КРИЗИС ПРОДСНАБЖЕНИЯ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (по материалам Воронежской губернии)
Лично я очень скептически отношусь к утверждениям, что якобы оппозиция, "контролировавшая земства и управа", несла такую уж ответственность за кризис в стране. Как может нести ответственность тот, кто не имеет власти? И как вообще оппозиция могла якобы "контролировали" управы и земства, если там не меньше трети по закону 1890 года принадлежало дворянам, а председатель губуправы Томановский вообще был крупнейшим помещиком? Получается, что "оппозиция" - это что-то цельное и абстрактное, что-то, что пристально не анализируется, но чему приписываются некие четко очерченные мотивы и настроения, что не может не внушать скепсис.
Но в остальном статья хорошая и подробная.
Карпачев Михаил Дмитриевич, доктор исторических наук, профессор Воронежского государственного университета.
Статья написана при поддержке РГНФ. проект №11-11-36-004а/Ц.
КРИЗИС ПРОДОВОЛЬСТВЕННОГО СНАБЖЕНИЯ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
(по материалам Воронежской губернии)
О причинах революции 1917 г. в России сказано много. Существует большое количество работ, посвященных анализу глубоких социальных корней революционного движения в России. Абсолютное большинство исследователей (как отечественных, так и зарубежных) оценивали крушение самодержавно-монархического строя как закономерный и, по существу, неизбежный итог освободительного движения [1]. При этом роль главного детонатора социально-политического взрыва, случившегося в феврале 1917 г., практически все исследователи отводили продовольственному кризису. Получалось некоторое логическое несоответствие: без продовольственного кризиса падения монархии могло и не случиться. И шансы довести войну до победного завершения были бы не потеряны. Чтобы снять такое противоречие, советские историки старались [З] доказать, что продовольственный кризис в свою очередь был закономерным итогом антинародной политики властей, заинтересованных исключительно в обеспечении прибылей и выгод эксплуататоров всех мастей: помещиков, промышленной и торговой буржуазии. В работах В. Я. Лаверычева, А.Л. Сидорова, A.A. Погребинского, П.В. Boлобуева, Т.М. Китаниной, Д.С. Дякина, В.И. Старцева собран большой фактический материал об экономических трудностях в годы войны. Но основной вывод всех трудов одинаков: иного развития событий при царизме быть не могло, спасти страну от голода и разорения могла только социалистическая революция [2]. После распада СССР историки чаще стали говорить о стихийном характере Февральской революции. Действительно, сохранилось множество свидетельств о том, что падение династии поразило современников своей внезапностью. Ни либеральные, ни революционные деятели (включая В.И. Ленина [3]) в большинстве своем не ожидали такой скорой и оглушительной развязки.
Стремительный выброс народной энергии в феврале 1917 г. породил немало версий о потаенных пружинах революционного процесса, в том числе о германских про/66/окациях и подкупе [4]. Широкое хождение приняли суждения о таинственном заговоре масонов [5]. Новейшие исследования показывают, что выводы о стихийном характере народного движения в Петрограде сильно преувеличены [6]. При таком разбросе суждений необходимо изучить обстановку в регионах. Без этого нельзя понять подлинные причины кризиса государства на исходе тяжелой войны.
Не нужно лишний раз доказывать, что мировая война стала тяжким испытанием для народа. Перевод экономики на военные рельсы, массовые мобилизации, колоссальный рост государственных расходов не могли не сказаться на резком ухудшении материального положения народных масс. Между тем в первые месяцы войны положение с продовольственным обеспечением не вызывало больших опасений ни у властей, ни у большинства жителей империи. Русское сельское хозяйство, вставшее со времени премьерства П.А. Столыпина на путь рационального переустройства, неуклонно наращивало свой потенциал. В стране перед войной полностью удовлетворялись внутренние потребности в продуктах питания. Большие объемы зерна (до 800 млн пудов) ежегодно экспортировались на мировые рынки. И в годы войны сельское хозяйство успешно справлялось с повышенными нагрузками. Урожаи военных лет оказались не ниже благополучных показателей мирного времени. Прекращение же хлебного экспорта привело к образованию сверхнормативных запасов зерна, которые к 1916 г. превысили, по подсчетам специалистов, 1 млрд пудов [7]. По оценке современников и исследователей, отмечал П.В. Волобуев, «несмотря на обусловленное войной сокращение сельскохозяйственного производства в стране к весне 1917 г. имелись изрядные запасы хлеба, оставшиеся от богатого урожая 1915 г и среднего урожая 1916 г.» [8]. Не испытывавший никаких симпатий к столыпинской политике и к монархии A.M. Анфимов также признавал устойчивость отечественного сельского хозяйства. Даже без учета хлебных запасов Сибири, писал он, «которые были весьма значительными, Европейская Россия вместе с армией до самого урожая 1917 г. могла бы снабжаться собственным хлебом, не исчерпав всех остатков хлеба от урожаев прошлых лет» [9]. Известный экономист П.П. Мигулин в начале войны утверждал: «Страна земледельческая, Россия, конечно, пострадает вследствие сокращения экспорта своих сельскохозяйственных продуктов. Однако это будет иметь и свою хорошую сторону: названные продукты подешевеют для внутреннего потребления, в то время, как они резко должны подорожать в странах промышленных» [10].
Положение с продовольствием в Воронежской губ. тем более не должно было внушать опасений. В начале XX в. экономика губернии оставалась преимущественно аграрной, причем значительная часть производимой продукции систематически вывозилась в промышленные районы страны и на экспорт. По вполне достоверным данным губернской земской управы, ежегодный вывоз хлебов из губернии в 1909—1913 гг. превышал их ввоз примерно на 30 млн пудов [11]. Конечно, во время войны воронежским земледельцам пришлось столкнуться с серьезными трудностями. По мобилизациям в армию из губернии ушло около 400 тыс. трудоспособных крестьян [12]. Тем не менее оставшиеся дома труженики справлялись с повышенными нагрузками. Сказались несколько факторов: ощутимый избыток трудовых ресурсов мирного времени, рациональный курс столыпинского землеустройства, использование труда военнопленных [13]. Все 3 предреволюционных года показатели сбора хлебов и картофеля в Воронежской губ. можно признать благополучными. В 1914 и 1916 гг. общие сборы зерновых составили около 110 млн пудов, а в 1915 г. урожай оказался существенно более высоким, чем средний по меркам довоенного времени (около 150 млн пудов). При этом озимых хлебов было собрано свыше 63 млн пудов, яровых - около 72 млн пудов и картофеля - свыше 33.4 млн пудов [14]. Если учесть, что, по расчетам авторитетного в ту пору экономиста A.B. Чаянова, потребительская норма хлебов в губернии составляла 18 пудов на едока в год, то для удовлетворения собственных продовольственных нужд требовалось около 55 млн пудов, из которых горожанам вполне хватало 2 млн пудов. На семена требовалось около 20 млн пудов зерна и картофеля. Следовательно, в губернии должны были оставаться ощутимые товарные хлебные ресурсы (от 35 до 75 млн пудов ежегод/67/но). По словам председателя Воронежской уездной земской управы H.A. Александрова, высказанным в начале 1915 г., «уездное земство пришло к убеждению, что население Воронежского уезда благодаря хорошему урожаю в достаточной мере обеспечено рожью, просом и картофелем, т.е. предметами, которые оно не покупает» [15].
Располагая общей информацией о достаточности ресурсов, власти поначалу практически целиком полагались на действие привычных рыночных связей. Потребности населения в продуктах первой необходимости обеспечивались свободной торговлей. Но все же определенное регулирование рынка продовольствия и фуража стало применяться с первых дней войны. Для удовлетворения военных потребностей был введен принцип обязательных закупок по фиксированным ценам. Успешное проведение военных заготовок достигалось установлением цены на закупаемое продовольствие и фураж, как правило, несколько превышающей рыночную. Финансовое обеспечение такой операции потребовало усиленной работы печатного станка [16]. Поставками на нужды обороны руководил правительственный орган — Главное управление земледелия и землеустройства, преобразованное вскоре в Министерство земледелия. На местах его представляли особые уполномоченные по закупкам хлеба для армии, получившие право приобретать продовольствие в необходимых объемах. В Воронежской губ. таким уполномоченным стал председатель губернской земской управы и член Государственного совета Российской империи В.Н. Томановский.
В первые месяцы войны положение с торговлей предметами первой необходимости (хлеб, мясные и молочные продукты, топливо и промышленные товары) беспокойства не вызывало. Об этом свидетельствовали сообщения с мест уездных исправников и руководителей учреждений общественного самоуправления. Однако к началу 1915 г. появились тревожные симптомы: обнаружился заметный рост цен практически на все товары массового спроса. В свободной торговле стали замечаться признаки сбоев, все более широкое развитие приобретала спекуляция. Оптимистический прогноз Мигулина об удешевлении продовольствия на внутреннем рынке оказался несостоятельным.
Беспокоясь за возможные социальные последствия роста цен, министр внутренних дел H.A. Маклаков направил местным руководителям телеграмму с настоятельной просьбой выяснить причины подорожания предметов первой необходимости и выработать меры по удержанию этих цен «на нормальном уровне». Этот вопрос обсуждался на совещании при воронежском губернаторе Г.Б. Петкевиче 3 февраля 1915 г. Участвовали руководители администрации, земства, управления железной дороги, биржевого комитета и видные торговцы. Из собранной перед совещанием информации следовало, что к началу 1915 г. рост цен был еще не повсеместный. Например, «чрезмерное» (на 25-30%) повышение цен на хлеб, соль, рыбу, топливо и корма было зафиксировано в Землянском уезде. Об ощутимом росте цен 26 января 1915 г. доносил Острогожский уездный исправник. В его уезде до войны пуд ржаного хлеба стоил 1 руб., теперь же - 1 руб. 40 коп. при вполне достаточном урожае. Объяснялось такое положение воздействием внешних причин: размещением в уезде войск, прибытием большого числа беженцев, спекуляциями. Зато в Валуйском и Коротоякском уездах потребительский рынок был спокоен, здесь не отмечалось ни особого роста цен, ни дефицита продуктов [17].
Как полагали участники совещания, на рост цен повлияли 3 основных фактора. В некоторых уездах землевладельцы поспешили продать хлеб военным заготовителям еще осенью. Известное количество хлеба закупили и уполномоченные из других губерний, хотя первоначально закупки такого рода допускались только в своих регионах [18]. H.A. Александров отметил, что в его уезде основная причина повышения цен - «сравнительно большая скупка для войск, когда все более или менее крупные землевладельцы весь свой хлеб тотчас же запродали, так что у нас запасов почти не имеется, или очень мало» [19]. Второй фактор повышения цены - массированный вывоз хлеба из губернии скупщиками из других регионов. Назван был и третий фактор - начавшееся обесценивание рубля. Крестьяне же стали уменьшать вывоз хлеба на базар «в видах сохранения у себя запасов» на тот случай, если в грядущую весну из-за сокращения ра/68/бочих рук им придется уменьшить посевную площадь. И все же общий вывод совещания был обнадеживающим: «крайнего недостатка в предметах первой необходимости в данное время в губернии не имеется и, хотя цены на эти предметы постоянно растут, однако чрезмерного их повышения не наблюдается» [20].
Местные власти с самого начала войны хорошо представляли себе меру социальной опасности, связанную с ростом дороговизны. Еще в сентябре 1914 г. совещание городских голов пришло к заключению о необходимости незамедлительного введения такс, т.е. цен, выше которых продажа не допускалась. Таксы были известны еще с довоенного времени. Формальное право регулирования цен у городских самоуправлений существовало с 1892 г., когда было утверждено особое Установление о народном продовольствии. По закону такое регулирование могло касаться только печеного хлеба и мяса. В Воронеже таксы, причем только на печеный хлеб, впервые были введены 29 ноября 1907 г., скорректированы 4 апреля 1912 г. Тогда были установлены предельные цены на фунт черного хлеба первого сорта - 2.5 коп., второго сорта - 2 коп., белого весового - 3.5 коп. [21] Низкая цена на хлеб, с точки зрения властей, защищала интересы малоимущих слоев населения. Для сравнения можно отметить, что зарплата квалифицированного рабочего составляла примерно 40 руб., а учителя гимназии - 100-120 руб. в месяц.
С началом войны таксы ввели все города губернии. Но некоторые города, сообщил на февральском совещании губернатор, назначили таксы и на другие товары первой необходимости (соль, спички, керосин, дрова, воду), «так что я был поставлен перед таким положением: или опротестовать это постановление как незаконное, или пропустить; но так как время было чрезвычайное, я решил их все пропустить, и они были за отсутствием протеста подведены под мои обязательные постановления, чтобы гарантировать население от чрезмерного повышения цен» [22]. Таксы рассчитывались на основании фактической себестоимости произведенных продуктов и стоимости их доставки на рынки. На протяжении войны таксы росли, но все-таки не так быстро, как того хотелось производителям и торговцам.
Вторым мероприятием регулирования стал запрет на вывоз из губернии хлеба и других жизненно важных продуктов до выполнения казенных закупок. Такое право губернаторы получили в середине февраля 1915 г. и сразу же стали им пользоваться. Уже 17 февраля губернатор Петкевич издал обязательное постановление о запрете свободного вывоза из губернии овса до 1 мая 1915 г., а спустя 5 дней запрет был распространен на вывоз зерновых продуктов, муки, фуража. Право на вывоз сохранили только представители казенных и общественных учреждений, снабженные специальными разрешениями [23]. Но это мероприятие имело крайне негативные последствия. Оно ощутимо повлияло на расстройство частной торговли, при этом государственная система снабжения не вводилась [24]. Как справедливо отметила Т.М. Китанина, «страна подверглась искусственному делению на ряд "уделов", слабо связанных в хозяйственном отношении действиями военной администрации» [25].
Принятые меры оказались недостаточными. Цены весной и летом 1915 г. продолжали упорно расти. К концу первого года войны стало ясно, что административные методы их сдерживания начинают порождать дефицит и развитие черного рынка. Спекуляции предметами первой необходимости приобретали все более изощренный характер. Таксы сплошь и рядом нарушались, а действенного контроля над торговлей администрации установить не удалось. Особенно болезненно рост цен сказывался на положении малоимущих городских слоев, отчасти интеллигенции и даже мелкого чиновничества, чьи доходы явно не успевали за ростом цен. Страхи по поводу возможных акций социального протеста становились все более реальными, поэтому городское самоуправление летом 1915 г. решило усилить свою активность в этом направлении и выступило с инициативой организации собственной продажи продуктов без торговых наценок. Для этого управа решила открыть особые лавки, предварительно закупив продовольствие на собственные средства. Иначе говоря, управа решила выйти на рынок продовольствия в качестве самостоятельного игрока и попытаться сбить цены. К тако/69/му решению воронежские руководители пришли после проведенного в Москве в апреле 1915 г. съезда Всероссийского городского союза. На нем они узнали, что первой к самостоятельным продажам населению предметов первой необходимости приступила Московская городская дума, выделившая на зги цели 3 млн руб. [26] В соответствии с решением городской думы от 14 октября того же года уполномоченные управы закупили за пределами губернии 176 вагонов ржи и 9 вагонов пшеницы. Заготовленное зерно было направлено на городские мельницы, а затем поступило в продажу по заготовительной цене в зависимости от сорта от 1 руб. 40 коп. до 2 руб. 80 коп. за пуд [27]. Вскоре такие же операции были проведены с солью и сахаром. Для закупок городской управе пришлось брать кредиты, но объем их был невелик, кроме того, по мере реализации товаров, деньги возвращались в городскую казну.
Местные деятели назвали такую акцию «муниципализацией» торговли. Поначалу администрация оценила эту акцию городской думы как весьма позитивную. Отмечая реакцию населения, начальник ВГЖУ 16 декабря 1915 г. информировал губернатора: «По полученным во вверенном мне управлении негласным сведениям попытки Воронежского городского самоуправления продавать по нормальной расценке муку бедной части населения встречены с некоторым удовлетворением как первые шаги в борьбе с торговыми спекулянтами, но в то же время вызывают критику в том смысле, что ничего пока не предпринято в смысле контроля, дабы мука эта попадала в руки действительно нуждающихся, а не кулаков-спекулянтов, кстати очень и открыто недовольными этими начинаниями управы» [28].
«Муниципализация» оказалась и недолговечной, и не безупречной. Городская управа не смогла обеспечить должного порядка при организации торговли через свои лавки. Дешевая мука часто попадала в руки совсем не тех, кому она предназначалась. Обеспокоенный губернатор 21 декабря 1915 г. направил в адрес городского самоуправления письмо, в котором советовал городской управе подумать о применении карточной системы [29]. Примечательно, что одновременно с продовольственными трудностями стали расти политические амбиции городского самоуправления. В конце ноября 1915 г. Воронежская дума приняла решение о создании продовольственного комитета, в состав которого планировалось ввести кроме думцев гласных уездного и губернского земств, других компетентных лиц. Предполагалось, что такой комитет должен был стать параллельным органом власти и сосредоточить в своих руках все дело снабжения. Однако губернатор запретил эту инициативу как явно противоречившую закону о городском самоуправлении [30].
К весне 1916 г. продажа продуктов в лавках городской управы приостановилась. Воронежский полицмейстер С.К. Булыгин поспешил проинформировать губернатора о том, что у него появились сведения о нечистоплотных замыслах: «По имеющимся у меня сведениям, Воронежская городская управа прекратила продажу жителям города муки, по-видимому, с целью дать возможность усиленно поторговать мучным торговцам, которые почти все состоят гласными думы». Жители города крайне возмущены, писал полицмейстер, так как среди них упорно циркулируют слухи о том, что перед Пасхой торговцы хотят взвинтить цену муки до 7-8 руб. за пуд. На этой почве, предупреждал начальник полиции, возможны массовые беспорядки. Разгневанный губернатор потребовал от полицмейстера немедленно представить доказательства преступных действий членов городской управы, однако признаков сговора гласных полицмейстеру обнаружить не удалось. Городская управа развесила плакаты с объявлением, что продажа муки приостановлена ввиду исчерпанности запасов [31]. Но эпизод этот очень красноречив: коронная администрация и общественное самоуправление и в условиях войны продолжали давнее соперничество. Заложником в таком противостоянии мог быть только народ.
При ограниченном предложении купить хлеб было сложно, но даже успешная покупка еще не гарантировала успех дела. Представители городской управы не могли своевременно доставлять закупленный хлеб из-за острого дефицита железнодорожных вагонов. На заседании городской думы 26 ноября 1915 г. горячо обсуждалась проблема /70/ доставки закупленной в Ростове-на-Дону пшеницы. Управляющий Юго-Восточной железной дорогой поначалу уверял, что вагоны будут даны, но когда руководители управы показали телеграмму своего уполномоченного о том, что вагонов для доставки пшеницы из Ростова не дают, «местное железнодорожное начальство пожимало плечами и кончилось дело тем, что на последнем заседании у губернатора пришли к заключению, что без подкупа мы вагонов не получим». В итоге уполномоченному пришлось дать «широкие полномочия» (т.е. деньги на подкуп. - М.К), и 40 вагонов пшеницы в Воронеж все-таки прибыли [32]. Столь откровенное проявление коррупции, да еще в условиях войны, наглядно свидетельствовало о подрыве авторитета государственной власти.
В январе 1916 г. воронежский губернатор М.Д. Ершов снова созвал совещание местных руководителей и деловых людей. Предметом обсуждения вновь стали вопросы устранения дефицита продуктов и борьбы с дороговизной, а поводом для созыва телеграмма министра внутренних дел, на сей раз А.Н. Хвостова, отправленная руководителям центральных губерний России 1 января 1916 г. В ней министр сообщал об обеспокоенности монарха разгулом спекуляции на внутреннем рынке. Николай II считал, что действия торговцев и предпринимателей можно расценить как непатриотические. Участники встречи констатировали продолжение роста цен на предметы первой необходимости. Так, в Бобровском уезде пуд пшеничной муки второго сорта стоил до войны 1 руб. 30 коп., теперь его цена поднялась до 3 руб. 50 коп., т.е. более чем в 2 раза, цена пуда подсолнечного масла поднялась с 5 руб. до 8 руб. 80 коп., пуда керосина — с 1 руб. 65 ком. до 2 руб. 60 коп., соли с 35 коп. до 50—55 коп. и т.п. Сильно выросли цены на мясные продукты. Из г. Валуйки сообщали, что «повышение цен распространилось положительно на все предметы потребления, главным же образом чрезмерно повысилась цена на предметы, перевозимые по железной дороге». H.A. Александров сообщил о следующей динамике цен в Воронежском уезде: пшеничная мука первого сорта подорожала с 2 руб. (довоенный уровень) до 3 руб. 80 коп., подсолнечное масло - с 4 до 8 руб., сахар с 16 коп. за фунт до 22-27 коп. [33] Информация аналогичного содержания шла на этот раз из всех уездов.
Как видно из приведенных данных, цены на основные продукты выросли в губернии весьма существенно, в 1.5—2.5 раза. Но правильная оценка тяжести роста цен возможна лишь при сопоставлении их с уровнем доходов населения. В июне 1916г. в составе правительства появилось новое ведомство - Особый комитет для борьбы с дороговизной, который возглавил кн. Н.Л. Оболенский. Он немедленно запросил сведения об изменениях в оплате труда на территории губернии. По полученным канцелярией губернатора данным дневные заработки отдельных категорий работников в Воронеже выглядели следующим образом: землекоп в июне 1914 г. получал 1 руб. 20 коп., а в июле 1916 г. - 3 руб.; кузнец - 1 руб. 40 коп. и 4 руб.; маляр - 1 р. 50 коп. и 3 руб.; печник - 2 руб. и 4 руб.; плотник - 1 руб. 40 коп. и 3 руб.; столяр - 2 руб. и 4 руб.; токарь - 2 руб. и 4 руб.; слесарь - 1 руб. 75 коп. и 4 руб.; чернорабочий / женщина - 65 коп. и 1 руб. 25 коп.; малолетний - 50 коп. и 1 руб. 50 коп. [34] соответственно. По данным Воронежской ремесленной управы в хлебопекарной промышленности до войны заработная плата подручного рабочего составляла 15 руб. в месяц, а в сентябре 1916 г. - 40 руб., мастера - 30 и 75 руб.; булочного мастера - 40 и 100 руб. соответственно. До войны сапожник получал за изготовление пары штиблет 2 руб., а пары сапог - 3 руб., теперь же за пару штиблет он получал 5 руб., а за пару сапог - 6 руб. [35] Как видно, рост заработной платы у этих категорий работников до лета 1916 г., в общем, соответствовал росту цен. Примерно такая же картина наблюдалась (с небольшими колебаниями) и в уездах. Только в Нижнедевицком уезде из-за отсутствия спроса на труд заработки выросли незначительно, примерно на 25-40% (например, у плотника с 1 руб. 20 коп. до 1 руб. 60 коп.) [36].
Очень заметно выросли заработки сельскохозяйственных рабочих. По сообщениям земских управ в середине сентября 1916 г. дневные заработки пешего батрака поднялись за время войны с 60 коп. до 2 руб. 50 коп., конного - с 1 руб. 10 коп. до 5 руб. («в отдельных же случаях, как, например, по Рогачевской волости, цена доходит до /71/ 4 руб. пешему и до 14 руб. конному» [37]. Понятно, что работу еще надо было найти, а в условиях войны сделать это было непросто. Поэтому для многих жителей, но особенно горожан рост дороговизны был крайне обременительным.
Многие участники совещания отметили, что торговцы и предприниматели нередко создавали искусственный дефицит и, пользуясь этим, получали чрезмерные барыши. Видный торговец С.В. Типцев, например, заявил, что необходимо найти способы ограничения подобных сверхприбылей. Я предлагаю, говорил он, «ограничить пользу промышленности и торговли не более как 50%». На удивленные реплики из зала по поводу величины таких доходов Типцев заметил, что «в настоящее время некоторые промышленники берут 300, 400 и даже 500%». Опытный купец хорошо знал положение дел и будучи разумным предпринимателем, предлагал строго наказывать дельцов, готовых, не считаясь с войной, гнаться за бешеной наживой [38].
Оживленный интерес на совещании вызвал вопрос об отношении крестьян к ценам на продовольственном рынке. Вплоть до столыпинских преобразований общинное крестьянство было в массе своей заинтересовано в сохранении низких цен на хлеб. Такое, внешне противоестественное отношение самых массовых производителей зерна к ценообразованию объяснялось натуральным характером экономики общинного крестьянства. Осенью крестьяне должны были погашать разнообразные задолженности по налогам и повинностям, а весной не менее половины из них даже в благополучные годы покупали недостающий для пропитания хлеб. Низкие цены позволяли крестьянам реализовать главную цель их трудовых усилий — обеспечить жизнедеятельность собственных семей [39].
Январское совещание констатировало, что отношение крестьян к ценообразованию за время войны изменилось самым радикальным образом. Целевые установки крестьянской экономики стали прочнее связываться с рыночной конъюнктурой. Главной задачей крестьянина становилось повышение доходности хозяйства. Участвовавший в работе совещания коммерсант И.В. Мещеряков обратил внимание на то, что укрепление материальных возможностей крестьян стало следствием резкого повышения спроса на их продукцию. В мясе, масле, яйцах, молоке и других продуктах нуждаются горожане, армия, многочисленные беженцы. Последних в Воронеже собралось до 80 тыс. В таких условиях у крестьян стали быстро укореняться рыночные подходы. Тяготы военного времени заметно повысили стоимость крестьянского труда. «Теперь крестьянин, который имеет лошадку, зарабатывает 6-7 рублей в день, и таким образом нам от них ждать дешевых цен не приходится» [40]. За этими сетованиями Мещерякова скрывался факт драматического и давнего антагонизма интересов города и деревни. На протяжении десятилетий пореформенного развития низкая доходность земледельческого труда являлась одним из решающих источников накоплений, необходимых для роста молодой российской индустрии. Но чрезвычайные обстоятельства военного времени неожиданно и круто изменили положение дел. Не без доли социального эгоизма крестьянство считало, что оно продуктами обеспечено, а городские потребители теперь расплачивались за долгую экономическую дискриминацию деревни.
До войны и до проведения аграрных реформ большинство воронежских крестьян испытывало острый недостаток денег. Теперь же положение изменилось самым радикальным образом. «Вы, может быть, помните, — горько шутил городской голова Воронежа Г.А. Пуле, — что французский король Генрих IV мечтал о том, чтобы каждый его подданный раз в неделю имел курицу в супе». У нас, сейчас, заявил Пуле, «каждый крестьянин может каждый день кушать не только курицу в супе. Мы слышим, как на базаре крестьянин говорит: не дашь мне за индейку 5 руб., я сам ее дома съем. Значит, он может кушать не только курицу, но и индейку» [41].
Пуле считал, что основную причину продовольственных трудностей горожан и быстрого ухудшения социально-политической ситуации надо искать в просчетах правительства, допустившего расстройство нормального товарооборота [42]. О вреде чрезмерного и при этом избирательного контроля властей говорил и H.A. Александров. «Цены, - подчеркнул он, - повышаются исключительно в городе Воронеже, все регу/72/лируется в городе, и к этому чутко прислушивается деревня». Председатель уездной управы привел колоритный пример: «Не далее как вчера один из священников рассказывал, как он поехал в Усмань, где продавались поросята по три рубля, ему показалось дорого, он поехал в Воронеж, но оказалось, что в Воронеже они 6 рублей, и когда он вернулся, уже этих поросят продавали по 6 рублей» [43].
Участники совещания сочли, что социальную ситуацию осложнила попытка сдерживания цен на продовольственные товары в то время, как цены на промышленные товары ничем не ограничивались. «Не соображаясь ни со стоимостью товара, не соображаясь с теми этапами, которые нужно было пройти, — заявил профессор Воронежского СХИ Н.П. Макаров, - эта такса, нарушившая обычный товарооборот в стране, разрушила более или менее правильную организацию передачи товара» [44]. Крестьяне попросту не желали продавать свою продукцию по фиксированным ценам.
На совещании много говорилось о том, что общее ухудшение экономического положения в губернии парадоксальным образом сочеталось с заметным ростом денежных доходов крестьянства. В одном только Коротоякском уезде (одном из самых малых в губернии) крестьянам за 1.5 года войны было выплачено около 1.5 млн рублей в качестве ежемесячных субсидий за ушедшего на фронт призывника. Такие пособия от казны семьи мобилизованных получали по закону 25 июня 1912 г., в соответствии с которым каждый член семьи мог рассчитывать на денежное пособие в размере стоимости 1 пуда 28 фунтов муки, 10 фунтов пшена, 1 фунта постного масла и 10 фунтов соли, причем это пособие выдавалось не только на членов прямой семьи, но и на отца, мать, деда, бабку, а также братьев и сестер, если эти лица содержались трудом призванного. На детей младше 5 лет пособие выдавалось в половинном размере [45].
Кроме этого, около 1 млн руб. крестьяне сэкономили из-за введения в России с августа 1914 г. запрета на продажу крепких спиртных напитков. Деревня, по многочисленным свидетельствам современников, в те месяцы воины отрезвела , что, естественно, не могло не улучшить ее финансового благополучия. По точному наблюдению современного исследователя, для многих крестьянок военное лихолетье обернулось еще одним парадоксом: в их семьях наступил покой, а возросшие денежные остатки порождали чувство небывалой прежде комфортности. «Как признавались сами солдатки, до войны мужья часто пропивали деньги, одаривая их лишь иногда чаем да шелковым платочком. Теперь же, в военные годы, они сами могли решать, как и куда тратить деньги»... В этих условиях понятными становятся слова одной из солдатских жен, услышанные корреспондентом «Тамбовского земского вестника» в августе 1916г.: «Мы теперь воскресли, свет увидели. Дай, Господи, чтобы война эта подольше прошла» [47]. Конечно, на такое экстравагантное пожелание могла отважиться лишь самолюбивая натура, да и то, видимо, сгоряча. Но сам по себе факт такого настроения очень показателен. Есть основания говорить, считает современный историк, «о налаженной социальной политике государства по отношению к крестьянскому населению в годы Первой мировой войны. В некоторых случаях эти правительственные меры можно даже назвать скорее неразумными затратами, учитывая появление иждивенческих настроений в крестьянской среде» [48]. Почва для таких настроений была и в Воронежской губ [49].
Январское совещание так и не выработало программы борьбы с дефицитами и с ростом спекуляции. В 1916 г. негативные тенденции в экономике губернии продолжали нарастать. Между тем настроения людей вызывали у местных властей растущее беспокойство. О тревожных диспропорциях в материальном положении населения губернии сообщал, например, подполковник П.А. Зякин, помощник начальника губернского жандармского управления по группе северных уездов в донесении начальнику ГЖУ от 26 апреля 1916 г. Касаясь материального положения крестьян, он отмечал «полное, редкое благополучие, выразившееся в том, что местные ссудо-сберегательные кассы вследствие переполнения деньгами не принимают новых вкладов». Согласно данным подполковника, «многие крестьянские семьи, получая по несколько пайков, делают большие сбережения. В уездах Коротоякском, Задонском и Землянском у весьма /73/ многих крестьян стоят скирды хлеба из урожая прошлого года не обмолоченными, что является прямым показателем полного достатка и отсутствия нужды в сбыте хлеба». Но, констатируя значительные денежные накопления крестьянства, подполковник все же уточнил свое суждение о «редком и полном» благополучии деревни: «Дороговизну продуктов крестьяне испытывают далеко не так, как городские обыватели и другие сословия; крестьяне на все продукты, ими обрабатываемые, подняли цены и несут бремя высоких цен только на те продукты в своем обиходе, которые сами не выделывают» [50]. В то же время горожане, особенно малоимущие, отмечал Зякин, испытывают тяжелые лишения.
О том, что сельское население успешнее городского справляется с тяготами военного времени, говорилось в конце 1916 г. на очередной сессии Воронежского губернского земского собрания. Война заставила быстрее искать пути рационализации аграрного производства. Сельские хозяева губернии только в 1916 г. заказали машин почти на 4 млн руб. [51] Одновременно земцы с горечью констатировали, что возникшие во время войны проблемы с товарообменом вызваны плачевным состоянием отечественной обрабатывающей промышленности. «Война, — говорилось в земском докладе, — показала, как бедна Россия, несмотря на громадные природные богатства ее. Небольшие запасы фабрично-заводских продуктов, в значительной части своей заграничного происхождения, быстро были израсходованы, и население оказалось лишенным самых необходимых товаров, вроде кожи, мыла, свечей, сахара, красок, чернил, бумаги, спичек и т.д.» Закончится война, сетовали земские экономисты, «и если жизнь не будет построена по-новому, нагрянут в Россию иностранцы: американцы, англичане и, конечно, немцы. Снова наступит то или иное "засилье", в действительности засилье нашей косности и отсталости... Опять русское сырье высокого качества будет отдано иностранным предприятиям внутри и вне России, а за это русские потребители получат второсортные фабрикаты за тройную цену» [52].
Но в остальном статья хорошая и подробная.
Карпачев Михаил Дмитриевич, доктор исторических наук, профессор Воронежского государственного университета.
Статья написана при поддержке РГНФ. проект №11-11-36-004а/Ц.
КРИЗИС ПРОДОВОЛЬСТВЕННОГО СНАБЖЕНИЯ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
(по материалам Воронежской губернии)
О причинах революции 1917 г. в России сказано много. Существует большое количество работ, посвященных анализу глубоких социальных корней революционного движения в России. Абсолютное большинство исследователей (как отечественных, так и зарубежных) оценивали крушение самодержавно-монархического строя как закономерный и, по существу, неизбежный итог освободительного движения [1]. При этом роль главного детонатора социально-политического взрыва, случившегося в феврале 1917 г., практически все исследователи отводили продовольственному кризису. Получалось некоторое логическое несоответствие: без продовольственного кризиса падения монархии могло и не случиться. И шансы довести войну до победного завершения были бы не потеряны. Чтобы снять такое противоречие, советские историки старались [З] доказать, что продовольственный кризис в свою очередь был закономерным итогом антинародной политики властей, заинтересованных исключительно в обеспечении прибылей и выгод эксплуататоров всех мастей: помещиков, промышленной и торговой буржуазии. В работах В. Я. Лаверычева, А.Л. Сидорова, A.A. Погребинского, П.В. Boлобуева, Т.М. Китаниной, Д.С. Дякина, В.И. Старцева собран большой фактический материал об экономических трудностях в годы войны. Но основной вывод всех трудов одинаков: иного развития событий при царизме быть не могло, спасти страну от голода и разорения могла только социалистическая революция [2]. После распада СССР историки чаще стали говорить о стихийном характере Февральской революции. Действительно, сохранилось множество свидетельств о том, что падение династии поразило современников своей внезапностью. Ни либеральные, ни революционные деятели (включая В.И. Ленина [3]) в большинстве своем не ожидали такой скорой и оглушительной развязки.
Стремительный выброс народной энергии в феврале 1917 г. породил немало версий о потаенных пружинах революционного процесса, в том числе о германских про/66/окациях и подкупе [4]. Широкое хождение приняли суждения о таинственном заговоре масонов [5]. Новейшие исследования показывают, что выводы о стихийном характере народного движения в Петрограде сильно преувеличены [6]. При таком разбросе суждений необходимо изучить обстановку в регионах. Без этого нельзя понять подлинные причины кризиса государства на исходе тяжелой войны.
Не нужно лишний раз доказывать, что мировая война стала тяжким испытанием для народа. Перевод экономики на военные рельсы, массовые мобилизации, колоссальный рост государственных расходов не могли не сказаться на резком ухудшении материального положения народных масс. Между тем в первые месяцы войны положение с продовольственным обеспечением не вызывало больших опасений ни у властей, ни у большинства жителей империи. Русское сельское хозяйство, вставшее со времени премьерства П.А. Столыпина на путь рационального переустройства, неуклонно наращивало свой потенциал. В стране перед войной полностью удовлетворялись внутренние потребности в продуктах питания. Большие объемы зерна (до 800 млн пудов) ежегодно экспортировались на мировые рынки. И в годы войны сельское хозяйство успешно справлялось с повышенными нагрузками. Урожаи военных лет оказались не ниже благополучных показателей мирного времени. Прекращение же хлебного экспорта привело к образованию сверхнормативных запасов зерна, которые к 1916 г. превысили, по подсчетам специалистов, 1 млрд пудов [7]. По оценке современников и исследователей, отмечал П.В. Волобуев, «несмотря на обусловленное войной сокращение сельскохозяйственного производства в стране к весне 1917 г. имелись изрядные запасы хлеба, оставшиеся от богатого урожая 1915 г и среднего урожая 1916 г.» [8]. Не испытывавший никаких симпатий к столыпинской политике и к монархии A.M. Анфимов также признавал устойчивость отечественного сельского хозяйства. Даже без учета хлебных запасов Сибири, писал он, «которые были весьма значительными, Европейская Россия вместе с армией до самого урожая 1917 г. могла бы снабжаться собственным хлебом, не исчерпав всех остатков хлеба от урожаев прошлых лет» [9]. Известный экономист П.П. Мигулин в начале войны утверждал: «Страна земледельческая, Россия, конечно, пострадает вследствие сокращения экспорта своих сельскохозяйственных продуктов. Однако это будет иметь и свою хорошую сторону: названные продукты подешевеют для внутреннего потребления, в то время, как они резко должны подорожать в странах промышленных» [10].
Положение с продовольствием в Воронежской губ. тем более не должно было внушать опасений. В начале XX в. экономика губернии оставалась преимущественно аграрной, причем значительная часть производимой продукции систематически вывозилась в промышленные районы страны и на экспорт. По вполне достоверным данным губернской земской управы, ежегодный вывоз хлебов из губернии в 1909—1913 гг. превышал их ввоз примерно на 30 млн пудов [11]. Конечно, во время войны воронежским земледельцам пришлось столкнуться с серьезными трудностями. По мобилизациям в армию из губернии ушло около 400 тыс. трудоспособных крестьян [12]. Тем не менее оставшиеся дома труженики справлялись с повышенными нагрузками. Сказались несколько факторов: ощутимый избыток трудовых ресурсов мирного времени, рациональный курс столыпинского землеустройства, использование труда военнопленных [13]. Все 3 предреволюционных года показатели сбора хлебов и картофеля в Воронежской губ. можно признать благополучными. В 1914 и 1916 гг. общие сборы зерновых составили около 110 млн пудов, а в 1915 г. урожай оказался существенно более высоким, чем средний по меркам довоенного времени (около 150 млн пудов). При этом озимых хлебов было собрано свыше 63 млн пудов, яровых - около 72 млн пудов и картофеля - свыше 33.4 млн пудов [14]. Если учесть, что, по расчетам авторитетного в ту пору экономиста A.B. Чаянова, потребительская норма хлебов в губернии составляла 18 пудов на едока в год, то для удовлетворения собственных продовольственных нужд требовалось около 55 млн пудов, из которых горожанам вполне хватало 2 млн пудов. На семена требовалось около 20 млн пудов зерна и картофеля. Следовательно, в губернии должны были оставаться ощутимые товарные хлебные ресурсы (от 35 до 75 млн пудов ежегод/67/но). По словам председателя Воронежской уездной земской управы H.A. Александрова, высказанным в начале 1915 г., «уездное земство пришло к убеждению, что население Воронежского уезда благодаря хорошему урожаю в достаточной мере обеспечено рожью, просом и картофелем, т.е. предметами, которые оно не покупает» [15].
Располагая общей информацией о достаточности ресурсов, власти поначалу практически целиком полагались на действие привычных рыночных связей. Потребности населения в продуктах первой необходимости обеспечивались свободной торговлей. Но все же определенное регулирование рынка продовольствия и фуража стало применяться с первых дней войны. Для удовлетворения военных потребностей был введен принцип обязательных закупок по фиксированным ценам. Успешное проведение военных заготовок достигалось установлением цены на закупаемое продовольствие и фураж, как правило, несколько превышающей рыночную. Финансовое обеспечение такой операции потребовало усиленной работы печатного станка [16]. Поставками на нужды обороны руководил правительственный орган — Главное управление земледелия и землеустройства, преобразованное вскоре в Министерство земледелия. На местах его представляли особые уполномоченные по закупкам хлеба для армии, получившие право приобретать продовольствие в необходимых объемах. В Воронежской губ. таким уполномоченным стал председатель губернской земской управы и член Государственного совета Российской империи В.Н. Томановский.
В первые месяцы войны положение с торговлей предметами первой необходимости (хлеб, мясные и молочные продукты, топливо и промышленные товары) беспокойства не вызывало. Об этом свидетельствовали сообщения с мест уездных исправников и руководителей учреждений общественного самоуправления. Однако к началу 1915 г. появились тревожные симптомы: обнаружился заметный рост цен практически на все товары массового спроса. В свободной торговле стали замечаться признаки сбоев, все более широкое развитие приобретала спекуляция. Оптимистический прогноз Мигулина об удешевлении продовольствия на внутреннем рынке оказался несостоятельным.
Беспокоясь за возможные социальные последствия роста цен, министр внутренних дел H.A. Маклаков направил местным руководителям телеграмму с настоятельной просьбой выяснить причины подорожания предметов первой необходимости и выработать меры по удержанию этих цен «на нормальном уровне». Этот вопрос обсуждался на совещании при воронежском губернаторе Г.Б. Петкевиче 3 февраля 1915 г. Участвовали руководители администрации, земства, управления железной дороги, биржевого комитета и видные торговцы. Из собранной перед совещанием информации следовало, что к началу 1915 г. рост цен был еще не повсеместный. Например, «чрезмерное» (на 25-30%) повышение цен на хлеб, соль, рыбу, топливо и корма было зафиксировано в Землянском уезде. Об ощутимом росте цен 26 января 1915 г. доносил Острогожский уездный исправник. В его уезде до войны пуд ржаного хлеба стоил 1 руб., теперь же - 1 руб. 40 коп. при вполне достаточном урожае. Объяснялось такое положение воздействием внешних причин: размещением в уезде войск, прибытием большого числа беженцев, спекуляциями. Зато в Валуйском и Коротоякском уездах потребительский рынок был спокоен, здесь не отмечалось ни особого роста цен, ни дефицита продуктов [17].
Как полагали участники совещания, на рост цен повлияли 3 основных фактора. В некоторых уездах землевладельцы поспешили продать хлеб военным заготовителям еще осенью. Известное количество хлеба закупили и уполномоченные из других губерний, хотя первоначально закупки такого рода допускались только в своих регионах [18]. H.A. Александров отметил, что в его уезде основная причина повышения цен - «сравнительно большая скупка для войск, когда все более или менее крупные землевладельцы весь свой хлеб тотчас же запродали, так что у нас запасов почти не имеется, или очень мало» [19]. Второй фактор повышения цены - массированный вывоз хлеба из губернии скупщиками из других регионов. Назван был и третий фактор - начавшееся обесценивание рубля. Крестьяне же стали уменьшать вывоз хлеба на базар «в видах сохранения у себя запасов» на тот случай, если в грядущую весну из-за сокращения ра/68/бочих рук им придется уменьшить посевную площадь. И все же общий вывод совещания был обнадеживающим: «крайнего недостатка в предметах первой необходимости в данное время в губернии не имеется и, хотя цены на эти предметы постоянно растут, однако чрезмерного их повышения не наблюдается» [20].
Местные власти с самого начала войны хорошо представляли себе меру социальной опасности, связанную с ростом дороговизны. Еще в сентябре 1914 г. совещание городских голов пришло к заключению о необходимости незамедлительного введения такс, т.е. цен, выше которых продажа не допускалась. Таксы были известны еще с довоенного времени. Формальное право регулирования цен у городских самоуправлений существовало с 1892 г., когда было утверждено особое Установление о народном продовольствии. По закону такое регулирование могло касаться только печеного хлеба и мяса. В Воронеже таксы, причем только на печеный хлеб, впервые были введены 29 ноября 1907 г., скорректированы 4 апреля 1912 г. Тогда были установлены предельные цены на фунт черного хлеба первого сорта - 2.5 коп., второго сорта - 2 коп., белого весового - 3.5 коп. [21] Низкая цена на хлеб, с точки зрения властей, защищала интересы малоимущих слоев населения. Для сравнения можно отметить, что зарплата квалифицированного рабочего составляла примерно 40 руб., а учителя гимназии - 100-120 руб. в месяц.
С началом войны таксы ввели все города губернии. Но некоторые города, сообщил на февральском совещании губернатор, назначили таксы и на другие товары первой необходимости (соль, спички, керосин, дрова, воду), «так что я был поставлен перед таким положением: или опротестовать это постановление как незаконное, или пропустить; но так как время было чрезвычайное, я решил их все пропустить, и они были за отсутствием протеста подведены под мои обязательные постановления, чтобы гарантировать население от чрезмерного повышения цен» [22]. Таксы рассчитывались на основании фактической себестоимости произведенных продуктов и стоимости их доставки на рынки. На протяжении войны таксы росли, но все-таки не так быстро, как того хотелось производителям и торговцам.
Вторым мероприятием регулирования стал запрет на вывоз из губернии хлеба и других жизненно важных продуктов до выполнения казенных закупок. Такое право губернаторы получили в середине февраля 1915 г. и сразу же стали им пользоваться. Уже 17 февраля губернатор Петкевич издал обязательное постановление о запрете свободного вывоза из губернии овса до 1 мая 1915 г., а спустя 5 дней запрет был распространен на вывоз зерновых продуктов, муки, фуража. Право на вывоз сохранили только представители казенных и общественных учреждений, снабженные специальными разрешениями [23]. Но это мероприятие имело крайне негативные последствия. Оно ощутимо повлияло на расстройство частной торговли, при этом государственная система снабжения не вводилась [24]. Как справедливо отметила Т.М. Китанина, «страна подверглась искусственному делению на ряд "уделов", слабо связанных в хозяйственном отношении действиями военной администрации» [25].
Принятые меры оказались недостаточными. Цены весной и летом 1915 г. продолжали упорно расти. К концу первого года войны стало ясно, что административные методы их сдерживания начинают порождать дефицит и развитие черного рынка. Спекуляции предметами первой необходимости приобретали все более изощренный характер. Таксы сплошь и рядом нарушались, а действенного контроля над торговлей администрации установить не удалось. Особенно болезненно рост цен сказывался на положении малоимущих городских слоев, отчасти интеллигенции и даже мелкого чиновничества, чьи доходы явно не успевали за ростом цен. Страхи по поводу возможных акций социального протеста становились все более реальными, поэтому городское самоуправление летом 1915 г. решило усилить свою активность в этом направлении и выступило с инициативой организации собственной продажи продуктов без торговых наценок. Для этого управа решила открыть особые лавки, предварительно закупив продовольствие на собственные средства. Иначе говоря, управа решила выйти на рынок продовольствия в качестве самостоятельного игрока и попытаться сбить цены. К тако/69/му решению воронежские руководители пришли после проведенного в Москве в апреле 1915 г. съезда Всероссийского городского союза. На нем они узнали, что первой к самостоятельным продажам населению предметов первой необходимости приступила Московская городская дума, выделившая на зги цели 3 млн руб. [26] В соответствии с решением городской думы от 14 октября того же года уполномоченные управы закупили за пределами губернии 176 вагонов ржи и 9 вагонов пшеницы. Заготовленное зерно было направлено на городские мельницы, а затем поступило в продажу по заготовительной цене в зависимости от сорта от 1 руб. 40 коп. до 2 руб. 80 коп. за пуд [27]. Вскоре такие же операции были проведены с солью и сахаром. Для закупок городской управе пришлось брать кредиты, но объем их был невелик, кроме того, по мере реализации товаров, деньги возвращались в городскую казну.
Местные деятели назвали такую акцию «муниципализацией» торговли. Поначалу администрация оценила эту акцию городской думы как весьма позитивную. Отмечая реакцию населения, начальник ВГЖУ 16 декабря 1915 г. информировал губернатора: «По полученным во вверенном мне управлении негласным сведениям попытки Воронежского городского самоуправления продавать по нормальной расценке муку бедной части населения встречены с некоторым удовлетворением как первые шаги в борьбе с торговыми спекулянтами, но в то же время вызывают критику в том смысле, что ничего пока не предпринято в смысле контроля, дабы мука эта попадала в руки действительно нуждающихся, а не кулаков-спекулянтов, кстати очень и открыто недовольными этими начинаниями управы» [28].
«Муниципализация» оказалась и недолговечной, и не безупречной. Городская управа не смогла обеспечить должного порядка при организации торговли через свои лавки. Дешевая мука часто попадала в руки совсем не тех, кому она предназначалась. Обеспокоенный губернатор 21 декабря 1915 г. направил в адрес городского самоуправления письмо, в котором советовал городской управе подумать о применении карточной системы [29]. Примечательно, что одновременно с продовольственными трудностями стали расти политические амбиции городского самоуправления. В конце ноября 1915 г. Воронежская дума приняла решение о создании продовольственного комитета, в состав которого планировалось ввести кроме думцев гласных уездного и губернского земств, других компетентных лиц. Предполагалось, что такой комитет должен был стать параллельным органом власти и сосредоточить в своих руках все дело снабжения. Однако губернатор запретил эту инициативу как явно противоречившую закону о городском самоуправлении [30].
К весне 1916 г. продажа продуктов в лавках городской управы приостановилась. Воронежский полицмейстер С.К. Булыгин поспешил проинформировать губернатора о том, что у него появились сведения о нечистоплотных замыслах: «По имеющимся у меня сведениям, Воронежская городская управа прекратила продажу жителям города муки, по-видимому, с целью дать возможность усиленно поторговать мучным торговцам, которые почти все состоят гласными думы». Жители города крайне возмущены, писал полицмейстер, так как среди них упорно циркулируют слухи о том, что перед Пасхой торговцы хотят взвинтить цену муки до 7-8 руб. за пуд. На этой почве, предупреждал начальник полиции, возможны массовые беспорядки. Разгневанный губернатор потребовал от полицмейстера немедленно представить доказательства преступных действий членов городской управы, однако признаков сговора гласных полицмейстеру обнаружить не удалось. Городская управа развесила плакаты с объявлением, что продажа муки приостановлена ввиду исчерпанности запасов [31]. Но эпизод этот очень красноречив: коронная администрация и общественное самоуправление и в условиях войны продолжали давнее соперничество. Заложником в таком противостоянии мог быть только народ.
При ограниченном предложении купить хлеб было сложно, но даже успешная покупка еще не гарантировала успех дела. Представители городской управы не могли своевременно доставлять закупленный хлеб из-за острого дефицита железнодорожных вагонов. На заседании городской думы 26 ноября 1915 г. горячо обсуждалась проблема /70/ доставки закупленной в Ростове-на-Дону пшеницы. Управляющий Юго-Восточной железной дорогой поначалу уверял, что вагоны будут даны, но когда руководители управы показали телеграмму своего уполномоченного о том, что вагонов для доставки пшеницы из Ростова не дают, «местное железнодорожное начальство пожимало плечами и кончилось дело тем, что на последнем заседании у губернатора пришли к заключению, что без подкупа мы вагонов не получим». В итоге уполномоченному пришлось дать «широкие полномочия» (т.е. деньги на подкуп. - М.К), и 40 вагонов пшеницы в Воронеж все-таки прибыли [32]. Столь откровенное проявление коррупции, да еще в условиях войны, наглядно свидетельствовало о подрыве авторитета государственной власти.
В январе 1916 г. воронежский губернатор М.Д. Ершов снова созвал совещание местных руководителей и деловых людей. Предметом обсуждения вновь стали вопросы устранения дефицита продуктов и борьбы с дороговизной, а поводом для созыва телеграмма министра внутренних дел, на сей раз А.Н. Хвостова, отправленная руководителям центральных губерний России 1 января 1916 г. В ней министр сообщал об обеспокоенности монарха разгулом спекуляции на внутреннем рынке. Николай II считал, что действия торговцев и предпринимателей можно расценить как непатриотические. Участники встречи констатировали продолжение роста цен на предметы первой необходимости. Так, в Бобровском уезде пуд пшеничной муки второго сорта стоил до войны 1 руб. 30 коп., теперь его цена поднялась до 3 руб. 50 коп., т.е. более чем в 2 раза, цена пуда подсолнечного масла поднялась с 5 руб. до 8 руб. 80 коп., пуда керосина — с 1 руб. 65 ком. до 2 руб. 60 коп., соли с 35 коп. до 50—55 коп. и т.п. Сильно выросли цены на мясные продукты. Из г. Валуйки сообщали, что «повышение цен распространилось положительно на все предметы потребления, главным же образом чрезмерно повысилась цена на предметы, перевозимые по железной дороге». H.A. Александров сообщил о следующей динамике цен в Воронежском уезде: пшеничная мука первого сорта подорожала с 2 руб. (довоенный уровень) до 3 руб. 80 коп., подсолнечное масло - с 4 до 8 руб., сахар с 16 коп. за фунт до 22-27 коп. [33] Информация аналогичного содержания шла на этот раз из всех уездов.
Как видно из приведенных данных, цены на основные продукты выросли в губернии весьма существенно, в 1.5—2.5 раза. Но правильная оценка тяжести роста цен возможна лишь при сопоставлении их с уровнем доходов населения. В июне 1916г. в составе правительства появилось новое ведомство - Особый комитет для борьбы с дороговизной, который возглавил кн. Н.Л. Оболенский. Он немедленно запросил сведения об изменениях в оплате труда на территории губернии. По полученным канцелярией губернатора данным дневные заработки отдельных категорий работников в Воронеже выглядели следующим образом: землекоп в июне 1914 г. получал 1 руб. 20 коп., а в июле 1916 г. - 3 руб.; кузнец - 1 руб. 40 коп. и 4 руб.; маляр - 1 р. 50 коп. и 3 руб.; печник - 2 руб. и 4 руб.; плотник - 1 руб. 40 коп. и 3 руб.; столяр - 2 руб. и 4 руб.; токарь - 2 руб. и 4 руб.; слесарь - 1 руб. 75 коп. и 4 руб.; чернорабочий / женщина - 65 коп. и 1 руб. 25 коп.; малолетний - 50 коп. и 1 руб. 50 коп. [34] соответственно. По данным Воронежской ремесленной управы в хлебопекарной промышленности до войны заработная плата подручного рабочего составляла 15 руб. в месяц, а в сентябре 1916 г. - 40 руб., мастера - 30 и 75 руб.; булочного мастера - 40 и 100 руб. соответственно. До войны сапожник получал за изготовление пары штиблет 2 руб., а пары сапог - 3 руб., теперь же за пару штиблет он получал 5 руб., а за пару сапог - 6 руб. [35] Как видно, рост заработной платы у этих категорий работников до лета 1916 г., в общем, соответствовал росту цен. Примерно такая же картина наблюдалась (с небольшими колебаниями) и в уездах. Только в Нижнедевицком уезде из-за отсутствия спроса на труд заработки выросли незначительно, примерно на 25-40% (например, у плотника с 1 руб. 20 коп. до 1 руб. 60 коп.) [36].
Очень заметно выросли заработки сельскохозяйственных рабочих. По сообщениям земских управ в середине сентября 1916 г. дневные заработки пешего батрака поднялись за время войны с 60 коп. до 2 руб. 50 коп., конного - с 1 руб. 10 коп. до 5 руб. («в отдельных же случаях, как, например, по Рогачевской волости, цена доходит до /71/ 4 руб. пешему и до 14 руб. конному» [37]. Понятно, что работу еще надо было найти, а в условиях войны сделать это было непросто. Поэтому для многих жителей, но особенно горожан рост дороговизны был крайне обременительным.
Многие участники совещания отметили, что торговцы и предприниматели нередко создавали искусственный дефицит и, пользуясь этим, получали чрезмерные барыши. Видный торговец С.В. Типцев, например, заявил, что необходимо найти способы ограничения подобных сверхприбылей. Я предлагаю, говорил он, «ограничить пользу промышленности и торговли не более как 50%». На удивленные реплики из зала по поводу величины таких доходов Типцев заметил, что «в настоящее время некоторые промышленники берут 300, 400 и даже 500%». Опытный купец хорошо знал положение дел и будучи разумным предпринимателем, предлагал строго наказывать дельцов, готовых, не считаясь с войной, гнаться за бешеной наживой [38].
Оживленный интерес на совещании вызвал вопрос об отношении крестьян к ценам на продовольственном рынке. Вплоть до столыпинских преобразований общинное крестьянство было в массе своей заинтересовано в сохранении низких цен на хлеб. Такое, внешне противоестественное отношение самых массовых производителей зерна к ценообразованию объяснялось натуральным характером экономики общинного крестьянства. Осенью крестьяне должны были погашать разнообразные задолженности по налогам и повинностям, а весной не менее половины из них даже в благополучные годы покупали недостающий для пропитания хлеб. Низкие цены позволяли крестьянам реализовать главную цель их трудовых усилий — обеспечить жизнедеятельность собственных семей [39].
Январское совещание констатировало, что отношение крестьян к ценообразованию за время войны изменилось самым радикальным образом. Целевые установки крестьянской экономики стали прочнее связываться с рыночной конъюнктурой. Главной задачей крестьянина становилось повышение доходности хозяйства. Участвовавший в работе совещания коммерсант И.В. Мещеряков обратил внимание на то, что укрепление материальных возможностей крестьян стало следствием резкого повышения спроса на их продукцию. В мясе, масле, яйцах, молоке и других продуктах нуждаются горожане, армия, многочисленные беженцы. Последних в Воронеже собралось до 80 тыс. В таких условиях у крестьян стали быстро укореняться рыночные подходы. Тяготы военного времени заметно повысили стоимость крестьянского труда. «Теперь крестьянин, который имеет лошадку, зарабатывает 6-7 рублей в день, и таким образом нам от них ждать дешевых цен не приходится» [40]. За этими сетованиями Мещерякова скрывался факт драматического и давнего антагонизма интересов города и деревни. На протяжении десятилетий пореформенного развития низкая доходность земледельческого труда являлась одним из решающих источников накоплений, необходимых для роста молодой российской индустрии. Но чрезвычайные обстоятельства военного времени неожиданно и круто изменили положение дел. Не без доли социального эгоизма крестьянство считало, что оно продуктами обеспечено, а городские потребители теперь расплачивались за долгую экономическую дискриминацию деревни.
До войны и до проведения аграрных реформ большинство воронежских крестьян испытывало острый недостаток денег. Теперь же положение изменилось самым радикальным образом. «Вы, может быть, помните, — горько шутил городской голова Воронежа Г.А. Пуле, — что французский король Генрих IV мечтал о том, чтобы каждый его подданный раз в неделю имел курицу в супе». У нас, сейчас, заявил Пуле, «каждый крестьянин может каждый день кушать не только курицу в супе. Мы слышим, как на базаре крестьянин говорит: не дашь мне за индейку 5 руб., я сам ее дома съем. Значит, он может кушать не только курицу, но и индейку» [41].
Пуле считал, что основную причину продовольственных трудностей горожан и быстрого ухудшения социально-политической ситуации надо искать в просчетах правительства, допустившего расстройство нормального товарооборота [42]. О вреде чрезмерного и при этом избирательного контроля властей говорил и H.A. Александров. «Цены, - подчеркнул он, - повышаются исключительно в городе Воронеже, все регу/72/лируется в городе, и к этому чутко прислушивается деревня». Председатель уездной управы привел колоритный пример: «Не далее как вчера один из священников рассказывал, как он поехал в Усмань, где продавались поросята по три рубля, ему показалось дорого, он поехал в Воронеж, но оказалось, что в Воронеже они 6 рублей, и когда он вернулся, уже этих поросят продавали по 6 рублей» [43].
Участники совещания сочли, что социальную ситуацию осложнила попытка сдерживания цен на продовольственные товары в то время, как цены на промышленные товары ничем не ограничивались. «Не соображаясь ни со стоимостью товара, не соображаясь с теми этапами, которые нужно было пройти, — заявил профессор Воронежского СХИ Н.П. Макаров, - эта такса, нарушившая обычный товарооборот в стране, разрушила более или менее правильную организацию передачи товара» [44]. Крестьяне попросту не желали продавать свою продукцию по фиксированным ценам.
На совещании много говорилось о том, что общее ухудшение экономического положения в губернии парадоксальным образом сочеталось с заметным ростом денежных доходов крестьянства. В одном только Коротоякском уезде (одном из самых малых в губернии) крестьянам за 1.5 года войны было выплачено около 1.5 млн рублей в качестве ежемесячных субсидий за ушедшего на фронт призывника. Такие пособия от казны семьи мобилизованных получали по закону 25 июня 1912 г., в соответствии с которым каждый член семьи мог рассчитывать на денежное пособие в размере стоимости 1 пуда 28 фунтов муки, 10 фунтов пшена, 1 фунта постного масла и 10 фунтов соли, причем это пособие выдавалось не только на членов прямой семьи, но и на отца, мать, деда, бабку, а также братьев и сестер, если эти лица содержались трудом призванного. На детей младше 5 лет пособие выдавалось в половинном размере [45].
Кроме этого, около 1 млн руб. крестьяне сэкономили из-за введения в России с августа 1914 г. запрета на продажу крепких спиртных напитков. Деревня, по многочисленным свидетельствам современников, в те месяцы воины отрезвела , что, естественно, не могло не улучшить ее финансового благополучия. По точному наблюдению современного исследователя, для многих крестьянок военное лихолетье обернулось еще одним парадоксом: в их семьях наступил покой, а возросшие денежные остатки порождали чувство небывалой прежде комфортности. «Как признавались сами солдатки, до войны мужья часто пропивали деньги, одаривая их лишь иногда чаем да шелковым платочком. Теперь же, в военные годы, они сами могли решать, как и куда тратить деньги»... В этих условиях понятными становятся слова одной из солдатских жен, услышанные корреспондентом «Тамбовского земского вестника» в августе 1916г.: «Мы теперь воскресли, свет увидели. Дай, Господи, чтобы война эта подольше прошла» [47]. Конечно, на такое экстравагантное пожелание могла отважиться лишь самолюбивая натура, да и то, видимо, сгоряча. Но сам по себе факт такого настроения очень показателен. Есть основания говорить, считает современный историк, «о налаженной социальной политике государства по отношению к крестьянскому населению в годы Первой мировой войны. В некоторых случаях эти правительственные меры можно даже назвать скорее неразумными затратами, учитывая появление иждивенческих настроений в крестьянской среде» [48]. Почва для таких настроений была и в Воронежской губ [49].
Январское совещание так и не выработало программы борьбы с дефицитами и с ростом спекуляции. В 1916 г. негативные тенденции в экономике губернии продолжали нарастать. Между тем настроения людей вызывали у местных властей растущее беспокойство. О тревожных диспропорциях в материальном положении населения губернии сообщал, например, подполковник П.А. Зякин, помощник начальника губернского жандармского управления по группе северных уездов в донесении начальнику ГЖУ от 26 апреля 1916 г. Касаясь материального положения крестьян, он отмечал «полное, редкое благополучие, выразившееся в том, что местные ссудо-сберегательные кассы вследствие переполнения деньгами не принимают новых вкладов». Согласно данным подполковника, «многие крестьянские семьи, получая по несколько пайков, делают большие сбережения. В уездах Коротоякском, Задонском и Землянском у весьма /73/ многих крестьян стоят скирды хлеба из урожая прошлого года не обмолоченными, что является прямым показателем полного достатка и отсутствия нужды в сбыте хлеба». Но, констатируя значительные денежные накопления крестьянства, подполковник все же уточнил свое суждение о «редком и полном» благополучии деревни: «Дороговизну продуктов крестьяне испытывают далеко не так, как городские обыватели и другие сословия; крестьяне на все продукты, ими обрабатываемые, подняли цены и несут бремя высоких цен только на те продукты в своем обиходе, которые сами не выделывают» [50]. В то же время горожане, особенно малоимущие, отмечал Зякин, испытывают тяжелые лишения.
О том, что сельское население успешнее городского справляется с тяготами военного времени, говорилось в конце 1916 г. на очередной сессии Воронежского губернского земского собрания. Война заставила быстрее искать пути рационализации аграрного производства. Сельские хозяева губернии только в 1916 г. заказали машин почти на 4 млн руб. [51] Одновременно земцы с горечью констатировали, что возникшие во время войны проблемы с товарообменом вызваны плачевным состоянием отечественной обрабатывающей промышленности. «Война, — говорилось в земском докладе, — показала, как бедна Россия, несмотря на громадные природные богатства ее. Небольшие запасы фабрично-заводских продуктов, в значительной части своей заграничного происхождения, быстро были израсходованы, и население оказалось лишенным самых необходимых товаров, вроде кожи, мыла, свечей, сахара, красок, чернил, бумаги, спичек и т.д.» Закончится война, сетовали земские экономисты, «и если жизнь не будет построена по-новому, нагрянут в Россию иностранцы: американцы, англичане и, конечно, немцы. Снова наступит то или иное "засилье", в действительности засилье нашей косности и отсталости... Опять русское сырье высокого качества будет отдано иностранным предприятиям внутри и вне России, а за это русские потребители получат второсортные фабрикаты за тройную цену» [52].