http://militera.lib.ru/memo/german/winzer/03.html
Несколько избранных цитат.
Но, одно несомненно. Если бы кто-нибудь представил мне тогда доказательство того, что генерал Хойзингер выступал как главный свидетель обвинения против своих «товарищей», замешанных в заговоре 20 июля 1944 года, [313] и что благодаря своему подлому предательству он, не знавший, впрочем, точно дня готовящегося покушения, избежал плахи, что, подав «докладную записку» Гитлеру, он спас себе жизнь, — знай я это, я бы до тех пор не надевал форму бундесвера, пока ее носит генерал Хойзингер. Многие офицеры поступили бы так же; однако ни тогда, ни позднее в ФРГ не были опубликованы какие-либо данные по этому делу.
* * *
На третий день дело все еще не ладилось. Тут мне пришла в голову спасительная идея. Сначала я похвалил Париж, потом Францию, затем французов. После этого я сказал ему, что война между Германией и Францией была большим несчастьем, и я рад, что не принадлежу к оккупационным войскам.
— Что же вы делаете в Париже, капитан?
— Я прибыл из-под Ленинграда и прохожу здесь курс обучения. Через два месяца я должен снова отправиться на Восточный фронт. [233]
Внезапно все уладилось. Я тотчас же получил кабину; вскоре я уже бодро плавал в Сене. Когда я вышел из воды, меня встретили все четверо служащих купальни.
— Мы слышали, что вы только что прибыли из России, капитан. Как там обстоят дела?
Десятки других вопросов показали мне, что я получил кабину не только потому, что французы относятся враждебно к солдатам оккупационной армии, а я не принадлежал к их числу, но главным образом благодаря сильнейшему интересу французов к ходу войны на востоке. Заметно было, что французы питают надежду на то, что Советский Союз нанесет окончательное поражение германскому вермахту.
* * *О печати Германской Демократической Республики я мог судить только по присылаемым мне выдержкам или цитатам с комментариями. Нельзя было предполагать, что таким способом можно хорошо разобраться в положении. Телевидение из ГДР не достигало Карлсруэ. Таким образом, радио оставалось единственным источником информации для тех, кто хотел себе представить, что делается «по ту сторону».
Прежде всего мне бросилось в глаза противоречие между утверждениями о мнимом бескультурье коммунистов и тем фактом, что по программам радиовещания ГДР можно было слушать произведения старых немецких мастеров, порой в самом совершенном исполнении. Такое любовное отношение к традиционному немецкому искусству и его интерпретация поразили меня больше, чем некоторые вполне логичные разъяснения по злободневным политическим проблемам. Все же политические передачи имели для меня большее значение.
* * *
Но публикуемые временами в иллюстрированных изданиях сообщения об атомном оружии тонули в ворохе репортажей о каком-нибудь отпрыске дома Гогенцоллернов, о ночной рубашке принцессы Сорейи, о лентяе сыне известного промышленника, о сексуальных извращениях неких сановников или об убийце-рецидивисте и его жертвах со всеми подробностями.
* * *
У Шпрингера работало несколько десятков журналистов, которые были заняты только тем, что придумывали для различных изданий броские заголовки. Так, например, «Бильд цайтунг» добилась миллионного тиража главным образом благодаря крайне безвкусным заголовкам, [371] содержавшим совершенно неправдоподобные утверждения, достоверность которых к тому же ослаблялась поставленным в конце вопросительным знаком.
Эти листы бумаги, которая все терпит, покупал не задумываясь рядовой обыватель, потому что завлекательные рекламные лозунги внушали иллюзию, будто благодаря такой информации и он причастен к большой жизни. Если его спрашивали, что он там прочел, то выяснялось, что запомнились только «изюминки» и хлесткие словечки, которые на следующий день вытеснялись из памяти новым экземпляром газеты и другими впечатлениями. А то, что действительно затрагивало интересы простого человека, либо вовсе не освещалось в газете, либо при чтении ускользало от читателя, потому что его внимание было приковано к броским заголовкам: «Сексуальное убийство у самой автострады», «Родители избили ребенка до смерти», «Мнимая беременность актрисы», «Налет на сберкассу», «Растрачены миллионы» и тому подобное.
* * *
Именно это я и хотел услышать. Теперь я мог закончить свой эксперимент:
— Да, это было сенсацией и было дано под крупными заголовками. Вот вам свидетельство того, как хорошо и как плохо работает печать. Все те сообщения, которые вам не были известны, но которые являются необычайно важными, были напечатаны без броских заголовков на второстепенном месте. Поэтому вы прошли мимо них. Другие же материалы заслуживали, по мнению редакций, того, чтобы снабдить их крупной шапкой. Решающую роль всегда играет форма подачи материала.
Теперь они глядели на меня с изумлением. Они еще никогда не оценивали работу печати с такой точки зрения.
* * *
А полковник барон фон Лорингхофен позволил себе на совещании отзываться с циничным пренебрежением о тех людях, которые присоединились к движению «Борьба против атомной смерти». С нескрываемым удовольствием он информировал нас о том, что министр начал судебное преследование против известного пастора Нимеллера, обвиняя его в оскорблении бундесвера. И в этом случае речь шла об атомной бомбе: глава евангелической церкви в Гессене Мартин Нимеллер заклеймил массовые убийства и организаторов массовых убийств, и против этого протестующего протестанта{59} выступил Штраус.
* * *
Уже собираясь захлопнуть книгу и спрятать ее в портфель, я заметил следующее место: «Воину, идущему в атаку, застилает глаза кровавый туман, и он не в состоянии управлять своими чувствами. Он не намерен [402] брать пленных; он жаждет убивать. Перед его глазами уже нет намеченной цели, он во власти могучих первобытных инстинктов. И только когда прольется кровь, туман рассеивается в его мозгу; воин озирается, словно пробудившись от тяжелого сна».
Я спрашивал себя, как согласовать эту героизацию звериных первобытных инстинктов с тем, что говорилось в предисловии, которым Каммхубер сопроводил книгу: «В этом искусно и умно составленном сборнике отражены созданные в прошлом и в настоящем духовные ценности нашего западного общества, частью которого мы сами являемся и непреложные жизненные блага которого мы желаем сохранить в мире и свободе, а если нужно, готовы защищать как храбрые солдаты».
Что может быть общего у культуры, жизненных благ, мира и свободы с жаждой крови, стремлением убивать, страстью к уничтожению? Неужели эти инстинкты должны быть для солдат бундесвера воплощением мужества, которое ему понадобится, когда от него потребуют, чтобы он «защищал» ФРГ и, очевидно, сражался против немцев «по ту сторону»?
Сборник носил скромное название «Хрестоматия для немцев».
* * *
Исследователи вскрыли нелепость запоздалых усилий господина фон Манштейна пожать плоды не использованных во второй мировой войне стратегических возможностей; тем не менее в бундесвере рекомендуют читать эту книгу бывшего кольбергского командира батальона рейхсвера, носившего каску из папье-маше. Надеются, что солдаты бундесвера и западногерманское население просветятся и поймут, что теперь за дело взялось более одаренное командование, нежели во времена Гитлера, а это должно вновь пробудить «воинский дух» и стремление к «походу на Восток».
* * *
Когда я встал перед генералом навытяжку, в клубе воцарилась тишина, все ждали новой информации.
— Господин генерал, разрешите обратиться с вопросом?
— Ну, что там еще за чертовщина?
— Вы только что заметили, что машины ни в косм случае не могут быть под Байрейтом. В таком случае где же они?
Не находя слов и выпучив на меня глаза, он тяжело дышал.
Я не отступал:
— Господин генерал, вы, по-видимому, лучше информированы. Скажите, пожалуйста, где же машины?
Он тупо оглядел меня с головы до ног. Потом до его сознания дошло, что он дал маху. Кругом царило растерянное молчание; все ждали нового взрыва ярости. Я заметил ухмыляющиеся лица офицеров, сидевших за столиками в глубине зала. [433]
Гут кряхтя поднялся с места и, не давая мне ответа, вышел из клуба. Я его поставил на место.
Как позднее выяснилось, фактически летчик на вертолете принял за место падения самолетов район небольшого уже погашенного лесного пожара; оба истребителя-бомбардировщика потерпели аварию над ЧССР. Они забрались слишком далеко во время провокационного полета через границу. Мне не известно, совершали ли они полет с шпионскими целями. Вполне возможно, и ничего нового в этом не было бы. Но во всяком случае, их полет должна была засечь «Air Defence Identification Zone» (ADIZ), ибо эта простирающаяся вдоль границы воздушно-оборонительная зона на глубину более пяти километров буквально нашпигована радарами и визуально-слуховыми постами наблюдения.
* * *
Еще занятый этими мыслями, я услышал заключительные слова докладчика:
— Если кто-либо из господ, состоящих в этих «содружествах», посмеет к нам сунуть нос, он будет водворен туда, где ему и место. Напомню вам о бывшем полковнике Петерсхагене.
А это еще кто? Я о. нем никогда ничего не слыхал. Я спросил соседа; он тоже не мог сообщить ничего определенного. Во время перерыва один из слушателей, знавших об этом деле, объяснил мне, что Петерсхаген хотел без боя сдать город Грейфсвальд, был за это присужден к смертной казни, но избежал расстрела, а по окончании войны при посещении ФРГ был арестован американцами.
— Почему его посадили?
— Этого я тоже но знаю. Вероятно, он пытался заниматься пропагандой. А может быть, и за то, что он сдал Грейфсвальд русским.
— А кому же еще он мог сдать город? Ведь не американцы же осаждали Грейфсвальд. [346]
— Дружище Винцер, что за глупые шутки? Петерсхаген был пораженцем. Он обязан был защищать Грейфсвальд.
— Когда точно это было?
— За несколько дней до окончания войны, примерно в конце апреля.
— Ну послушайте, кто же тогда не был пораженцем? И вот что мне еще вспомнилось; в это самое время нацистский гаулейтер Кауфман вопреки приказу своего фюрера пресек попытки взорвать мост через Эльбу, и его за это расхваливали, даже ставили его поступок в пример как образец разумного поведения в последние часы войны. Разве Петерсхаген поступил иначе? В Гамбурге дело шло об одном мосте, а в деле Петерсхагена — о целом городе.
— Петерсхаген перешел на ту сторону, хотя он и гамбуржец. В этом человеке есть коммунистические идеи; подумать только, бывший полковник, и ко всему еще кавалер Рыцарского креста. Постыдился бы!
* * *
Я остановился на развилке; направо и налево дорога вела в Берлин. Несколько в стороне стояла машина патруля народной полиции. Я вышел из автомобиля, направился на другую сторону к «белым мышам» и спросил, в какую сторону я должен ехать, чтобы попасть в Восточный Берлин. Они вежливо откозыряли, и один из них показал налево. Я посмотрел в указанном направлении, прочел надпись на большом щите и сказал:
— Вероятно, вы ошиблись, я желал бы попасть в Восточный Берлин.
Тогда они все трое показали налево. Я сделал новую попытку:
— Вы, очевидно, неправильно меня поняли, нам нужно в Восточный Берлин.
Они глядели на меня так, словно усомнились, в здравом ли я уме. Затем я услышал голос водителя:
— Послушайте, вы что, читать не умеете? Там же ясно все написано крупными буквами.
Надпись на щите гласила: «К демократическому сектору».
Пользуясь тем словарным запасом, который в меня вдалбливали многие годы, я привык со словом «демократический» обязательно сочетать слово «Запад», но как раз к этой «западной демократии» я никоим образом не хотел возвращаться.