объединения и воспитания", - делали вывод корреспонденты на основе наблюдений за населением на чужой территории. Даже украинское население враждебно относилось к русской армии. Крестьяне "обдирали" русских солдат при продаже им продуктов питания. Солдаты считали даже поляков более дружественными, чем украинцы, которые порою проявляли прямую ненависть, "только и говоря, чтобы вас холера забрала, да чтоб германская пуля убила... Вот они какие", - жаловались солдаты в письмах. (С. 266-267).
Ну, про украинцев руссомирцы и так все знают... Итак, вывод - православные славяне сосут. И не карамельку, хе-хе-хе. А голую лапу. Вот вам единство славян в полный рост, кушайте. Про ленивых молдаван, кстати, тоже было забавно.
С. 267-270 - взгляд на румын. Вкратце: "вся их армия не стоит одного нашего полка", а народишко - такая же тварь. С. 271 - плач русских солдат по родине из-за жизни на не своей земле - в Австрии, Прибалтике, Финляндии, Франции. Обращает внимание, что французские порядки подействовали на солдат задолго до революции: "Русские солдаты, сержанты пытались даже присвоить себе привилегии, которыми обладали нижние чины французской армии: не называть офицеров "ваше благородие", не держать руку под козырек во время разговора с ними, а также требовали себе кухню, отдельную от солдатской, и т.п. <...> Ситуация изменилась, однако, в 1917 г., когда начались бои и служба на позиции: солдаты стали проявлять недовольство и начальством, и условиями службы, доведя дело до бунтов" (С. 272-273).С. 273-274 - немного об отношениях с немцами в Восточной Пруссии. Сначала все было относительно неплохо, так, иногда грабежи и реквизиции, но с поражением развилась лютая германофобия, подозрения в тайной стрельбе из-за угла, как следствие - грабежи и погромы. С. 274-277 - на что были жалобы солдат. На переходы, плохое снабжение, обучение. Жаловаться первыми стали солдаты мобилизации осени 1915 г., которых мучили шагистикой в запасных полках, а потом еще на фронте в учебных командах при полках, чтобы точно запомнили. Забавно, но в запасных полках было хуже с питанием и снабжением, чем на фронте.
С.277-294. Питание. Оно ухудшилось к концу 1916 г. (до 80% сообщений). Тут автор вступает в полемику с Булдаковым, который считает, что солдаты имели низкие проднормы и острее воспринимали это, хотя у противника бывало и хуже. Оказалось, что хотя у нас любят рассказывать о том, как во время войны из-за прекращения экспорта крестьянин наелся хлеба, по факту весь хлеб, который раньше уходил на экспорт, ушел на армию - к концу 1916 г. по нормам для армии заготовлялось 720 млн пудов.
"Так, в 1914 г. армия потребляла муки 23,6 млн пудов, крупы 3,4, овса и ячменя 52,6 млн пудов. В 1915 г. эти поставки продуктов составляли соответственно 118,3, 15,3 и 153,6 млн пудов. В 1916 году - соответственно 212; 35, и 295 млн пудов и в 1917 г. соответственно 225, 30 и 175 млн пудов. Росли и поставки мяса армии. В 1914 - 13,5 млн пудов, в 1915 - 51, в 1916 - 82 и в 1917 - 78 млн пудов. Это позволило обеспечить высокие нормы выдачи продовольствия <...> И только с 20 марта 1917 г. началось существенное снижение норм" (С. 280).
Забавно, но автор считает, что если сообщений о воровстве или нерациональном использовании интендантами продовольствия нет - то этого, скорее всего, и не было. При этом отмечает, что "мнения же самих солдат о питании самые разноречивые: от восторженных до резко отрицательных" (С. 282). Причем большая часть недовольства падает на тыл. Короче, он признает, что метод контент-анализа адекватных результатов тут не дает. Резко количество отзывов о плохой пище растет с октября 1916 г. Причем на Западном фронте было нормально и даже местами хорошо, а на Юго-Западном - очень плохо. В тылу же было плохо всегда. Автор даже считает, что это было политикой государства, чтобы солдаты быстрее стремились на фронт (С. 293).
С. 294-298. Обмундирование. Жалоб на одежду сравнительно меньше, в основном на недостаток теплых вещей, истертость и ветхость вещей, но потом таких сообщений становится меньше. С обувью было хуже и ее часто недоставало, особенно на Юго-Западном фронте. С. 298-300 - вши, свет: все плохо.
С. 300-301. Убыль офицерского состава. Немного Волкова. Сведения ГУГШ - в июле 1915 г. убыль офицеров составила 57%, К 1 сентября: 27330 в пехоте, 1619 артиллерии, 409 кавалерии, 312 казачьих войсках, 491 - инженерных. Кадровых - по 5-7 на полк, а к концу войны - по 2-4. С. 302 - пополнение состава. За годы войны в офицеры произведено 220 тыс. чел.: 78581 из училищ, 108970 - школ прапорщиков при запасных пехотных бригадах и 30 тыс. - из вольноопределяющихся и унтеров. К концу войны без учета потерь в армии было 236-242 тыс. офицеров и 140 - военчиновников и военврачей. В итоге в пехоте сменилось 300-500% комсостава, в кавалерии и артиллерии - 15-40%. Далее про всякие негативные последствия этого для корпорации и всего такого. С. 304 - "более важными, однако. представляются не социальные. а социокультурные характеристики, в частности - довоенные занятия офицеров военного времени". Так как данных нет, автор пересказывает мнения современников, которые считали, что это были всякие приказчики, портные, повара, агрономы и проч. низшие, но самые активные слои города и деревни. Оно и понятно - у них было хоть какое-то образование. С. 305-307 - рассказ о борьбе прапорщиков и кадровиков, их спорах и вообще, о постигшем армию расколе офицерской корпорации (тут куча цитат о том, как господа офицеры друг дружку ненавидели). С. 307-308 - немного о системе комплектования, которая потворствовала взяточничеству. С. 309-313 - большинство и кадровиков, и солдат считало желторотых прапорщиков малообразованными, распутными, глупыми, бездеятельными, темными, бездарными и т.д. С. 313 - Асташов говорит, мол, ни фига, ни фига, это были выдвиженцы народа, которые могли бы себя проявить, но социальный лифт, в который их выдвинули, работал очень плохо. С. 314-315 - из-за отсутствия боевых действий офицерам было очень скучно, дороговизна сожрала их жалование, а еще их все унижали и у них от этого была депрессия. С. 316-317 - почта регулярно задерживала солдатские письма из-за цензуры, а также пионерила их посылки, за что те ее ненавидели. С. 318-321 - о госпиталях. Там было по разному, бывало хорошо. бывало плохо, обычно госпиталя Земгора оценивались гораздо лучше, чем у Военного ведомства. Но с осени 1916 г. там резко упало качество пищи, да и сервис. Очень часто солдаты жаловались на медперсонал и упорно не подчинялись дисциплине в госпитале. С. 322-325 - немножко о похоронах, мародерстве, дисциплине и прочем, что-де "противоречило крестьянскому менталитету солдата", ага. С. 325-327 - с мая 1916 г. началось недовольство и ропот "когда кончится война". Асташов несет какой-то бред про "сезонное ощущение", якобы отсидевшие два года солдаты уже чувствовали себя отдавшими долг... ну, белиберда, конечно, но это не важно. С осени 1916 г. сетования резко подскочили, к ним прибавились жалобы солдат резерва, призванные в это время. Многие солдаты думали, что воевать придется несколько месяцев, а вот поди ж ты. С. 328-332 - солдаты страдали от войны, службы, от всего и постепенно у них родился вопрос: "за что воюем?" Динамика была та же - с весны 1916 г., затем всплеск осенью. В большинстве писем пишется "сам не знаю, за что убиваем", и лишь в некоторых нарастает понимание того, что войну ведет правительство. С. 332-333 - нарастание чувства безразличия, не важно, какой конец, хоть смерть, хоть мир. Цензура боялась этого даже больше, чем негативных отзывов. К ноябрю 1916 г. в 3-й армии было уже 87% безразличных писем, а к февралю эти настроения стали захватывать Юго-Западный фронт. С. 334-339 - попытка подсчитать негативные письма, что слишком сложно: сведения очень отрывочные. С весны 1916 г. цензура отмечала увеличение настроений мира, правда, только при желании победного конца. Уже летом отмечен упадок, а осенью нарастание негатива, что цензура определила как "естественный упадок сил" в преследовании противника: "все больше и больше из армии откровенно высказываются, что война страшно надоела, утомила, а конца войне не видно (с. 335). В сентябре в некоторых округах количество негативных писем составляло 25%, что было больше чем во французской армии в середине 1917 года после мясорубки Нивеля. При этом цензура каждого военного округа трактовала настроения армии по-своему и потому в подсчетах были сильные колебания. Автор считает, что к зиме 1917 г. армия вступила в полосу морального кризиса, которому были подвергнуты целые части, что цензура не смогла выявить. Причины упадка цензура называла самые разные, в том числе - финал Брусиловского прорыва, дороговизна, тоска по близким и т.д. Конкретные цифры есть только по Особой армии - за декабрь 1916 г. на продолжительность войны жаловались 55% солдат, лишения - 32%, службу - 7,9%, пищу - 2,3, начальство - 1,9, боевые неудачи - 0,6% (с. 336-339).
ПАРАГРАФ 2. Русский солдат на Первой мировой. Психопатология войны: шелшок или культурный шок? С. 340-415.
Посвящено "пороговому" состоянию солдата и шелшок, военный трамвоневроз - как считалось, контузия вызывает непосредственный физиологический психоневроз, не определяемый наружно. Соответственно, исследуется влияние войны на психопатологию комбатантов. Походя указывается, что Булдаков широко вещает о "психопатологии войны", при этом никогда не ссылаясь на психиатрическую науку. Итак, исследования конца 19 века показали, что за во время войн количество сумасшедших увеличивается
В России учет шизиков начался только со второго года войны, а принимали в госпитали в основном контуженных и раненых. На психику было всем откровенно плевать - даже больных со справкой брали в армию (гордись страной, читатель!). В итоге количество психов в русской армии явно было больше, чем в западных. Психиатр А.В.Гервер, который был на фронте, писал, что патологии были так распространены в армии среди всего состава, что если бы их учитывать, встал бы вопрос о ее боеспособности. При этом большая часть больных страдала депрессией, хотя была взята из тыла. Получалась странная ситуация - большинство больных в армии даже не была на фронте и страдала от самого осознания войны. В среде же воевавших были широко распространены патологии и истерии, что не мешало им вполне неплохо воевать. Исследования показали, что во время стихийных бедствий в основном психи появляются среди здоровых, а больные или предрасположенные к психозам - привыкают и у них развиваются физиологические реакции. Так или иначе, и на западе, и на востоке основную массу больных составили страдающие "снарядным шоком", шелшоком, посттравматическим стрессовым неврозом (с. 347-350).
Далее подробно пересказываются взгляды медиков на стрессовое состояние военных и т.д. Военные неврозы обычно сводятся к вызыванию негативных эмоций и относительно быстро проходят, но забиваются внутрь, а потом развиваются и напоминают о себе спустя месяцы и годы после войны. Социальный стресс - это стресс социальной адаптации, то есть, "привыкания" к войне. Данный феномен описывается психиатрами очень по-разному и даже без единых терминов. (с. 350-354). Далее развивается идея, что армия была крестьянской, следовательно, крестьяне были неспособны к адаптации условиях разрыва всех привычных социальных и предметных связей и потому процент психопатологии был выше. Гервер ссылается тут, что стрессовое ожидание от нахождения в окопах было даже выше чем страх смерти и вело к нервному истощению (с. 355-356). Далее описываются новые факторы ПМВ по сравнению с другими, что увеличило социальный стресс - артстрельба, ее продолжительность, атмосфера, рукопашные бои, длительность боевых действий, размер фронта, Современные исследования относительно Афганистана и Чечни показывают, что участвующие в боях более года в принципе не сохраняются адаптационных навыков личности - а тут четыре года войны. (с. 357-359). Далее много говорится про культурный шок в результате ломки культуры, который сравним с социальным стрессом - тут пропущу, и так все понятно, имеются в виду революционные события. Опять очень много про стресс и как следствие социальную деадаптацию. (с. 360-365). Психиатры выделяют разные формы поведения в таких случаях: уничтожение раздражителя, удаление от стрессора, депрессия, адаптация к стрессу, конструктивное изгнание стресса и наоборот, поражение перед стрессом и подчинение стрессору. Далее много ненужных цифр и классификаций и итоге автор переходит к делу - анализу психосостояния комбатантов. Использовано 50 тысяч выдержек из цензурных отчетов, писем, дневников и фольклора (с. 366-371).
Опять много говорится про то, что сам ужас боевой жизни действовал на нервы посильнее боев. "Ужасы войны каким-то тяжелым кошмаром отзываются в душе, хоя и привыкли, огрубели, но все-таки невозможно загладить душевных страданий, которые она переживает при виде всех ужасов зверства и человеческого одичанья" (С. 372-373). Частым мотивом были "душевные страдания" солдат. Общая картина самочувствия солдат разработана тем же Гервером. Он отмечал нарушения интеллектуальной, волевой и эмоциональной сфер. Интеллектуальная - понижение умственной работы, разброс внимания, утомление от работы, ослабление памяти и т.д. Волевая - упадок и безразличие, Эмоциональная - резкая смена настроений. В основном все это поражает депрессию, оцепенение в позиционной борьбе, ажитацию при боях, угнетенное состояние, готовность к всему наихудшему, желание сбежать. Все это совпадает с симптомами депрессивных больных. Угнетенное состояние упоминается в половине солдатских писем. Часто прорываются сообщения о симптомах средней депрессии - слезах: "Мне так иногда тяжело, что хочется плакать как в тяжком горе. Хочется упасть на землю, утонуть в собственных слезах. Солдат раб" (с. 372-277). С лета-осени 1916 растет количество суицидальных настроений: "Уже надоело жить на свете, а почему надоело, что приходится видеть такой страх и голод и холод и сколько переносишь трудов, а также и вшей сколько кормил, а вернуться нам нидется, потому что война стала не так как сначала воевали теперь спасенья нет никакого потому что снарядом не убило то газы такие, что глаза выкалывает и помирать трудно, теперь уже научились все враги наши как воевать никак не здаются австрийцы, а бьются до последнего солдата" (с. 379). Тем не менее, большинство суицидов происходило в тыловых резервах (С. 381-382). Широко распространены в письмах суждения автором о своей ненужности, бесполезности, бессмысленности происходящего, бесконечности остановки боевых действий, что изматывало и вызывало желание добиться хоть каких-нибудь результатов. Сильно ощущается, что исчезло лучшее время, сам привычный ритм жизни крестьянина ломается. Автор опять пытается нас убедить в сезонности этих настроений, хотя там же проскальзывает признание, что это было явно связано с самими климатическими циклами (с. 383-385). Отношение к пространству - делилось на "боевое" и "личное". Война сужала личное пространство до предела, отсюда поиск враждебности во всем окружении, включая природу. Как и обычные депрессивные больные, комбатанты проявляли оцепенение и апатию. Проявлялась гамма соматических симптомов внутренних органов, расстройств, нарушений, сбой ритма работы организма и т.д. Болезни благодаря депрессии преувеличивались и считались неизлечимыми, одновременно отмечались процессы деперсонализации, утрата чувств, ощущение нереальности окружающего мира и т.д.: "Нет во мне ни страху, ни радости. Мертвый я будто. Ходят люди, поют, кричат. А у меня душа ровно ссохшись. Оторвало меня от людей, от всего отшибло и не надо мне ни жены, ни людей, ни дому - вроде как слова такие забыл. Ни смерти не жду, ни бою не боюсь... обмокла кровью душа и пошли думки разные... и нет во время добра к людям... и стал человек ровно свинья" (с. 392). Развивались негативные мысли, размышления о своей греховности и войне как наказании, подчас перерастающие в религиозную экзальтацию. В заведениях общественной медицины больные с самообвинениями греховности, чувством вины перед царем и богом составляли самую большую группу душевнобольных. Часто в письмах повторяется мотив личной обиды на абстрактного виновника своих бед. (с. 393-394). Все это переходило постепенно в настроения того, что человечество само себя обрекло на страдания: "Мир утопает в крови и не ищет спасенья. В безумной братоубийственной бойне люди хотят найти какое-то благо, но найти его не могут и не найдут, а создадут для себя еще более горькую жизнь...Все устали, измучились до упаду, пережили адские страдания... Положение шаткое и неуверенное в благополучном исходе. Настроение мрачное и подавленное". Часто возникает мотив страха потери прежнего социального статуса, страх нищеты, забота о доме и семье при появлении недоверия к последней же, массовая тоска по дому, постоянное желание увольнений, идея преследования, вера негативным слухам и т.д. (с. 400).
В качестве инструмента борьбы с депрессией использовались навязчивые идеи. Очень часто фигурируют ожидания мира. Слухи о мире пошли уже с октября 1914 года. С октября 1915 г. в некоторых корпусах пораженческие письма занимают 7%, а патриотические - 10. С марта 1916 г. цензура выделила отдельную рубрику "о мире". Желания мира приобретало характер мании, паранойи и даже галлюцинаций, а у больных - в виде бреда. Любопытный пример - некий бомбардир 42-й артбригады Иосиф Петрила рассказал "вольному народу" кучу бреда, что два генерала продали Галицию и он видел их арестованными, целая артбригада сдалась в плен из-за отсутствия снарядов и т.д. Как оказалось, он был контужен и лечился. Тем не менее, за пораженчество он был осужден на 4 года каторги, а это слова включены позднее в сборники о революционном движении в армии. "Вообще слухи о скором мире были настолько фантастичны, что даже у цензоров вызывали недоумение: "Толки о мире в армии не прекращаются, а будто даже усиливаются. В письмах назначают месяцы и даже числа, когда по мнению авторов, должен быть заключен мир. Порукой тому служат беспорядки в Германии, происходящие на почве дороговизны и голода" (с. 404).
Кстати, все это применимо и к солдатам по ту сторону фронта: http://oper-1974.livejournal.com/595842.html
Насколько эти настроения применимы к целым группам, автор не знает: "В настоящей статье (ну вы поняли, копипаста своих статей в книгу) автор ограничивается только рядом наблюдений из уже имеющегося материала, обобщая количественные данные, представленные в цензурных отчетах". Признания в психопатологии занимают 10-15% писем, в 20-30 раза больше нормального уровня. Причем многое даже не учитывалось. Письма с переживанием о доме характеризовались как "безразличные", так как там не было упоминаний войны, письма с ностальгией - как "патриотические": "Почти в каждом письме говорится о мире. Но это объясняется не ослаблением энергии и мужества, а страстным желанием скорее увидеть свой дом, в особенности теперь, когда идет уборка хлеба"; "настроение бодрое, хорошее, но хочется домой" (с. 407). Асташов, наивный, считает, что цензоры и командование могли заниматься самообманом, но я надеюсь, все понимают, что самообмана явно не было - был очень плохой, чисто русский показной обман. Процент мирных настроений по цензурным подсчетам занимает 3-10%, временами поднимается до 20-30%, а в декабре 1916 г. достиг 50%. Для сравнения - во Франции в 1917 г. он составлял 15%. Западные психиатры вообще считали, что массовые братания и сдачи в плен возможно в состоянии сумеречного сознания и психопатологий. Посмотреть бы, что они запели в 1940 году, но это осталось за рамками исследований. Все это приводит Асташова к блистательному выводу, что психопатологией были заражены 20-30% состава армии, "а по существу - ее большая часть, что и показали революционные события". Ну да. Желаешь мира, когда тебя убивают? ТЫ ПСИХ, ТЫ ПСИХ, ТЫ ДОЛБАННЫЙ ВОНЮЧИЙ ПСИХ!!!!11 Из этого ну оооочень обоснованного вывода автор заключает еще более обоснованный вывод про то, что из этого выросло "архаическое сознание" русской революции и гражданской войны - дескать, при психопатологиях происходит автоматизация и зацикливание прошлого социального и психического опыта, ссылка на исследования - прилагается. Причем на исследования 1920-х гг. Да, я так понимаю, сегодняшняя наука к ним ничего не прибавила. (с. 409). Плюс банальные размышления о влиянии аффективного поведения на поведение революционных вооруженных масс.
Вся эта белиберда, конечно, более обоснованна, чем писульки Булдакова, но выглядит ненамного правдоподобнее. Не может быть так, чтобы целая армия или флот просто сошли с ума и это повлияло на социальные процессы целой страны. А то, что тут автор нам выдает за психопатологии, основываясь на сочинениях 1920-х гг., выглядит, на мой взгляд, абсолютно нормально. Кто сказал, что человек, который ждет говно, одевается в говно и работает на говенной работе, но доволен жизнью - нормален? А у нас так пол-страны живет. Далее вообще какой-то бред, который я отказываюсь комментировать - очередные поиски психовлияния в русской революции, ссылки на социальное стратегическое поведение, доминирование в них политизированных форм поведения с признаками радикализма, романтизма и демократизма (да, вот прям так через запятую три противоположные тенденции и написаны в книге, черным по белому!). "Надо полагать, что именно таким образом и развивалась ситуация в России, где в качестве психотерапии выступали действия политических сил, предложивших "выход из депрессивного состояния" в рамках социальных изменений в годы революции и Гражданской войны. Кстати, этот период и был сроком длительности нелеченных приступов депрессии - от 6 до 13 мес." (С. 412).
Интересно было бы узнать, каким образом психопатология развивалась недавно на Украине, приведя к еще более отягощенной психической анормальности, распространившейся по стране в ходе предложенной стратегии социальных изменений?
Короче, по мнению Асташова, западный солдат как продукт индустриального общества, верящий, как и положено городскому идиоту, пропаганде, добровольно принимал социальный стресс, страдая лишь от боевого, а у русского крестьянина он протекал легально и никто даже не расценивал это как болезнь. Но болезнь была временна и с изменением социальных условий и исчезновений социальных стрессоров быстро прекращалась, чему способствовали организованные действия больных . А построение нового общества, "которое не создаст стресса и приведет к балансу личность и социальную систему", что, по мнению Асташова якобы сложилось в России (sic!) привело к компенсации социальных практик и залечиванию психопатологий, что привело к тому, что в России не сложилось "потерянного поколения" и массовой психопатологии (С. 413-415).
Великолепная логика. Годы революции, гражданской войны и полуголодных 1920-х уменьшили психопатологии. А то, что "потерянное поколение" на Западе - это поколение от 18 лет, которых в России во время войны, как правило, не призывали в связи с ограниченностью рук в деревне ("одного сына из двух оставить в семье"), или же призвали их в последнюю очередь в 1917 г. - это можно и не учитывать.